Тень свободы

      — Перестань! — кричал, надрывая горло и прикрывая голову руками мальчишка. Кровь лила из носа, сочилась из левого уха, сопли размазывались по щекам. Он стенал, пытаясь отползти, вымолить прощения, сделать хоть что-то, но лишь барахтался на земле, нелепо дергаясь. Его сломанная глазница уже припухла, глаз заплыл, во рту недоставало зубов — они отламывались и приходилось глотать их раз за разом как он вскрикивал, и те вскрики застревали в ушах на долгие мгновения. — Пожалуйста! — горло обжигало от боли, голова становилась тяжелой. Было страшно.              Но удар пришелся по виску. Раз. Затем еще. И еще. Пока он не затих, обливаясь собственной рвотой. Стоящий над ним парень едва ли успел перевести дыхание — кривил губы от ярости и ненависти. Ударил еще — уже почти труп — затем еще раз. Сердце внутри колотилось так сильно, словно хотело выпрыгнуть.       Мальчишка с отвращением отпихнул ногой тело, замирая на миг, прежде чем обернуться через плечо.       — Живой еще? — осклабился он, облизывая пересохшие губы.       В нескольких метрах от него, пошатываясь, стоял мальчик. Сам поднялся. Его ошалелый, ничего не понимающий взгляд смотрел куда-то сквозь. Его трясло, лицо было залито кровью, тело же изуродовано от побоев так, что бьющееся сердце все еще было настоящим чудом. Или наказанием.       И он приподнял трясущиеся руки, словно готовясь попытаться вновь дать отпор. Глаза, покрасневшие из-за лопнувших капилляров, дергано моргали, зрачки шарили по трупам. Он не понимал. Почему все лежат? Почему не встают? Почему от них остались эти уродливые останки?       — Подраться хочешь? — усмехнулся парень, и серые глаза его вспыхнули тем же огнем, как и в момент, когда он зашел в этот двор.       Но мальчишку вдруг потянуло назад, и он хлопнулся на спину. Его тело мелко сотрясалось от предсмертных судорог, и когда чужая рука перехватила его за ворот рубашки, наотмашь отправив в недалекий путь до стены, то он притих, словно бы наконец отмучился.              — А у тебя крепкие кости, — присев рядом сказал парень, бесцеремонно хватаясь за подбородок, вскидывая искалеченную голову, чтобы взглянуть в лицо. — С зубами что? — Пальцы дернули край губы. — Ахуеть, на месте. Еще и острые… если я тебе их выбью, то можно сделать браслетик на память, — парень хохотнул, однако быстро смолк, понимая, что его не слушают. Сразу же скривил губы от недовольства. — Ладно, слушай, если поизвиняешься передо мной на коленях, то я донесу тебя до врача.       Когда он отнял руку от подбородка, то голова второго безвольно повисла, низко склоняясь. Губы задрожали, слезы в глазах принялись щипать, но из последних сил, еще теплившихся в нем, он молчал. Все, что осталось — ненависть. Такая ярая, что захотелось вцепиться в это вытянутое лицо и бить. Бить до тех пор, пока он сам не сдохнет.       Но руки не поднимались. Ногам уже было холодно. Подземный город был жестоким местом, но никто еще за все девять лет от рождения не бил его так сильно и безжалостно. И все эти люди, которых он знал, пусть и мельком, сейчас беспричинно были мертвы. И он тоже будет. А значит и смысла в этом глупом унижении вовсе не было — никуда он его не понесет. Не поможет. Потому как единственная цель, с которой он явился в эту часть города — убийство.       Хрипя от подступающей крови, он выдавил:       — Иди ты нахуй.       Парень разогнулся так резво, что его ножечки на ремне звякнули. После пары мгновений раздумий он ухватился за темные волосы, стискивая те в кулак, и заставляя поднять голову:       — Как тебя зовут?       В ответ была тишина, оттого парень потянул его за волосы сильнее, заставляя вскрик вырваться из горла.              — Ну?       Через крепко стиснутые зубы раздалось:       — Кай.       Парень отпустил его, и нога тогда влетела в еще детское плечо, пригвоздив мальчишку к стене. Голова с глухим треском ударилась о дерево.       — Меня зовут Кенни, — сказал голос, и рука вновь вцепилась в ворот рубашки, когда Кенни начал идти, волоча за собой тело. — Вырвать твой язык, если ты не сопротивляешься, не доставит мне большого удовольствия…       Это было, кажется, очень давно.       В тот день он остался живой. Должно быть, просто повезло, да и крепкое от природы тело в конечном счете смогло излечиться. И в следующий раз, когда его руки крепко перехватили предплечья сопротивляющегося мальчика, то били уже не его.              — У меня больше нет! У меня больше нет! — визжал ребенок, дергая ногами, пытаясь прикрыться. Но Кенни продолжал бить и каждый удар его был таким сильным, что можно было потерять сознание. Монетки из карманов уже давно выпали — и были-то там сущие гроши.       Кай крепко держал его. Стискивал руки до треска костей. Но думал он не об этом мальчишке и вовсе не о тех деньгах, что достанутся и ему.       — Ладно, отпускай, — через время велел Кенни, и мальчишка в тот же миг слетел на землю, начиная мельтешить всеми четырьмя конечностями, пытаясь уползти. Вдогонку мучитель выписал ему увесистый пендаль и тот подлетел. — В следующий раз взимать буду больше!       Мелкая фигура испарилась за углом мгновенно.       — Видел? — Кенни широко улыбнулся. Удовольствие в его голосе было так много, словно он отжал мешочек монет, а не три заржавелых медяка. И, конечно, дело ведь не в деньгах и том, что они сегодня вечером съедят на эти же деньги.       — Толку? — в ответ буркнул Кай, с пренебрежением отмахиваясь от руки с монетками. Есть хотелось ужасно, да и в прежние годы эти самые монетки были бы настоящим благословением с небес, но сейчас куда больше голода, страха и боли было чувство неутолимой ненависти и отвращения, что ныне Кенни считал за гордость. Оттого и глумливо не придавал значения. — Нужно брать того, у кого карманы золотом набиты. А не этих босяков.       — На гильдию что ль глаз наметил? Неплох ты, ага.       — Зассал, да? — Кай скривил губы в надменной улыбке. Назло.       В глазах Кенни, сквозь привычный оскал, который он старательно удерживал на лице, мелькали черти. От злости и собственного достоинства, что трещало по швам от каждого неправильного взгляда. Всякий раз.       И, замахнувшись, он немедля ударил. Тупая боль волной пробежалась по руке, и голова приятеля дернулась, а бледная кожа над губой вмиг окрасилась в ярко алый. Кай шагнул назад, стискивая зубы.       — Ты еще увидишь, — сказал Кенни, сочась злостью. — Увидишь, как все они, блядь, будут ползать у меня в ногах и умолять меня о милости. Я сотру в порошок половину ебанного Подземного города и если ты, сука, сомневаешься, что я не смогу этого сделать, то, клянусь, я выверну твои конечности так, что до конца своей блядской жизни ты будешь ползти за мной как собака.       В округе была тишина. Слова Кенни прокатились по улочке эхом, разлетевшись по всему Подземного городу, вместе со зловонной дымкой и удушающим смрадом.       Кай повернулся. Глаза его налились кровью, а все старые раны на теле вдруг вспыхнули огнем, наполняя ненавистью и сердце, спрятанное за костьми и плотью, но такое незащищённое от пороков и низменности. И он дернулся, замахиваясь, а затем ударяя.       В конце концов, Кенни, конечно, все равно побеждал. Бил в ответ с такой же злобой и силой, доводя до состояния, когда, порой, дорогого друга приходилось тащить на себе, но он все равно всякий раз его нес. Сначала бил, затем помогал. Раз за разом.       А Кай продолжал до тех пор, пока не терял сознание. Не оттого, что питал крохотную надежду случайно убить в этой драке, а оттого, что никогда он не будет страшиться этого самого Кенни. Потому как хуже всех невзгод и черни этой жизни, было страшное чувство возвышающейся над тобой тени того, кому никогда не сможешь дать отпор. В чьих руках ты будешь лишь дрожащей птицей, не способной вырваться на свободу. Тем, кто будет всегда слабее, а оттого раз за разом будет обречен терять все, что хотел бы получить.       Потому что он отберет. Кенни заберет все.       — Мало тебе, мудак? — скаля окровавленные зубы, уточнил Кенни. Он поднялся, отряхивая одежду от пыли и глядя сверху вниз на мальчишку, припавшего спиной к кривому заборчику. — Вижу мало.       И, замахнувшись ногой, ударил. Ботинок влетел прямиком в лицо и Кай хлопнулся на бок, теряя на пару мгновений связь с реальностью. Пространство вокруг зарябило, принялось коверкаться, а в голове взрывались искры.       Но его незамедлительно подняли на ноги, притягивая и закидывая руку на плечо.       — Ты мне по гроб жизнью обязан, — добавил Кенни, прежде чем поволочить его в сторону старых надстроек. Там и приходилось жить эти полгода. Теперь уже вдвоём — Кай сирота, ну а Кенни просто так захотел.              Казалось, рядом с Кенни ему доставалось все — и еда, и кров, и тумаки. Лучшего и пожелать было нельзя. Уж точно не в Подземном городе, где за покровительство и мало-мальски приятное существование готовы были вставать на четвереньки. Кай не был готов, оттого и дружба их была одной лишь борьбой — и Кенни постоянно побеждал.              Может если он наконец сдастся, засунув поглубже гордость и все прочее, то Кенни утратит к нему всякий интерес? Кто ж знал. Но в том коротком унижении спасения не будет. Да и нужно ли было такое спасение?              Ледяная вода плеснулась в лицо. Рубашка тут же взмокла, заставляя продрогнуть. Кай скривился, потянувшись руками к лицу, размазывая кровь и грязь.       — На, — следом прилетела чистая тряпка. — Жрать будешь? Я принесу.       Не дожидаясь ответа, он ушел, чтобы вернуться спустя несколько секунд и усесться рядом. Все, что было, он отдаст Каю, а сам потерпит, чтобы купить на вырученные деньги чего-нибудь свежего и уж тогда наесться самому.       Сдерживая болезненный кашель Кай надменно ухмыльнулся, награждая снисходительным взглядом:       — Я, по-твоему, должен есть холодное?       — То, что заветрилось, я и так убрал.       — Нет, так не пойдет. Хочу горячее.       — Ты… — Кенни выпучился, скривив губы и нервно переводя взгляд на еду в своих руках. — Если решил повыебываться, то хуй угадал. Огонь разводить не стану.       Кай мягкими движениями прошелся тканью по собственному лицу, стирая остатки крови, но так и не принимая предложенную еду. Делая вид, что в комнате кроме него вовсе никого и нет, он расстегивал намокшую рубашку, игнорируя звереющий взгляд Кенни. Тот был буйным, но Кай и впрямь его совсем не боялся. Потому что это все, что у него оставалось. А раз это единственное, что Кенни контролировать в нем не мог, то и пользовался этим Кай всякий раз.       В один момент Кенни вдруг дернулся с места, поднимаясь на ноги. Его громоздкий, явно недовольный топот заставлял шаткие стены сотрясаться, пока тот прошествовал из одного угла в другой, чтобы приволочь самодельную жаровню из кирпичей. Пыхтя от злости и исторгая все больше брани, он натолкал внутрь ободранные куски древесины, старой ткани, а затем поджег. Теплый свет заполонил небольшое пространство, принимаясь греть.       Вновь садясь рядом, Кенни намеренно изобразил злорадную услужливость:       — Ну, а теперь? Дом согрет, еда горячая, может, тебе еще передернуть, чтобы ебло попроще сделал?       Кай, конечно, удосужился на еще более едкую гримасу, чуть приподнимая руки, изувеченные от ударов:       — Только с ширинкой помоги.       Кенни оскалился, прежде чем хохотнуть. Он никому бы не спустил подобные выпады — он был сильным и знал об этом, потому каждый, кто дышал в сторону Кенни не так, как ему бы хотелось, очень быстро об этом жалел.              Все, кроме него.              — Сейчас я тебе, блядь, помогу! — с угрозой пообещал Кенни, беря на вооружение разогретую еду. Кай насмешливо повел носом за мгновенье до того, как его захватили в крепкую хватку. Мальчишки перепихивались, сдавленно гогоча от детского озорства и короткого забытья, в котором и не существовало грязного и жестокого Подземного города, за пределами этой старой, согретой огнем пристройки. Да и они сами — просто дети.       Но это, конечно, все неправда.       С годами становилось только хуже. Кенни рос, а вместе с тем его жестокость стирала все больше границ — он с остервенением что-то искал, выборочно уничтожая людей или целые семьи, разрывая на части солдат из военной полиции. Что было его целью, он никогда не рассказывал и никогда не посвящал своего самолично сделанного друга в собственные планы. Лишь повторял, что кто-то крупно перед ним виноват, и когда придет время, то этот кто-то заплатит очень высокую цену. И удушье от Кенни порой становилось невыносимым — чем старше он становился, тем крепче и сильнее было его тело, а он все лучше знал, как этим пользоваться.       Избежать лап Кенни выходило лишь в одном месте, и в доме утех Кай пропадал часами. Сделаться мужчиной ему пришлось рано — в тринадцать он уже был высок и хорошо слажен, из миловидного ребенка он очень быстро обратился в красивого юношу. Женщины его любили, и он никогда им не отказывал — лишь бы задержаться подольше внутри этих стен, что отгораживали его от заклятого друга. Но ни стены, ни ласковые девушки не могли заполонить его голову достаточно, чтобы выместить оттуда Кенни. И от злости скрипели зубы.       Так он быстро прослыл таскуном, которого ненавидели не только за легкий доступ в закрытую часть борделя, но и за близость к Кенни. Впрочем, близость эта сделала из Кая всего лишь безликую тень, следующую повсюду за Кенни. Сделала из него что-то настолько невразумительное, что и он и вся его жалкая жизнь были лишь темным пятном за спиной «друга».       — Красивые украшения, — мурлыкал обычно он, не стягивая с лица хищную ухмылку, с которой свыкся настолько, что совсем позабыл, как улыбался по-другому. Женщинам это нравилось, а Кенни раздражало. — Но на красивой шее и медная цепь преобразится в ювелирное изделие…       Девушка раскраснелась, кокетливо взмахивая накрашенными ресницами. Под глазом у нее синела гематома — попала под горячую руку недовольному клиенту. Тусклые волосы, сильно осекшиеся и жесткие, распались по плечам, но она очень ловко откидывала те назад, распространяя дешевый парфюмерный запах.       — Нравится? — с надеждой спросила Анадея. Имя, конечно, ненастоящее, данное лишь в стенах данного заведения, однако настоящее Кай давно уже позабыл. Он никогда не бил прекрасных созданий любви, но для него они не значили ничего, совсем так же, как и жженая пыль, слетающая с поверхности на улицы Подземного города. — Я долго их выбирала… Пришлось повозиться, — Анадея игриво улыбнулась. — Некоторые никак не хотели влезать.       Она изогнула губы, перехватывая его бледные пальцы, замершие у ее шеи, чтобы медленно сопроводить их ниже, проводя меж грудей, затем к пупку, минуя участок нежной, влажной кожи — ее взгляд все темнел, становясь жадным и хищным.       — Разве тебя не ждет клиент? — послышалось за спиной, и Анадея грациозно отплыла в сторону, пряча свой испуг за непроницаемым выражением лица.       — Я развлекаю гостя, — отозвалась девушка, откидывая длинные волосы назад, поправляя подол своего тонкого платья.       — Гости здесь только те, кто платит, — в ответ раздался голос. — Иди уже, тебя заждались.              Анадея мигом растворилась. Кай же натянул на лицо выражение повыразительнее, прежде чем повернуть голову — тут же наткнулся на взгляд серых, тусклых глаз. Как же отвратительно сильно она была на него похожа.       — Извини, денег нет.       Девушка никогда не реагировала на злые шутки. Ее лицо оставалось непроницаемым, а взгляд таким, словно видела она насквозь. Жутко порой.              — Если бы с тебя можно было что-то взять, — отозвалась Кушель с пренебрежением, которое чувствовалось лишь в ее голосе. — Пойдем, угощу конфетами.       И, не дожидаясь ответа, она пошла вдоль по коридору, не оборачиваясь и зная, что за ней последуют. Зашла в комнату, оставляя дверь открытой, и села на стул у небольшого столика — там, рядом с маслом и баночкой из-под пудры стояло блюдце. Кай знал, зачем Кушель звала его, но никогда не упоминал этого вслух. Захлопнул за собой дверь и медленно прошествовал к стулу, сверкая глазами.       — А я думал, будет зефир, — усаживаясь и наигранно расстроенно поджимая губы, отозвался он.       — Зефир я уже съела.       Кай подцепил карамельку:       — А мне зубы ломай.       Кушель усмехнулась, незамедлительно переходя к тому, что хотела узнать с самого начала:       — Как там Кенни?       Кай растянул губы в привычном оскале. Подумал немного, прежде чем сказать:       — Лучше всех.       Оба замолчали. То, что у Кенни есть старшая сестра Кай узнал совершенно случайно — сам Кенни слишком тщательно пытался скрыть тот факт, что работает Кушель в борделе. Будет плохо — и для него, и для самой Кушель. Но как же все-таки мерзко.       — Больше ничего не расскажешь? — она первой прервала тишину.              Кай вновь взглянул на нее, обводя взглядом красивое, аккуратное лицо. Что еще он мог ей сказать? Она хотела правды?              — Большего ты знать и не захочешь.       Кушель не переменилась в лице. Но глаза ее сделались печальными — она помнила Кенни не таким. А затем раздался стук в дверь, на который незамедлительно она отозвалась:       — Это ко мне.       — Мы не договорили.       — Мне не нужны проблемы.       Кай понял. Поднялся, говоря:       — Отсядь.       Кушель скривила губы.       — Зачем?       — Неправдоподобно выходит — я остался с девушкой в комнате наедине, а она все еще в одежде.       Глаза Кушель подкатились, однако она послушно поднялась, отходя в темный угол. Кай мог бы этого не делать — ему было все равно. Но глядя на ее уставшее лицо он прекрасно знал, что такой жизни она не хотела. И ложиться под мужиков — тоже не хотела. Может, он провел в этом доме слишком много времени, чтобы начать испытывать легкую жалость к девушкам, а может оттого, что рабская жизнь этих женщин до скрежета зубов напоминала ему его собственную?       Открывая дверь, он лоб в лоб столкнулся с клиентом — приземистым, совершенно невыразительным мужчиной. Тот был напыжен:       — Сейчас моя очередь!       Кай отозвался достаточно просто:       — Тебя неверно проинформировали. Девушка сегодня занята.       Мужчина потемнел лицом. Насупил брови, выпрямился сильнее — хотел казаться внушительнее.       — Я уже оплатил вход, — сказал он. — Я договаривался с М…       Кай вскинул руку и легким движением отпихнул незнакомца, — тот впечатался спиной в стену, — а затем плотно закрыл за собой дверь, выходя в коридор. При тусклом свете от далеких подставок со свечками высокая фигура парня рябила, отдаваясь громоздкой тенью на полу. Если требовалось применять силу, то Кай немедленно сделает это, даже если проиграет. Было в этом своего рода удовольствие — иметь власть благодаря силе. С годами, правда, обращалось это удовольствие в жестокость.       Блеск от ножа сверкнул короткой, но режущей глаз вспышкой. Лицо мужчины вытянулось. Он так и не смог шелохнуться, стоя на месте, когда лезвие с характерным звуком прорубило дерево, входя на половину в стену — незнакомец успел лишь приподняться на носочках, почувствовав резь на коже меж ног. От страха крик боли застрял где-то в горле, и он выпучил глаза.       — Сейчас пойдешь обратно и, если спросят, скажешь, что сегодня закончил раньше положенного, — хриплый низкий голос проникал куда-то глубже, чем ушные раковины. — Если не устраивает, то, конечно, заходи, —острые зубы, казалось, могли бы прямо сейчас найти его горло и перекусить напополам. — Будешь вместо шлюхи отрабатывать.       Увидев в глазах понимание, Кай запустил руку в чужой карман, вынимая оттуда монеты, а после отпуская клиента. Тот поспешил покинуть коридор, оборачиваясь так резво, словно если будет смотреть, то его не догонят.              Возвращаясь в комнату, Кай думал о том, что все это ему на руку. Закрывая дверь на щеколду и впериваясь взглядом в криво сбитые деревянные палки, он чувствовал ее за своей спиной. Все эти годы Кай яростно желал убить Кенни — так, чтобы видеть в его глазах боль. Вместе с тем, так же часто он думал и о том, что Кушель он тоже убьет.       Она не была плохой или хорошей. Иногда была добра к нему, пусть и характер у нее скверный, а глаза холодные, но все это не делало из нее ни друга, ни врага. Она была сестрой Кенни, в этом, пожалуй, и заключалась вся причина. Только так он смог отплатить ему той же монетой. Только убив ее мог бы доставить Кенни больше боли.       Но горло все равно сдавило.       Кай повернулся наконец, натягивая на губы улыбку:       — Считай, твой постоялец отсеялся.       Кушель вышла из тени. Она не выражала ни радости, ни горя. Кай полагал дело было в том, что за годы этого унизительного труда ей просто сделалось все равно. Он не знал, что испытывал на этот счет — ни братьев, ни сестер у него не было, и как испытывают сочувствие к ним он тоже не знал. Оттого и не мог судить, что на самом деле испытывал к Кушель.       — Тебе стало грустно? — прямо спросил он.       Кушель всегда по-особенному кривила губы:       — Совсем нет.       Тогда Кай хитро улыбнулся, доставая из кармана маленькие блестящие предметы:       — Наверняка звон монеток, которые ты так и не получила, рвут на части твою душу. Но не переживай, я возмещу убытки в полном размере.              — Мне не нужны твои подачки, — гордости у Кушель было хоть отбавляй. Она повела носом, выказывая то, что выше этого. Затем уточнила: — откуда они у тебя?       — Своровал, конечно, — отозвался Кай. — Точно не возьмешь? Можешь заложить их. Если повезет — покроешь неделю работы. Если нет — окупится этот один доходяга.       Девушки в доме утех были вынуждены платить много больше половины суммы, что приносила им работа. В качестве платы за кров и еду.       И эти серьги были красивыми. Кушель знала, что Кай не боялся подворовывать даже там, где правила гильдия, оттого и серьги эти могли принести ей много монет. И когда он подошел ближе, чтобы дать ей их рассмотреть, она все же потянулась рукой, чтобы взять. Но Кай вдруг приподнял руку выше — вместе с тем приподнимая брови и задорно улыбаясь.       — Глупые шутки, — отозвалась Кушель, делая шаг к нему, но рука его вдруг поднялась еще выше. Тогда она вновь шагнула вперед — он назад. — Перестань.       А он делал вид, словно бы не понимал в чем дело. И от глупости этой, потемневшее лицо Кушель вдруг просветлело. Она улыбнулась еще раз, пытаясь дотянуться до злосчастных украшений.              Кай прицокнул языком, искренне улыбаясь:       — Может, встанешь на стульчик…       — А ну отдай!       У Кушель была самая добрая улыбка, которую ему доводилось видеть. В ответ на это он и сам утратил привычную маску на своем лице — такую лживую, что самому тошно. И рука его, заведенная за спину, сомкнулась на рукоятке ножа. Пальцы дрожали.       Он вспорет ей горло, а затем пригвоздит к стене. Он выдавит ее омерзительные серые глаза, чтобы больше никогда не видеть этого стального цвета. Сначала у нее, затем у Кенни. Только в таком порядке.       Кушель не заслуживала смерти, но он хотел убить ее и от мысли о том, с каким лицом Кенни будет созерцать ее остывающее тело, Кай испытывал странного рода удовольствие, от которого хотелось выть. Глаза его сверкнули на миг огнем, а затем вдруг в них не осталось даже прежнего озорства.       И он отдал ей серьги, улыбнулся шире, глуша в груди клокочущее чувство. А затем достал те монеты, что отобрал пару минут назад:       — Забирай.       У него ничего не осталось. Это все, что было, теперь лежало на столе у Кушель. Все, до паршивого медяка.       — Я не могу это взять.       Конечно, ей нужно было это взять.       — Кушель, — ответил ей Кай, привычно преобразуюсь в шарнирную куклу, совершенно полую внутри. — Этот парень вряд ли еще раз захочет тебя посетить, а ты и так работаешь паршиво, чтобы хоть сколько-то возместить такую потерю в своем бюджете.       Девушка сразу же подкатила глаза. Чтобы выпутаться из этого рабства, ей требовалась непосильная сумма, которую за всю свою жизнь она так и не сможет наскрести. И она никогда не просила Кенни о том, чтобы он попытался выкупить ее. Она вообще его ни о чем не просила, и в те короткие встречи, когда он вспоминал о ней, она вряд ли поинтересуется чем-то большим, чем его самочувствие. Ее младший любимый брат уже вырос и, смотря на него, Кушель с горечью понимала, что вся его невинность и детская искренность преобразовались в что-то по-настоящему ужасное. Он превращался в чудовище — от него пахло кровью, а оскал больше напоминал животный, нежели человеческий. Он погряз в своей ненависти, а она теперь осталась совсем одна в этой душной, маленькой комнате. Порой от страха и одиночества ее брали жуткие приступы удушья — с ними она не могла справиться. Потому что ей никто не поможет.       А Каю в какой-то момент показалось, что они с Кушель близки. Не как мужчина и женщина, или брат и сестра. Нет, они были близки в своем загнанном состоянии перед Кенни — оба неспособные выпутаться, но все еще продолжающие бездействовать по какой-то причине. Одиночество на миг отступало — Кушель была очень теплой, почти по-матерински. И ему было ее жаль.       В окно врезался камень — стекло сразу же задребезжало. В этих маленьких комнатах, с покосившимся потолком, для проветривания были выделены лишь застекленные узкие щели высоко над полом.       — Это Кенни, — констатировала Кушель. Сразу же за звуком ее голоса за стеной послышался скрип, а затем длинные пальцы мелькнули тенью за стеклом, прося открыть оконце.       Кай дернул щеколду, и рама приотворилась.       — Так и знал, что ты здесь! — первые слова, что произнес Кенни, пытаясь пролезть в узкое отверстие. Он вытянул руку, прося о помощи, и Кай, конечно, помог. Грузное тело Кенни свалилось на пол, заставив стулья коротко подпрыгнуть. Поднимаясь, он быстрым движением отправил всколоченные волосы назад, обращаясь первым делом не к сестре: — самого шлюхаться не заманало? Я тебя обыскался.       Они перепихнулись локтями в знак приветствия. Затем Кенни повернулся к Кушель, почти нежно улыбаясь:       — А я тут тебе кое-что принес.       Он вытащил несколько свертков, в которых, должно быть, лежали свежие продукты.       — На базаре ни черта нет. Говорят, перебои с поставкой — на поверхности опять проблемы. Куда ж нам до них? Жрать скоро будет нечего, а у них, сука, проблемы… Слышал, да? — Кенни обернулся к другу. — Титаны там у них. Разведчики, видите ли, хотят больше денег, а в городах эпидемия. Да что б они все там сдохли!       Затем, вспомнив вдруг, что они здесь не вдвоем, вновь повернулся к Кушель:       — Но ты не думай об этом. Скоро дела пойдут в гору, — пообещал он, подумав, что спорол лишнего. Сразу же решил разрядить ситуацию: — ты не поверишь, что недавно случилось! — На лице у Кенни возникло выражение полное восторга и полубезумного счастья: — в общем, сперли мы недавно у полиции УПМ…       И Кенни пустился в эмоциональный рассказ о том, с какой изощренностью, не так давно, вдвоем они облапошили полицию. На самом деле о таких делах говорить не стоило — и про полицию, и про гильдию. Но Кенни рассказывал во всех подробностях, и Кушель посмеивалась время от времени от его вечно вылетающей изо рта брани и неуместных шуток.       — …и вот пролетаем мы над базаром, а он мне такой «я сейчас блевать начну». А я ему такой: «братан, какого хера? Я не брал с собой ведро!», и тут он зеленеет и такой бр-бр-бр, — Кенни вскидывает руки к земле, показательно имитируя звуки рвоты. — И все это валится на головы торгашам! Ха! Прикинь — точно в цель! Да еще и так много! Ты че жрал-то?! — Махнув в сторону Кая, который вместо ответа пытался сохранить лицо, Кенни залился потоком слез из-за смеха, вновь оборачиваясь к Кушель. — А на той неделе…       Это могло продолжаться бесконечно — Кушель посмеивалась, Кай прятал улыбку, а Кенни все вещал без умолку о всяких глупостях, что они делали, попутно пришпиливая парочку людей и вскрывая им глотки. Но это, конечно, лишь мелочи жизни — небольшие обстоятельства, которые происходили. Они были неотвратимы — мертвые мужчины, женщины и дети. Кенни их убивал — Кай не знал почему, но ему было все равно. В конце концов, все это они делали вместе — плечом к плечу.       Но все заканчивалось в момент, когда Кенни изменялся. Вспоминал что-то, кажется. Тогда он затихал на несколько мгновений, а затем постоянно куда-то спешил — куда подальше. В тот момент он, о чем-то вспомнив, вдруг поднялся:       — Уходим, — велел он.       Кай сидел рядом с Кушель, ломая зубы о предоставленную карамель. И он совсем не ожидал, что Кенни перемкнет на глазах у сестры — в ее присутствии он старательно сдерживался.       — Не закончишь рассказывать? — в глаза у Кая, как, впрочем, и всегда, страха не было.       Кенни осклабился:       — Ты меня не услышал?       Кай не знал, что подумает Кушель. Он не пытался доказать никому, кроме Кенни, то, насколько сильно ему было плевать на угрозы. И он, несомненно, признается — не начинай он распускать язык, то и получал бы куда меньше. Но в таком случае Кенни просто убьет его, потому что ему станет скучно.       — Нет, я останусь, — твёрдо заявил Кай, сохраняя намеренное спокойствие. А затем, подливая масла в огонь для одного лишь Кенни, добавил: — из вас двоих предпочту компанию Кушель. Скоротать вечер с ней будет куда приятнее, чем с тобой.       Возникла давящая тишина.       И тогда Кенни ударил — так резко, что Кушель едва ли успела пригнуться, сразу же отскакивая в сторону.       — Прекрати! — рыкнула она.       Но тот словно впадал в неистовство — с силой ударил раз, а затем второй. Кай тогда влетел в пол с грохотом, ударяясь головой о деревянные палки, чувствуя, как закладывает уши. Кенни налетел на него, усаживаясь сверху, придавливая весом к полу, хватаясь за ворот его рубашки и стискивая до боли зубы от влаги в глазах.       — Сука неблагодарная! — взревел он, наобум выкидывая руку вбок и сдирая с худенькой шторки, что делила комнату, подхват. Кай тогда успел каким-то чудом вывернуться, но тугая веревка нагнала его шею и крепко стянулась. Его глаза расширились, и он забарахтался, пытаясь вырваться.       — Кенни! — пыталась вразумить Кушель. — Довольно!       Но Кенни стискивал все сильнее, от ярости не помня самого себя:       — Кинуть меня решил?! — надрываясь то ли от клокочущей злости, то ли от слез, гремел он. — Это ведь я! Я! Я был тем, кто вытащил тебя! Из того, сука, бомжатника! Ты, блядь, ничтожество! Это всегда был я! Этим ты мне отплатил?! Кто бы ты был без меня?! Кем бы ты был?! Да тебя б семеро в жопу ебали, если бы не я! Слышишь?.. Я тебя…       Кушель с коротким вздохом отшатнулась, когда услышала с каким глухим стуком прилетает в челюсть Кенни. В момент до того, как он оторвался от земли и с оглушающим грохотом врезался в противоположную стену, оставляя в той внушительную вмятину. И он скатился, ударившись головой так сильно, что непонятное выражение боли и счастья застыло на его лице.              — Ты с кем, сука, разговариваешь?       Звук чужого, хриплого голоса прокатился по комнате заполоняющей волной. Кай тогда поднялся — след от веревки остался на его шее кроваво-красной полосой, влажной и глубокой. В темноте комнаты он показался настолько громоздким, что лицо Кушель вдруг переменилось. От страха за Кенни внутри все сжалось.       Он шагнул вперед — так решительно, словно все закончится именно здесь. Кенни не собирался вставать, лишь лежал на том же месте с полной счастья улыбкой.       Воздух в комнате завибрировал, сделался до удушья тяжелым, словно вовсе и не воздухом был, а тягучей патокой, что заполоняла легкие, грозя смертью. Но подойти он так и не смог — стеной перед ним возникла Кушель.              И, опустив на нее взгляд, Кай ощутил странную смесь разочарования и недоумения — в руке у нее был нож. Тупой и маленький, местами заржавелый, но смертоносный в руках той, кто, несомненно, ударит.       — Брата моего не трогай, — сказала она тогда, глядя своими тусклыми серебристо-серыми глазами. И читалась в них такая непоколебимость, что сделалось вдруг так мерзко.              Кай замер — растерянный и настоящий. Спустя пару мгновений, не найдя ничего, кроме тяжелого кома в горле, развернулся, направляясь к двери и дергая ее так, что щеколда отлетела куда-то вбок.       Вдогонку ему гремело:       — Стоять! Вернись!       Но он все шел, преодолевая коридор. Стены и двери сделались размытыми, перед глазами все плыло. Пальцы дрожали, в голове бушевало так много. И хотелось ему вернуться туда, и жалел он о том, что в конце концов так и не смог убить ее сегодня. В груди ныло, но он все шел, пытаясь дышать — как назло получалось с трудом. Врезался плечом в угол, в уголках глаз защипало, но он упорно брел, хоть и кренило его куда-то вбок. Влетел в какую-то дверь, ухватился руками за перила, а затем хлопнулся на ступеньки — сел, закрывая глаза и прижимая лоб к прохладной стене. Где-то там играла музыка из зала, смеялись девушки и говорили мужчины — и все это давило, сжималось на шее похлеще той веревки.       Кто-то проходил мимо, а кто-то пытался узнать, все ли в порядке. Нет, с ним все в полном порядке, лишь временная боль от ударов. Но скоро пройдет. Заживет. Все будет нормально.       — Мне сейчас не нужна женщина, — глухо отозвался Кай, не терпя того, что его трогают за плечо. Не поворачивался, продолжая устало прикрывать глаза и контролировать свое дыхание.       — А если женщина-врач? — ее голос доходил до ушей сквозь пелену, но он все еще слышал, каким красивым он был.       — Ты мне ничем не поможешь.       Она хохотнула, и чьи-то теплые пальцы ухватились за его подбородок. Кай был не в настроении, а слабый запах алкоголя от нее доводил его до тошноты, но, чувствуя ее приближение, он лишь нахмурился, пытаясь сфокусировать взгляд, и до ушей донесся мягкий перезвон украшений на ее одеждах.       Он пытался вспомнить — не видел ли ее раньше. Наверняка видел и точно знает, но додумать так и не успел, когда горячий язык прошелся по полоске треснувшей кожи на щеке, куда бил Кенни, слизывая кровь.              — Что это ты…       — Тс-с, у меня нет ткани, чтобы обработать раны.       Кай сконфузился вдруг, неожиданно для самого себя краснея от проявленной заботы, и часто заморгал, пытаясь согнать пелену с глаз — но как ни старался, все не мог. Видел лишь расплывчатое пятно напротив. Да и такое небрежное отношение к чужой крови — здесь, в Подземном городе — было почти безумным.       — Мы знакомы? — спросил тогда он. Она не могла быть так добра к нему без причин. У него ведь даже не было сейчас в карманах денег.       — Я танцую в зале, — ответила она. — И твое лицо обязательно бы запомнила. Но если ты частенько бываешь в таком состоянии, — мягко рассмеялась она, — то вряд ли бы запомнил мое.       Он все еще не мог разглядеть ее лица, но думал о том, что этот голос он не смог бы забыть, даже если бы слышал его в шумном, полном людей и музыке зале. В голове пульсировало — она сказала ему что-то еще, но он не расслышал — и когда ее руки снова потянулись к его лицу, то Кай немедля сменился.              — Иди-ка прочь, — бросил он, грубо отдергивая ее тонкие запястья. Разозлился. Кем он был, чтобы женщина из борделя так заботливо относилась к нему за просто так? Разве он представлял из себя хоть что-то? Избитый, жалкий на вид и совершенно без денег в карманах — он выглядел как тот, с кого нечего было взять. Был ли он дураком, чтобы повестись на нежность проститутки? Нет, конечно, нет. В Подземном городе никто не был добр просто так. Особенно к нему.       А она все, кажется, поняла. После паузы ответила:       — Сдался ты мне, — ласково промурлыкала она. — Совестливая я просто. Умрешь ведь, если уйду.       Ему вдруг стало так стыдно перед ней за грубость. Бледные уши покраснели, и он спешно отвернулся.       — Я же сказал — уходи!       Она вдруг рассмеялась. Низкий, бархатный смех заполонил собой небольшой лестничный пролет, лаская его раскрасневшиеся уши так, что мальчишка залился еще большей краской, чувствуя себя полным дураком. О Кенни он вдруг позабыл.              — Ты что же, женщин боишься? — поддразнила она.       Лицо Кая перекосилось. Метнув раскрасневшийся взгляд, он резко и решительно поднялся на ноги, делая шаг вниз, чтобы уйти:       — Я? Женщин?..       И ее чудная фигурка вмиг перевернулась вверх ногами — пропустив ступеньку, Кай кубарем покатился вниз по лестнице. Будучи грузным и длинным, каждый удар его широких плеч по многострадальным доскам отдавался непозволительно громко, заставляя и стены, и лестницу, и даже пол первого этажа заходить ходуном.       Девушка разогнулась, от ужаса распахивая глаза и бросаясь вслед за ним, пытаясь поймать. У предпоследних ступеней ей это удалось — она вцепилась в него мертвой хваткой, смягчая последний удар. Каким-то образом, будучи совсем уж хрупкой на вид, она даже не скривилась.       Кай расшиб себе бровь, зато в глазах прояснилось.       — Ты в порядке?              Он моргнул, фокусируя взгляд. Уставился на нее, даже не пытаясь встать. Взгляд ее темных глаз, подведенных тенями, что тянулись к вискам словно стрелки, с беспокойством осматривал его. Лицо наполовину было скрыто полупрозрачной тканью — темно-синей, такой же, как и все ее одежды, что нежно позвякивали из-за множества украшений у подолов. И впрямь танцовщица из зала.       — У тебя тут… все в крови…       Он чувствовал ее теплые пальцы. Светлые волосы кончиками мазнули у щеки, когда она помогала ему приподняться, чтобы сесть. Кай весь одеревенел, сделался растерянным, пытался заставить себя сделать хоть что-то, но совсем не знал, что ей сказать. Она была такой заботливой. А он нагрубил ей.       Девушка распрямилась вдруг, но, вместо того чтобы уйти, замерла на короткий миг, размышляя, а затем, запустив руку под самую нижнюю юбку, наметила край и, приложив усилия, оторвала. Затем вновь присела возле него, намереваясь перевязать шею — кожа там была лопнувшей, уже местами побагровела, а кровь все лила и лила, укатываясь за ворот рубашки.       Когда она протянула руки, держа этот синий отрезок ткани, то Кай чуть дернулся, позабывшись. Напоминал он тогда забитую собаку, не раз получавшую от хозяина.       — Я перевяжу, — пообещала ему Камиль.       И затянула на шее узелок.       Кай поднял глаза, всматриваясь в нее и боясь найти подвох. Все не могло быть так просто. Но он повелся.       — Так все-таки женщина-врач…       Она улыбнулась — под тканью на ее лице он мог лишь видеть очертания. Но ее глаза блестели прожигающим блеском.       — Жаль, что тебе было необходимо хорошенько приложиться головой, чтобы сменить гнев на милость, — сказала Камиль, прежде чем вспорхнуть на ступеньку выше. Ткани платья трепыхались у ее бледной кожи, словно завороженные своей хозяйкой, а украшения издавали приятный звон, когда она покачивала бедрами. И горячая слюна заполонила рот так быстро, что Каю пришлось мотнуть головой, чтобы сбросить эту странную пелену. — Но, если встретимся еще, и ты начнешь мне грубить, — она выдержала паузу и ее глаза по-кошачьи вытянулись, — то спущу тебя с лестницы.       Кай оскалился, делая попытку встать, но его голова все еще ужасно кружилась.       — Сегодня я… — он отвел взгляд, не зная, как и сказать, как объяснить свое не лучшее состояние перед ней. Неосознанно потянулся рукой к волосам, чтобы сделаться хоть немного симпатичнее. И, понимая, что сказать ему на самом деле-то и нечего, он лишь произнес, обещая: — в следующий раз узнаешь, что… спустить меня с лестницы не так-то уж просто… — последние слова он пробормотал себе под нос, смущаясь собственной попытки выглядеть лучше.       Камиль не без издевки бросила:       — Да?       А затем легко поднялась вверх по лестнице, на прощание у самой двери обернувшись, прежде чем скрыться.       Приятное чувство после нее быстро превратилось в не дающую покоя жадность, что проросла корнями куда-то очень глубоко, наделяя все прошлые обиды и стремления новым, непроглядно темным чувством. Тогда и Кенни вдруг сделался еще более невыносимым — ненависть к нему превратилась в разъедающий мозги яд. Хуже, чем прежде. Потому как, если прежде Кай не имел ничего, что можно было бы у него отнять, кроме уже утерянной свободы, то теперь мир перевернулся и к прежним страхам добавились новые.              В ту ночь, когда Кенни изрядно напился, Кай был полон решимости. Вытащив его из паба и взгромоздив на свое плечо, он тащил его через улицы. Тот болтался, напевая скабрезные песни и дразня прохожих — те предпочитали шарахаться куда подальше.       — Э! — крикнул он. Кай не сразу понял, что полиции. — Вы! Суки!       Те, конечно, услышали. Кай дернул тело Кенни на себя, меняя направление. Ему это не понравилось и пьяное озорство очень быстро обратилось в гнев:       — Нет! Стой! Куда мы? Пойдем-ка к ним!       Но его все равно тащили прочь. Кенни буйствовал до тех пор, пока его не отправили посидеть у старых обломков. Сам он встать едва ли мог, поэтому немного подергавшись успокоился.       — Я их еще найду, — пообещал он, неизвестно кому. — Я их всех, блядь, найду. Здесь, а потом… там… Ни в одной половой щели они не спрячутся.       Кай сел рядом. Кенни все бормотал и бормотал, но о его ненависти к полиции было известно уже давно. Никто здесь, в Подземном городе, не питал добрых чувств к людям, носившим эмблемы, но Кенни отчего-то ненавидел их всем сердцем.       — Знаешь, что? — спросил вдруг он, после невнятных угроз себе под нос.       — Что?       Кенни с раздражением потер лицо. Задумался о чем-то.       — Я найду способ отправится на поверхность. Вылезем отсюда, а потом… от столицы камня на камне не останется, — заскрежетал он, полный злобы, затем вдруг скалясь в улыбке: — все как мы и хотели, помнишь? Там, наверху, у этих богачей дохера денег. Мы вытряхнем их карманы до единого, а потом… потом все, что душе захочется. Без ебанного короля, ебанной военной полиции и ебанных законов… Мы. Вместе.       Затаив дыхание, он ждал его реакции. Прекрасно понимал, — Кенни не был глуп, пусть местами безумен, но не глуп, — что дружба их — искусственная имитация. Понимал, но верить в это не хотел. И каждый день его одолевал страх, о котором рассказать он никому и никогда не сможет — в голове его, в далеком уголке, поселилась страшная мысль не о том, что он убьет его, но о том, что развернется и уйдет. Ведь все это время он был рядом — пусть удерживаемый силой, удерживаемый маниакальной привязанностью — но он был единственным, кто оставался рядом с ним в этой затяжной войне, которую вел Кенни. Его единственный соратник, единственный близкий друг и единственный, такой же близкий враг.       — Вместе, да, — отозвался Кай, даря холодную улыбку и страшный блеск в глазах. Кенни видел. Да и пьян он был едва-едва — притворялся.       Кенни был молод, глуп, и сердце его от ненависти иногда заходилось страшными приступами — за сестру, за чокнутого деда, за мать и отца, за самого себя. Но ярость от притеснения его семьи преобразовалась в цель. Ярость же от ревности, панического страха и глубокой привязанности преобразовалась лишь в жестокие оковы. Если бы их история началась по-другому, то ни один из них не сделался бы тем, кем в конце концов они стали.       — Я все думал, — негромко сказал Кенни, после тишины, — о том дне, когда мы… когда встретились.       Губы Кая едва заметно скривились. Ему не приходилось думать — тот день вертелся в его голове все эти годы.       — И я никогда не просил у тебя прощения.       Вокруг было тихо — они сидели совсем одни. В воздухе, как и обычно, тянуло смрадом и нечистотами. Посреди этих руин две фигуры выглядели естественно, словно часть общего антуража. Словно и не люди вовсе — каменные, разбитые останки от того, что когда-то существовало.       Кенни низко опустил голову. Никогда ни перед кем не просил он прощения — за все плохое, что совершил. Но ему сказал:       — Ты ведь… как брат мне.       Лицо Кая не менялось и слово это… что за мерзость? Как он смел говорить ему такое?       — …вот ведь судьба, да? Убить хотел, а все равно не убил, — горечь его слов отражалась на лице больной улыбкой. — Я, блядь, столько раз думал… если бы не мой дед. Сука, подох, так половины и не сказав… Про всю эту хрень! Про блядского короля!       Кай слышал много раз, каким чокнутым был дедушка Кенни. Оттого и все эти лживые речи сейчас — лживое раскаяние — были для него ничем большим, как пустые россказни. Кенни ведь и сам был чокнутым. Причем здесь король? Причем здесь он?              Они сидели близко друг к другу, оттого, сжав рукоятку ножа покрепче, Кай повел рукой за спину Кенни.       — Я ведь тогда не случайно пришел. Я ведь их всех убил, чтобы больше никто не знал, — он перешел вдруг на шепот, пряча лицо в широкие ладони. — Их не должно существовать. Никто не должен знать об этом. Никто.       — Знать о чем? — не понял тогда Кай, пытаясь разобрать весь тот бред, что шептал Кенни, словно в припадке.       И после затишья, парень приподнял все же голову. Губы его тряслись, словно он едва справлялся с паникой, думая о том, чего будет стоить ему досказать эту тайну. И все же он произнес:       — Я ж только от деда узнал… Думал всё: какого черта я по уши в дерьме с самого рождения? Какого черта моя сестра в шлюхи заделалась? Родиться в Подземном городе уже приговор. Хуже и быть не могло, а потом старикан, помирая, набрался храбрости, чтоб все выложить, — Кенни перевел взгляд на чужое лицо. — Сказал мне, что вся моя семья — все поголовно — королю сделались неугодными из-за какой-то херни, связанной с, блядь, титанами. Сто лет эти сучьи дети, просиживающие свои задницы на троне в столице — суки, которые обрекли нас всех на эту жизнь — даже не вспоминают о том, что сделали.       Кай молчал. Ушам своим не верил. Думал, что Кенни, должно быть, окончательно сошел с ума. Но тот продолжал:       — Дед сказал, что король боится таких, как я, поэтому и сплавил гнить под землей, думая, что никого уже не осталось… Но я-то все еще могу… И я сделаю это — убью короля собственными руками. Я очищу свою фамилию и всем, кто будет после меня, надеюсь, будет житься свободнее…       — Какую еще фамилию? — не своим голосом спросил Кай.       — Мою фамилию. Доставшуюся мне от рождения — фамилия, из-за которой я вынужден жить, как ебаная собака. И из-за которой в Подземном городе мне никто не ровня, — он невесело ухмыльнулся. — И награда и наказание. Всем нам, Аккерманам, не повезло.       Кровь отхлынула от лица Кая, сделав его почти пепельным. В голову все било треклятыми отголосками этого слова — Аккерман. Встало все вдруг на свои места. Грудная клетка заполонилась чем-то едким — оказалось, все было в пустую. Дело ведь не в том, что Кенни всегда был на шаг впереди или в том, что Кай недостаточно упорно трудился. Все оказалось до отвратительного просто — от рождения Кенни досталось больше, чем ему. И вся эта сила, непомерная мощь и сокрушительное могущество теперь вдруг стали объяснимыми — Кенни был тем, кто имел право бить, а Кай был тем, кому не по силам дать отпор. Потому что право за сильным.       — …и вот, — продолжал Кенни, вдыхая побольше воздуха. В глазах все щипало — то ли от правды, которую он наконец кому-то доверил, то ли от горечи. Ведь ему никогда не хотелось воевать со всем миром, но, по каким-то причинам, именно он родился с отметиной врага для человечества. И, будучи совсем молодым юношей, он все еще испытывал острый страх — ему нужен был кто-нибудь, на чье плечо он мог бы опереться. Ему нужен был кто-то, кто пошел бы в бой плечом к плечу с ним. И этот единственный человек сейчас сидел с ним рядом.       Окончательно расчувствовавшись, Кенни до боли стиснул зубы, чтобы не разрыдаться в голос, а затем ткнулся носом в чужую шею, пряча лицо:       — Не хотел я так! — его стенания звучали глухо, обдавая кожу Кая горячим дыханием и капельками влаги. — Клянусь тебе, я не хотел!       Кай не шевелился. На лице вдруг вырисовалась тень, а рука, заведенная за спину Кенни все не могла шелохнуться. Если он убьет его сейчас, то путы, наконец, ослабнут. Если он убьет его, то навсегда останется свободен. И фигура Кенни больше никогда не будет нависать над ним, словно в затяжном кошмарном сне — если он убьет и Кушель, то Аккерманы перестанут существовать. С ними исчезнет и эта страшная сила — такая же страшная, как и сила титанов перед людьми, там, на поверхности.       Кай думал — если убьет Кенни, то все его страхи исчезнут. Просто потому, что больше никто не сможет взять его за горло. И он больше не будет чей-то безликой тенью — наконец он будет самим собой. Каю казалось, что руки Кенни простираются не только ведь над ним одним, но и над всеми, кто мог бы быть ему дорог. Поэтому следовало его убить.       Но рука слабла, словно мышцы отказывали. Острие упиралось в спину парня прямо меж лопаток и стоило только надавить, чтобы все закончилось. А он не мог. Скривился весь, пальцы задрожали — как тогда с Кушель. Неужели он был таким жалким? Убивал множество раз, но его убить все не может.       Затем Кай поднялся — Кенни запоздало приподнял голову с покрасневшими глазами, не понимая в чем дело. Но ему протягивали руку:       — Идем.       — Куда? — не понял он, послушно принимая помощь, вставая и закидывая руку на плечо.       — Спать уложу, — отозвался Кай, начиная идти и слегка поводя головой, ощущая липкость на коже. — Может, умою. У тебя вся рожа в соплях. Моя шея тоже.       Кенни гаркнул от смеха, чувствуя, что хмель все же немного ударил его по голове, и с доверием опустил голову на плечо, почти засыпая на ходу.       В тот же вечер, шагая по улице, Кай перебирал в голове все мысли, что могли бы его оправдать. В конечном счете решил сойтись с самим собой на том, что нужно подождать еще — только ради поверхности. Конечно, ради поверхности.       Он не собирался отказываться от такой возможности, правда решив, что Камиль он прихватит с собой. Кенни так ничего не сказал о Кушель — ни слова о том, что будет с ней дальше. Кай отчего-то думал, что он вытащит ее, хотя думать о Кенни, как о способном на благие дела, он не мог, однако Кушель ведь была его сестрой. Впрочем, не было столь важно, что там решит Кенни. Насчет Камиль Кай решил все давно — отправятся они на поверхность или же нет. В первом случае он просто выкрадет ее, а во втором возьмет в долг у гильдии, чтобы выкупить. Пусть сумма была непомерной, он совсем не сомневался. Да и мог ли он вообще считаться мужчиной, если даже дорогую сердцу девушку защитить не может?       И от этих мыслей он чувствовал себя не таким раздосадованным, как прежде. Проходя через зал, он даже коротко поздоровался с вечно пьяным Грегори у стойки. Затем, поднимаясь по лестнице, пропустил вперед девушку, которая с радостью его поблагодарила, прежде чем унестись.       Остановившись возле нужной двери, постучал. Здесь, в этой комнате, он пропадал уже несколько месяцев, поэтому в большинстве случаев постоянные клиенты исчезали, однако он все же никогда не врывался, предварительно не уведомив о том, что пришел.       Дверь открылась моментально — он не успел опустить руку. Правда вместо Камиль на пороге стояла Кушель. Она была бледноватой, но в остальном такой же, как и прежде. В последние полгода они предпочитали избегать друг друга — он даже не знал, что Кушель каким-то образом подружилась с Камиль.       — Что ты тут делаешь? — вопрос последовал быстрее, чем девушка успела что-то сказать. Она загородила собой проход, словно не желала впускать.       — Ничего, — отозвалась Кушель, продолжая придерживать дверь полуприкрытой. Сказала: — тут кое-что случилось…       Их отношения уже были испорчены. Кай не услышал, что голос Кушель сегодня слегка подрагивал, и не подумал о том, что та навещала Камиль только из-за него одного. Поэтому он вскинул руку, кладя ладонь на деревянную крышку и толкая от себя. Девушке сразу же пришлось разжать пальцы на двери, и та распахнулась полностью. Ее отодвинули в сторону — Кушель словно вросла в землю.       Когда Кай вошел, то уставился в сторону, с которой раздавались тихие всхлипы. Глаза его остекленели. Он замер, глядя на Камиль — она свернулась на кровати, плечи ее мелко сотрясались, пока лицо было спрятано в сгибе локтя, прижатое к матрасу, а вся постель была в чем-то измазана. Она дрожала, подтягивая ноги к животу, поскуливая словно раненое животное и то смешивалось с ее тихим плачем. Рядом, на тумбочке, лежала горстка монет.       Ноги сделались ватными. Он медленно обошел кровать, опускаясь на колени, и рука его метнулась к ее плечу, но затормозила, так и не коснувшись кожи. Все здесь — и постель, и она сама — было измазано в темных пятнах засыхающей крови. И он побоялся вдруг напугать ее еще сильнее, оттого не трогал.       — Камиль… — позвал он, и голос его прозвучал так сдавленно, словно через удавку. От этого звука она зарыдала еще сильнее. Кушель все еще стояла у дверей, потому ей он сказал: — уходи.       Та задержалась лишь на пару мгновений — хотела предложить свою помощь. Однако быстро поняла, что он не примет даже этого, и, не говоря ничего, вышла, закрывая за собой дверь.       И тогда Камиль, едва совладая с собой, попыталась приподняться, страшась стыда от своей изувеченности. Ее глаза пугливо забегали по краю кровати, боясь взглянуть на него и увидеть выражение отвращения на лице. Но это было совсем не так. Он видел ее растекшиеся темные тени, кровь на губе и тянущуюся синеватую полосу, пролегающую на горбинке носа. Он видел измазанные в крови ноги, рваную ткань, что теперь ничего не прикрывала, и эти деньги, которые она получила. И он знал, как обращаются с девушками в борделях — их могли бить, унижать, принуждать к тому, что калечило их самым невообразимым образом. И за все это можно было откупиться — пока женщина жива, с клиентов не взимали ровным счетом ничего.       И виноватым за это все отчего-то он чувствовал только себя.       В долгое мгновение, терзавшее ее сердце, Камиль из последних сил бросилась к нему на шею, крепко сжимая в объятьях и пряча лицо в сгиб шеи, заходясь плачем. Она вся тряслась от боли, но уже не от страха, зная, что за ним ей нечего бояться — до тех пор, пока он любит ее. И в подтверждение тому его сильные руки коснулись ее спины, пытаясь успокоить. Тогда-то ей стало чуточку легче. Он не бросит ее. Он был единственным, кто мог гарантировать ей освобождение из этого места — пожалуй, это было причиной, по которой Камиль любила его немного сильнее, чем могла бы.       — Камиль, — позвал он снова и ее сердце испуганно подпрыгнуло к горлу, когда его холодные пальцы аккуратно поддели ее подбородок. Но его взгляд был нежным, как и касания. Он спросил: — скажи, кто это сделал?       Ее язык онемел. От собственных чувств она не сдержала поток слез, и это непременно заставило его сделаться еще более ласковым — бледные пальцы смахнули слезинки и теперь он уже просил:       — Камиль, назови только имя.       И она, конечно, назвала, предупредив, что тот человек из гильдии. Но это не имело значения — его лицо очень быстро приобрело тени, а глаза страшный блеск, который Камиль никогда еще не видела. Она могла бы поклясться, что зрачки его вдруг сузились. И ей стало страшно и спокойно в один и тот же миг.              — Не уходи, — попросила она.       Но он не послушал, лишь узнав, не требуется ли ей врач. А затем велел оставаться в комнате, заверив, что больше никто не придет. Все внутри клокотало от гнева так, что он на мгновения забывал собственное имя.       В конечном счете все сводилось к тому, что ему требовалось ее защитить. Это было вынужденно, но в то же время совершенно естественно для него — решать любую проблему жестоким способом. И он не думал о том, насколько тяжелы его поступки — это вообще не имело значения, когда речь шла о ней. Потому что никому нельзя было ее трогать.       И все, кто совершат обратное, сначала ответят перед ним.       В сгустившейся темноте блестящие жестоким блеском золотисто-желтые глаза совсем не походили на человеческие. Потемневшие до такой степени, что зрачок, казалось, сделался вертикальным, они не выражали ничего, в то же время горя холодной яростью.       Этот человек появился из ниоткуда. Один из членов полиции сразу же вскинул руку с пистолетом — в сторону окна, где расположился незнакомец. Не будь здесь так мало света они бы смогли разглядеть черты.       — Ты еще кто? — грубо поинтересовался один из мужчин — здесь их было достаточно. — Руки поднимай, чтобы я их видел. Иначе стреляю.       В ответ никто, конечно, руки не поднял. Глаза, с вытянутыми уголками, совершенно хищные, сузились сильнее, словно угроза пришлась не по душе.       — Я сказал — руки подними! — он начинал нервничать. Несмотря на то, что все его коллеги стояли за спиной, он все еще ощущал на себе странный груз из-за того, что был единственным, кто держал это на мушке. — Какого черта тебе надо?!       По какой-то причине полицейский понял, что чужие брови опустились.       — Я здесь с предложением.       — С каким еще предложением? — проскрежетал мужчина.       — От которого, очевидно, невозможно отказаться, — ответил голос. И в момент до того, как полицейский разразился новым непониманием, в воздух взметнулось нечто — несколько ребят поспешили отойти, принимая объект за самовзрывающийся модуль, однако на стол приземлился один лишь мешочек. Совершенно обычный, маленький.       Все еще держа пистолет на изготовке, мужчина коротко кивнул, прося хоть кого-нибудь взглянуть, что внутри, пока сам выдавил нервную улыбку, говорящую о том, что весь этот спектакль начинал ему надоедать:       — Даже интересно, что может предложить мерзость из Подземного города полиции, — сказал он едко, не скрывая тот факт, что незнакомца уже успел раскусить. Понять было не сложно — хотя бы по глазам. — Что там, а? На ваши фокусы с крашеными камнями я уже насмотрелся…       «Крашеные камни» из Подземного города были, на самом деле, огромной проблемой — множество людей платили баснословные деньги за ничего не стоящие подделки. Впрочем, это уже дела гильдии и ювелиров. Мужчина, должно быть, что-то напутал — в любом случае, что могло быть в мешочке?       Однако, ему все равно ответили:       — Здесь камни настоящие, уверяю.       И он недоверчиво нахмурился, метая взгляд в сторону своего коллеги, что все не мог расправиться с веревочкой:       — Ворованные, что ли? Ты ради этого сюда…       Договорить он не смог. Сбоку, так и не совладав с самим собой, молодой мужчина издал короткий звук — смесь приступа ужаса и боли. Он отшатнулся, хватаясь за рот, пытаясь заглушить вскрик, но глаза его сразу же покраснели.              Держащий пистолет член полиции был первым, кто прервал момент гнетущей тишины, и голос его подпрыгивал вверх-вниз, когда он вскрикнул:       — Что это?! Что за херня?! — Его рука затряслась.       — Предложение обмена.       — Какого, блядь, обмена?! — Его лицо скривилось в гримасе злобы, и он незамедлительно дернул большим пальцем курок, желая сделать то, что обещал, дабы пресечь эту попытку шантажа. А затем прогремел выстрел.       Голова разлетелась на мелкие куски, оставляя на стенах кровавую кашицу. Пистолет выпал из руки, а секундой позже и безголовое тело рухнуло на пол. Десяток раскрытых от ошеломления глаз уставились в сторону стрелявшего.       — Ты зачем?.. — послышалось от кого-то совсем тихое.              Находясь вне себя от горя и отчаяния, солдат, выстреливший в своего товарища, истошно выкрикнул, надеясь, что его поймут:       — У меня жена! Маленькая дочь! Ей и двух лет нет!       Он обернулся, судорожно хватаясь пальцами за стол и не сдерживая горячие слезы. Его руки тряслись, когда он все же осмелился протянуть руку, чтобы взять маленький, уже чуть посиневший пальчик, на котором поблескивало обручальное кольцо. Он сам надевал его на руку своей жены и помнил каждый завиток золотого узора, каждую полосочку на подушечке ее пальца:       — Это ее… — он захлебнулся, прикусывая язык и плечи его содрогнулись.       Не все из них здесь были женаты. И не все из них здесь любили своих жен. Однако, в независимости от того, каждый пытался сберечь семью, что у него была. И чтобы сделать это, многие члены военной полиции упрятывали матерей, детей и жен куда подальше на время смутных дел в стране. И никто из посторонних не мог знать, где именно они находились — квартир в городах было так много, что, заглядывая в каждую, можно было потратить не один месяц.       Один из полицейских на негнущихся ногах подошел поближе к столу, со страхом глядя туда и боясь обнаружить знакомое украшение на безымянном пальце. К горлу подкатил такой ком, что он едва смог сделать вдох. Отводя взгляд, он нервным движением потер лицо. В голову закралась очень страшная мысль — предатель среди них. И те, кому были дороги их семьи, как один подумали об одном и том же.              — Они живые?       — А кто станет предлагать мертвецов?       Мужчина стиснул зубы, оборачиваясь на своих товарищей. Совсем молодые потупили взгляд, а те, кто постарше умудрялись сохранять остатки здравомыслия — и все же там читались нерешительность и испуг. В конце концов, они не могли бездумно соглашаться или отказываться, хоть и прямое доказательство правдивости действий сейчас лежало на столе. Они все еще были солдатами на службе.       Тогда полицейский решился на еще один вопрос:       — На кого работаешь?       В голосе, что звучал от незнакомца, как ни странно, не было ни намека на эмоцию — даже насмешливой желчи и то там не находилось. Однако после последовавшего вопроса человек вдруг резко поднялся, в глазах заблестело раздражение, словно все это — лишь трата времени. И когда в темноте, недосягаемой для света свечей, но под льющимся из открытого окна холодным светом луны, вырисовалась фигура, прикрытая плащом, каждый из членов полиции потускнел лишь сильнее.       — И дети и женщины живы. Никто еще не умирал от отрезанного пальца, — пренебрежительно отозвался голос. — Все остальное — не ваше дело.       — Что ты хочешь?       — Чтобы вы сложили оружие и бежали.       Наступила тишина. Они вновь переглянулись, находя в глазах друг друга одно лишь непонимание. Это называлось дезертирство и за подобное существовало наказание куда хуже, чем суд.              — И все? Просто… убежать? Это цена за свободу? Звучит как уловка, — сказал один из мужчин. — Ты ведь знаешь, кто глава специального отряда полиции? Он нас всех перебьет…       — Тц, зачем ты это говоришь?..       — А что, не так? Мы все покойники, если побежим.              — По-твоему лучше самому выжить, а их в расход?              Они вновь все замолчали, пускаясь в тяжелые раздумья и глуша в груди горечь. Никто не мог и предположить, что все могло обернуться таким образом. И не все здесь, конечно, желали выполнять условие, рискуя своими жизнями. Это было ясно с самого начала.       — Поклянись, — прозвучал один из голосов, — что живыми будут. Целыми.              Желтые глаза по-странному мелькнули, после чего фигура уж слишком просто переместилась на подоконник, загромождая широкими плечами всякий свет от луны. В прорези губ, что растянулись в широкой, страшной улыбке, мелькнули острые зубы:       — Слово даю.       И ткань одежд зашуршала, когда огромная тень скользнула в окно и исчезла, оставляя после себя заряженный воздух. Вслед за этим послышались первые выстрелы.              

***

             В стенах госпиталя всегда, казалось, было тихо. Выкрашенные в белый стены насквозь пропахли смесью йода, спирта и карболовой кислоты, что лилась здесь рекой, заглушая запах крови раненых солдат. А каждый шаг, даже самый тихий, гулом разносился по стенам, нарушая покой этого неуютного, гнусно пахнущего места.       Выставленные в ряд кровати из давно пошарканного металла отделялись друг от друга худенькими белыми простынями, крепившимися на веревки, такие же хиленькие. Рядом стоящие белые тумбочки на колесиках служили подставками для ваты — на случай, если рана откроется вновь, а местной медсестры не окажется рядом.       У Конни отнималось плечо. Сейчас, должно быть, было часа четыре утра или что-то вроде того — точно он не знал. Часов не было. Он пытался задремать, потому прикрывал глаза, но у него совсем ничего не получалось. И, услышав негромкий шелест, он приподнял веки, настороженно пытаясь вглядеться в темноту. Спустя пару мгновений из-за светлой перегородки вырисовалось темное пятно и, заметив, что тут не спят, оно подошло ближе.       — Почему не спишь?       Конни выдохнул, узнавая голос.              — Да я… не спится чего-то.       Он услышал шелест ткани, прежде чем Кейр подошла чуть ближе, опуская взгляд на видящую седьмой сон Сашу. Солдат в этот раз потрепали как никогда — коек на всех не хватало. Тех, кто был в состоянии соображать и маломальски двигаться отправляли на раскладные спальники на полу. Те же, кого доставили в тяжелом состоянии, корчились на белых простынях — Нильс лежал совсем рядом, а выделенное место для Кейр пустовало.       — Куда ходила? — поинтересовался Конни шепотом. Саша так и уснула на его плече из-за узости кровати, но вряд ли ее разбудило бы сейчас хоть что-то.       Кейр села на самый край, оборачиваясь вполоборота и отвечая:       — В туалет.       Конни кивнул. Подумал вдруг, что ему совсем все равно, где она была, даже если и не в туалете вовсе. Даже если уходила куда-то далеко, или была совсем рядом. На душе было спокойно.       Кейр сидела к нему спиной, но даже не вздрогнула, когда его пальцы коснулись задней части шеи. Повернула голову, заметив, как поблескивает темная жидкость на подушечках пальцев.       — У тебя опять кровь идет, — совсем тихо сказал Конни, глядя на свою руку.       — Ерунда, — Кейр небрежно перехватила пальцы Спрингера и, совсем не надавливая, стерла собственную кровь, позже вытирая руку о ткань темной одежды. — Спи.       Саша засопела ему прямо в ухо, во сне чуть подергивая рукой.              — Не могу, — признался Конни. — Боюсь уснуть. Вдруг случится еще одна атака. Капитан Леви ранен. Саша и Жан тоже. У нас только Микаса на ногах. Вдруг я не проснусь. Вдруг помочь не смогу.              Конни прервал сам себя, тяжело вздыхая. Стены госпиталя давили похлеще, чем голова Саши на плече. И Саша… руку вывихнула. Кому-то требовалось ей помогать, и он просто боялся, что и того сделать не сможет.       — Тот… тот человек из полиции даже капитана потрепал, а что насчет нас, Кейр? — он говорил совсем тихо, словно боялся, что кто-то услышит. — Если он нападет, то в одиночку всех нас здесь и… Если явится…              Он снова замолчал. Говорил ей все это, но побоялся расплакаться. Страх был слишком велик и давил на горло так, что в уголках глаз щипало. Кажется, умереть в пасти титана было бы не так страшно, как сидеть, ожидая нападения от людей.       Кейр молчала долгую паузу, глядя на напряженное лицо Конни, что все прятал свои глаза. Затем посмотрела на спящую Сашу. Задумалась о чем-то.       — Все в порядке будет.       Конни подумал, что ослышался. Поднял свои большие, блестящие глаза.       — Никто не придет, — пообещала она.       Он отчего-то не захотел задать ни один вопрос. Поверил, глядя ей в глаза. Конни всегда верил Кейр. Может потому, что она так часто уделяла ему внимание, зная, что это совершенно бессмысленно — учить разведчика борьбе с людьми. А может потому, что у них не было лишних разговоров — Конни, забываясь порой, нес полную чушь, а она просто молчала, без пререканий подчиняясь его капризному желанию поиграть с ножами. Словно ребенок. Он ведь и был ребенком.       — Спи, — вновь сказала Кейр, поднимаясь.       — А ты?       Кейр вытянула скомканное одеяло из-под ног Саши и укрыла их двоих.       — Проверю как дела у остальных.       — Вернешься?       — Вернусь.       Он почувствовал, как ее прохладная рука подтянула край одеяла чуть выше, прикрывая его второе плечо. Как же сильно от нее пахло кровью и разило морозящим холодом, словно в самом страшном детском сне — липким от пробивающего пота, жутким от страшных, тихих звуков из темных уголков комнаты и таким же кромешным, как и ощущение, что под твоей кроватью прячется монстр. Но Конни ничего не спросил, послушно закрывая глаза и чувствуя на себе ее взгляд. Заснул так легко, потому что за ним никто не придет. Потому что ему так пообещала Кейр.       Она отошла в сторону. Хотела вернуться в постель, чтобы дождаться утра, но вместо того пошла к выходу, стараясь не тревожить сон раненных. Вышла на улицу, и мертвенная тишина госпиталя сменилась на полный жизни мир — солдаты мельтешили, выполняя указания. Скоро рассвет.       Здание госпиталя располагалось практически у самой центральной площади — здесь же были и въездные главные ворота. Их уже плотно закрыли на все засовы, а в башенках виднелись фигуры дозорных, что зорко следили за ситуацией, вооружившись даже взрывающимися копьями. Ждали нападения.       Кейр обошла фонтан, скорее инстинктивно уходя в более темные места — на улице была ночь, но небо вдалеке пылало ярко алым. То был огонь от пожара, но далекого от разведкорпуса. И все же в воздухе ощущался горелый привкус.       Среди мелькающих фигур солдат быстро вырисовалась и Ханджи — стояла там, рядом с воротами, отдавая распоряжения и следя за ситуацией. Наверняка не спала уже больше суток. Рядом с ней виднелась и другая, знакомая фигура.       Кейр замерла на месте, не зная, стоит ли ей идти. Корила себя, конечно, за все что случилось с момента, как смогла вновь соображать. Думала, что следует сделать, и что ему сказать, — а сказать и сделать нужно было многое. Да вот только как? Никто ведь еще никогда ее не…       Ханджи вдруг обернулась, замечая за спиной Леви два горящих желтых глаза:       — Ты чего там стоишь? — крикнула она, призывая подойти.       Лицо Кейр на мгновенье исказилось из-за неловкости ситуации, но затем к ней обернулся и Леви. Тогда-то Кейр скованно сделала пару шагов вперед, но вновь застыла на месте — все еще там, в непроглядной тьме от здания. Мозги тут же зашевелились, начиная усиленно подбирать варианты для разговора, но, как-то и бывало, от чрезмерной мозговой активности Кейр сильно тормозила. Потому встала, как вкопанная, наткнувшись на ледяной взгляд серых глаз.       — Почему не в госпитале? — спросила Ханджи. За ее спиной Моблит что-то спешно объяснял небольшой группе солдат.       — Я в порядке, — голос у Кейр был сам не свой. — Как нога?..       Леви все смотрел на нее. Взгляд нечитаемый, а лицо непроницаемое:       — Нормально, — отозвался он. — Как голова?              — Нормально, — тупо повторила Кейр.              Ханджи смотрела на них переводя взгляд то туда, то сюда — у одного трещина в кости, а у другой насквозь пробит затылок.              Кейр открыла было рот, пытаясь добавить что-то еще, но замолчала. Леви вдумчиво смотрел — видел лишь глаза в тени и смутный силуэт — и молчал, а она делалась лишь темнее, словно дело и не в ночи вовсе. Вспомнила вдруг — словно по голове ударили — его бледное лицо, и успокоившийся клокот в груди забился с новой силой. Вспомнила нож, что мелькнул в момент, когда был занесен над его спиной, и зубы сами по себе сомкнулись сильнее. Плоть на ее руке теперь была срезана до кости и туго перебинтована на несколько раз — до сих пор жгло болью. Но не эта боль взывала к чему-то далекому, такому страшному и темному в глуби ее груди, что в голове пульсировало. Било так, что она забывала на мгновение даже собственное имя.       А Леви все смотрел.       Думал, что слишком уж загнал себя глупыми мыслями, но, должно быть, именно из-за них совсем потерял рассудок, когда, смотря в эту тень, и видя два желтых, полных тоски глаза, словно у собаки, ждущей, когда хозяин похлопает по ноге и разрешит подойти ближе, не мог сообразить — что он видел. Мозг его сам вырисовывал знакомые очертания, но они были так малы, словно и глядел-то он на… ребенка. Маленького, едва ли достающего до его бедра, но с такими же золотисто-желтыми глазами. Но быть того не могло… не сходилось. Просто похожи.       И в этой затянувшейся паузе где-то далеко полыхал огонь. До ушей Ханджи, кажется, доходил треск древесины, шарканье ног о еще горячий пепел, крики… Вместе с тем воздух наполнился чем-то тревожным, словно высокие ноты колокола, попеременно бьющие по ее ушным перепонкам. Она перевела напряженный взгляд на Леви, — тот самый взгляд, — но он даже не взглянул на нее. Красные отблески касались лишь его затылка, прося обернуться, но он все смотрел туда, в тьму. И Ханджи взглянула. Она долго не спала и оттого ли, не видя ничего кроме чужих, горящих страшным блеском глаз, она позабыла как выглядит человеческое тело. В этом не было ничего человеческого, а та фигура — огромная, заполоняющая собой все и сотканная с одной лишь тени — человеку не принадлежала. Там стояло чудовище.       Смотря в одну и ту же тьму, видели там совершенно разное.       Но все оборвалось даже резко, когда Кейр сделала шаг ближе и ее бледное лицо мелькнуло под светом луны с примесью красного. Она смотрела лишь на Леви.              — Спасибо, что донес.       Сказать «спасибо» было слишком важно. Леви тащил ее до самого госпиталя на руках, пока Кейр пыталась совладать с собственным ускользающим сознанием, но это не значит, что она не помнила.       Капитан моргнул. Картинка исчезла, на смену тому ему пришлось приподнять подбородок, чтобы поймать взгляд тех же золотисто-желтых глаз. Все не мог отделаться от этих странных мыслей, но неужели бы он, будь оно действительно так, не понял бы все сразу?       — Так что насчет снаряжения? — голос Ханджи пронзил пространство так же стремительно и некстати, как и кость, застрявшая в горле. — Парочка ружей нам бы не помешала.       Долгую секунду Леви продолжал вглядываться в Кейр, прежде чем оторвать от нее взгляд и повернуть голову в сторону временного командующего. Посмотрел как-то странно, однако Ханджи не сожалела о том, что вмешалась.       — Поищем, — отозвался Леви, прежде чем жестом подозвать нескольких солдат. Те послушно направились в его сторону. Капитан же двинулся прочь, замирая на короткий миг — хотел попросить ее подождать пока он вернется. Чтобы никуда не уходила и не думала, что разговор окончен. Но, подумав, сказал: — никуда сегодня не ввязывайся.       Кейр в ответ хотела предложить ему свою помощь, оттого сразу же, конечно, шагнула следом, словно привязанная.       — Кейр, — голос Ханджи заставил затормозить. — Поможешь? Это быстро.       Они взглянули друг на друга. Слишком долго вглядывались, словно выискивая что-то там, за темнотой зрачка. Кейр была все так же Кейр — остальное было страшной иллюзией. И она кивнула ей — так же, как и прежде.       Но оборачиваясь и чувствуя ее за спиной, Ханджи с далеким отголоском тревожного звона осознала, что то чувство никуда не делось.