Тень свободы

      Колкие снежинки взметнулись с земли и, гонимые холодным ветерком, словно по волшебству оказались где-то под одеждой. Весна близилась, но с погодой все еще дела обстояли плохо — для разведчиков так точно. Мало кто здесь, наверху, любил зиму, но может для того, кто двадцать шесть лет провел в душном Подземном городе холод ощущался куда приятнее?       — Походу пружине кранты, — крикнул разведчик сверху, высунув голову из небольшого оконца. Даже с высоты третьего этажа можно было слышать, как громко он шмыгает носом из-за холода. — Я дергаю, а затвор не двигается…       Кейр стояла внизу, задрав голову, но выражая полнейший скепсис всем речам дежурящего солдата. Какой затвор? Какая пружина?       В конце концов разведчик просто скинул сверху ружье и то с металлическим щелчком упало в бледные ладони. Кейр недовольно сузила глаза.       — Принесешь другое? — крикнул он, потирая замершие руки. Кейр оставила вопрос без ответа и, закинув оружие на плечо, — то повисло на пошарканном ремешке, — пошла прочь, по пути ловя еще одно негодное ружье от соседнего поста.       — Почистите лучше!       В ответ вновь тишина. Кейр побрела обратно в здание, слыша, как за спиной звякает друг о друга металл. Не этим ей хотелось заниматься ранним утром, но если бы хоть кто-то спрашивал ее о том, чего она хочет, то и жизнь стала бы чересчур хорошей. А такого не бывает.       Распахнув дверь, она вошла. В просторном помещении трудились солдаты — отскрёбывали найденные ружья и, по возможности, чинили. Все, что сейчас оставалось до того, как пройдет официальная коронация Хистории — обороняться. Там, за воротами разведкорпуса, ожидал ныне не только Кенни, но и угрюмая куча людей, чья злость обострялась не одним лишь бедственным положением. Винить во всем разведку сделалось даже популярным среди простого населения — они нам, разведчики эти, и от домов камней не оставили, и внутри стен неразбериху создали, и титаны нас жрут тоже по их вине. Да и давно бы пора всех их распустить и отдать под суд — чтобы жить спокойно не мешали.       — Еще ружья отказали? — в голосе Моблита сквозило почти что отчаянием. Он отложил тряпку, которой прочищал ствол ружья, и его глаза раздосадовано уставились на плечо Кейр.       Та была явно не в духе, но, стоит признать, сегодня на удивление покладистой.       — А что со вторым?       Кейр сдернула с плеча ружье и придирчиво его оглядела, предварительно отдав то, которое просили почистить, в руки Бернера. Сама она знала лишь как стрелять и куда вталкивать пули — и то в тех огнестрелах, что носили с собой члены полиции. Стоит сказать, что обычные ружья были довольно сложными в своем устройстве — там потяни, здесь закрой, затем понадейся, что чего-нибудь не отвалится, а потом уже стреляй. Откуда же тогда в полиции такое современное оборудование?       — Затвор… или что там… не работает у него, — ее негромкие слова выходили даже яростными, словно сейчас она починит это самое ружье, а затем им же подолбит по голове разведчика с кривыми руками. Оттого ухватилась пальцами за выпирающую ручку затвора и слегка дернула — та и впрямь не поддавалась.       — Пружина, должно быть, заржавела, — вздохнул сбоку Моблит, не поднимая взгляда от своей тряпки. — Там сбоку винтик. Ты его открути и сними колодку. Под ней пружина.       Кейр посверлила Моблита недолгим взглядом, затем принимаясь искать винтик. Подергала затвор еще раз, прежде чем вглядеться в тонкий просвет в том месте, где располагалась прицельная планка. Говоря об огнестрельных пистолетах полиции, следует упомянуть, что патроны вгонялись туда путем откидывания ствола — дернул вниз и готово. Скользящие затворы ружей же были совершенно неизведанными.       Вот так все и вышло — Кейр, подумав недостаточно хорошо, просто дернула ствол вниз, предварительно раскачав винтик, и по помещению раздался громкий треск дерева и скрежет металла.       Моблит так резво поднялся со своего места, что потемневшая тряпочка слетела на пол — он был так растерян и испуган, словно ребёнок. Солдаты, занятые другим оружием где-то рядом, точно так же замерли с выражениями полной оторопелости.       — Ты чего… наделала…       Теперь ружье поделилось пополам — по половине на каждую руку. Кейр уставилась широкими глазами на останки, сама не зная, как так получилось.              Сквозь ропот солдат, которые недоумевали, как так вышло и причитали о том, что ружей и так очень мало, слышались попытки придумать оправдание для этого случая. Но, в общем-то, быстро стало ясно отчего все сделались такими сердобольными:       — Перед капитаном кто отвечать будет? — в голосе слышалась дрожь.       — Моблит. Он за старшего.       Моблит тогда обернулся с круглыми глазами. Оглядел товарищей с немой просьбой поутихнуть и вновь повернулся к сломанному ружью, убеждаясь, что чинить то будет делом безнадежным. Сам ведь виноват, подумал он, что доверил такое важное дело такому совершенно бестолковому человеку. Но вслух не сказал — испытывать судьбу не хотелось, хоть и в последнее время они довольно сносно друг друга выносили.       — Сходи до капитана Ханджи, — сказал Бернер. — Она скажет, что можно сделать.              Ханджи была гением — разработка громового копья ей принадлежала. Но в последнее время она как-то косовато поглядывала в сторону Кейр, оттого та замешкалась. Не будь Зое той, кто за Кейр поручился и в разведку обратно взял, то Кейр не испытывала бы легкого волнения.       — Может на детали разберем? — в попытке спастись предложила она.       — Разберем, — согласился Моблит. — Но, если капитан скажет, что иначе оно ни на что больше не сгодится. Я бы не стал своевольничать… — склонившись чуть ближе он шепотом добавил: — но можешь еще найти капитана Леви. Он разбирается и, может, подскажет…       Кейр облило холодным потом, и она почти трусливо отступила в сторону выхода:       — Нет. Лучше к Ханджи.       Моблит не понял отчего такая реакция — Кейр, обычно, чуть что неслась на всех парах, словно с компасом в голове, в сторону капитана, а в остальное время, если ее вдруг не видно, то и искать ее следовало тоже где-то там, поблизости от все того же капитана. И вот вдруг ни с того ни с сего она поджала хвост. Выглядело так странно, что и не верилось.       Однако вопрос задать не успел — она испарилась за дверью.       Кейр крепко сжала в руках две части ружья. Побрела по вытоптанной тропинке, пересекая площадь. Все это утро ей не терпелось освободиться, чтобы поискать Леви, но точно не для того, чтобы предоставить обломки от того, что когда-то было оружием. Она и так нещадно напортачила, причем несколько раз подряд: сначала поганый язык Кенни, который успел не только наплести явной лжи, но и про отца ее растрепать; затем это падение, которое Кейр так и не смогла предотвратить, оттого чувствовала виноватой одну лишь себя; а напоследок то, отчего у нее волоски дыбом вставали, а язык не поворачивался объяснить, но за что так же она винила себя. Думала, Леви злится на нее, однако выстроить в голове конкретную цепочку событий не могла.       Кейр была человеком деревянным — все то, что касалось других людей было для нее чем-то далеким и непонятным. Не наученная состраданию и жалости, она была совершенно лишена и доли эмпатии — не видела граней, не умела сочувствовать, и вину, все ту же, испытывать не могла. Людей тех, голодных и озлобленных, не понимала, и Марлен, потерявшую самого любимого, и то понять не могла.              А пугливо жала она хвост вовсе не от встречи с Леви, и не из-за того, что боялась признать свою ошибку. И даже не из-за этого ружья, черт бы его побрал. Страшилась все же, но от того, что подобно тем эмоциям, которые в ней давили с момента появления на свет, она была совершенно ограниченной в вопросах касающихся взаимоотношений — проблема та была настоль обширной, что ни регулировать конфликты, ни даже знать, как на те реагировать, она не умела. В ее семье никто проблемы не решал, и если возникало разногласие с матерью, то отец, — а Кейр со злобой уверяла себя в том, что не заимствовала эту пугающую ее саму модель поведения, — либо молча уходил, либо зверел, либо… Но ничего из этого ей не подходило. И пусть в любых других ситуациях Кейр вела себя именно таким образом, однако очень четко и здраво осознавала за собой погрешность в тот момент, когда отношения выяснять приходилось с Леви. Но если в прошлый раз извинений было достаточно, то теперь, думалось ей, ситуация сделалась более скомканной и совсем непонятной. Не хотелось усугублять.       В голове все кипело. Входя в главное здание, где располагался кабинет Смита, Кейр с негодованием подумала — совет бы ей не помешал. Ее воспитанием занимался отец, а после его смерти Кейр негласно перекочевала под опеку старшего брата — Двина. Вот он то, бывало, давал дельные советы.       Прошествовав по уже знакомому длинному коридору, Кейр предприняла еще одну попытку «склеить» ружье — повертела половинки и так, и сяк, но если тут что-то и можно сделать, то стоило идти прямиком на плавильню.       Чуть затормозив, Кейр быстро прикинула варианты, однако мигом прервалась, услышав краем уха голоса. Тогда она бесшумно приблизилась к двери, ведущей в кабинет Эрвина, но приостановилась, так и не дойдя. Навострив уши, прислушивалась:       — …еще не приняла обязанности… отдавать поручения она не может…       Кейр сделала еще шаг поближе — будь на улице не так светло, то побежала бы глядеть через окно.       — … ясно.       Тишина.       — Разреши хотя бы съездить посмотреть. Слухи разные ходят… вдруг…       — Марлен, — голос принадлежал Ханджи и в нем было столько сочувствия, что можно было бы и оскорбиться. — Это ни к чему, ты ведь знаешь…       — Знаю я! Знаю!       У Кейр загорелись уши. Она прильнула еще ближе, чтобы расслышать больше.       — Может, снищем хоть немного расположения от людей? Ханджи, они ведь тоже пострадали, а мы даже помощь не отправили…       — Их жизни на попечении полиции.       — Полиции больше нет!..       — У меня тоже нет лишних людей, чтобы отправлять их на верную гибель!       Вновь тишина. Сквозь нее чувствовались удары крови по ушным перепонкам. Кейр поджала губы, вместе с тем крепко сжимая в руках ружье. Это либо везение, либо наказание — оказаться здесь именно сейчас.       — Марлен, — Ханджи вновь произнесла ее имя, однако вложив в голос больше твердости. — У меня в подвале заперт титан. Еще один отсиживается в казарме. У меня пятнадцать раненных и шесть при смерти. Солдат под моим командованием сократилось вдвое, а за ограждением озверевшие горожане и целый отряд убийц с первоклассным оборудованием. Мы в шаге оттого, что нас всех пустят на фарш внутри стен, и в шаге оттого, что на нас нападут титаны извне, пока мы все заняты этой хренью с королевской семейкой. — Она замолкла лишь на пару мгновений. — А ты мне тут… про этот пожар… Что ты там найти хочешь? Кому помочь?              — Да хоть кому-нибудь…              Кейр выпрямилась, сверля тупым взглядом ручку двери.       — …как знаешь.       — Если им не требуется помощь, то я сразу же вернусь…       И, чувствуя момент, в который она может быть раскрыта, незамедлительно постучалась, затем сразу же дергая дверь на себя. Две пары глаз перевели взгляд на появившуюся фигуру.       Марлен приостановилась лишь на пару секунд. Она была немногим старше самой Кейр — может, на года два или три — однако за последние месяцы лицо ее сильно исказилось от борозд морщин, пролегших над переносицей и в уголках глаз. Прежде пшеничного цвета волосы теперь слегка поблескивали проседью — серой, совсем не красящей ее уже не молодое лицо. Кейр не скрыла толики удивления во взгляде, однако, вместо привычной недружелюбности Марлен просто шагнула мимо, словно никого здесь и не было. А затем пошла прочь.       — Только не говори, что с плохими новостями, — голос Ханджи нагнал, словно оплеуха. Кейр опомнилась, закрывая за собой дверь локтем, но все еще держа поломанное ружье за спиной. — С утра пораньше мне уже хватило.       Кейр неловко помялась на месте, чувствуя себя еще более неуверенной в том, что стоило идти к Ханджи, а не на плавильню.       — Да тут…       Она медленно вытащила из-за спины две половины и чуть протянула их вперед, чтобы Ханджи разглядела получше. Та, явно неспавшая, уставилась остекленевшим взглядом в сторону останков, замолкнув на несколько долгих мгновений. В конце концов она спросила:       — Как?              Кейр не знала, что и сказать. В голове все еще крутился их разговор с Марлен, так что она не успела придумать для себя оправдания, а все заметки, что мысленно черкнула, пока шла сюда, вполне удачно забыла в одночасье.       — Это я.       Кажется, это объяснение было вполне себе полным, чтобы Ханджи не захотелось задать еще несколько вопросов. Она обогнула стол, подходя ближе, и взяла в руки часть с прикладом. Повертела.       — Сталь была, конечно, не лучшего качества, а дерево успело кое-где подгнить, но не до такой же степени…       — Если надо, я достану другое.       Предложение прозвучало очень даже серьезное. Ханджи уточнила:       — Знаешь где?       Кейр тогда сконфузилась и весьма извилисто отозвалась:       — Найду.       Зое в ответ чуть разочарованно хмыкнула — искать можно до бесконечности. Ружья просто так на дороге не валяются, особенно сейчас, в момент, когда целые цеха приостановили свою работу. И пусть Кейр была опытной ищейкой — Ханджи ценила ее именно за это, и в меньшей степени за недалекость, — но в этот раз отправить никуда не могла.       — Ты б сначала сходила на перевязку еще раз, — с этими словами Ханджи ткнула обратной стороной приклада Кейр под дых, и та отступила, пытаясь не исказить лицо от тупой боли в ребрах. — Потому что ты нужна мне здоровой и готовой к работе. Если нужно, останься в госпитале. Главное, чтобы без непредвиденных ситуаций. Понимаешь?       Кейр кивнула. Изначально, попав под крышу разведкорпуса, Кейр подначивала лишь одна мысль — о том, чтобы ее не выперли за ворота. Ради этого она, хоть и с незаинтересованностью, выполняла поручения Эрвина Смита, а затем и Ханджи, которая настойчиво привлекла ее к работе. Кейр, конечно, знала, что и для Смита, и для Зое она выполняет роль той самой мышки из-под полы, которая хоть и остается незаметной, однако если ту прихлопнут, то ни один ни другой не выкажут по этому поводу беспокойства. Как для разбойника из Подземного города, такой расклад вещей выглядел обыденным. Да и не стоит врать — Кейр и сама выгоду из этих отношений получала. Однако с недавних пор все дела разведки приобрели иной характер, и в этот раз Кейр слушала внимательно.       — Уже что-то есть?       — От Эрвина письмо пришло, — сообщила Ханджи. — В общем, гарнизон под командованием Пиксиса выказал полную поддержку. С полицией туго. Некоторых членов совета удалось уговорить, но… Организация коронации идет полным ходом. Эрвин предлагает оцепить площадь до момента, пока Хистория официально не займет трон. После этого никто уже поперек слова сказать не сможет. А всех недовольных мы — то есть Хистория — можем официально судить как оппозиционеров. После этого, как только жизнь у людей пойдет в гору, то и возражать никто не станет.              Кейр понравился этот план — она была сторонником радикальных действий. И зачастую недоумевала, отчего нужна лишняя возня, если все в этом мире можно взять силой.              — Полагаю, это единственный выход, — продолжала Ханджи. — Но с планом пока что есть несостыковки. Я созову остальных, может, Армина еще, чтобы хорошенько подумать, — забормотала она словно сама с собой, разглядывая часть ружья в руках. Затем, опомнившись, сказала: — если сойдемся на варианте Эрвина, то тебя отправлю в столицу. Все точно так же, как и с транспортировкой Хистории — наметишь мне на карте все глухие места, каждую щель в которую пролезть могут и все канализационные отсеки. Отметим область, распределим солдат, замкнем периметр и…       Ханджи взяла в руку вторую часть ружья и отошла к столу, укладывая оружие на деревянную крышку. Вгляделась, о чем-то размышляя, и прошлась пальцами по месту, где сталь ополовинилась.       — Усадим Хисторию на трон и все закончится, — сказала она. — Хотя бы здесь, внутри стен.       Кейр отвечать не стала. Мир и покой внутри стен ничего, отнюдь, не менял. Борьба с титанами не была окончена, и пусть Кейр считала, что в этом противостоянии не было никакого смысла, однако ей уже дали понять, что отступать никто не собирается.       — Так что с ружьем?       Ханджи помолчала немного, прежде чем поднять взгляд и ответить:       — Разберите на детали.       И, больше не задерживаясь, Кейр покинула кабинет, торопливо пересекая все тот же коридор. Она не думала о том, как будет правильнее поступить и, в общем-то, не думала и о том, что ей вообще делать. Однако побрела в сторону конюшен шагом твердым, точно уверенная в том, что разберется по ходу дела. Марлен ведь возьмет лошадь, да?       Спустившись по трем каменным лесенкам, влажным из-за тающего снега, Кейр, не сбавляя шага, переступила порог, входя в обширное пространство для лошадей. Здесь пахло сеном, изморозью с воды и лошадиным потом. Кейр не бывала здесь часто, может два или три раза, однако безошибочно свернула — крыша над конюшней была в форме буквы «Г» — чтобы заметить на выходе светлую макушку.              В голове все смешалось — наверное из-за чрезмерного количества мыслей. А может причина была в другом, ведь хоть Кейр тактиком вовсе и не была, но прекрасно понимала, что Марлен трогать нельзя. И тут же возникала вторая насущная проблема — решать вопросы разговором Кейр подавно не могла. И, если бы угроза не состояла в том, что Леви ей за это навешает, то Кейр просто бы убила ее. Чтобы не мешала.       Однако волей странного случая Кейр не удалось дойти. Она ускорила шаг, нахмурилась, подумала о том, что скажет, однако в момент, когда голову занимали серьезные мысли, сбоку материализовалось огромное темное пятно. Кейр приметила боковым зрением что-то неладное и сразу же затормозила, чтобы отскочить, но вместо того длинная лошадиная морда стремительно дернулась и врезалась точно в то место, куда немногим ранее ткнула Ханджи. Ноги оторвались от земли и, от удара крепкой силы, Кейр хлопнулась на землю, переваливаясь через бок и чувствуя, как швы натягиваются на руке с острыми разрядами боли в каждом, насквозь пронзенном участке кожи. Но, несмотря на это, она сразу же попыталась оттолкнуться ногами от земли, чтобы откатиться еще дальше и не угодить под еще одну атаку. Где-то рядом послышался топот.       — Эй! Эй! Эй! Спокойно!       Фигура спиной отгородила от резвого животного. Кейр же успела к тому моменту подняться с земли.       — Ты в порядке?       То был конюх — молодой парнишка, имени которого Кейр не знала, однако видела пару раз за работой. Взгляд же желтых глаз стремглав метнулся к противоположному концу конюшни — еще немного и Марлен скроется за воротами! Кейр бросилась напролом, не обращая внимания ни на вопрос, ни на буйную лошадь. Парень тогда подумал, что она перепугалась — Кейр он видел пару раз, да и слухи внутри разведкорпуса ходили, а то, что она из Подземного города было видно даже из тени, — и пусть они были почти знакомы, однако о ней он совсем ничего не знал и счел такое поведение вполне себе логичным. Любой человек в конце концов струхнет, если на него бросится лошадь — это он понимал, оттого пошатнулся вбок, чтобы не быть сбитым.       Но и в этот раз попытка оказалась неудачной. Кейр рванула с места довольно скоро, однако еще скорее шею ей обожгло горячим дыханием, а затем верхняя пуговка рубашки дернулась и врезалась в горло, когда ее перехватили за ворот и тот натянулся. Это случилось вмиг до того, как одним резким и до ужаса сильным натяжением ее оттеснило назад — ноги проехались по земле в обратном направлении, а затем она вновь хлопнулась на спину, проелозив ею пол.              — О господи…       Конюх приложил ко рту руку, сам находясь в некоторой степени шока из-за случившегося. Дождавшись, когда Кейр проявит признаки жизни и пошевелит ногой, он сказал:       — У нас тут впервые такое.       Кейр приподнялась на локте здоровой руки и крепко сжала кулак второй, пытаясь угомонить боль. В ее глазах читалось явное ошеломление от ситуации, и она подняла взгляд в сторону лошади. Если бы они все не были такими одинаковыми…              — Обычно у нас буйный Пушок, но он только кусается, — поведал парень, стоя на расстоянии вытянутой руки, чтобы вовремя усмирить животное. — А конь капитана Леви очень добрый. Не знаю, что на него нашло…              Кейр тяжело поднялась. Сено застряло в ее волосах, забилось в ворот рубашки и край штанов — она немедля принялась его вынимать.       — Может, запах не понравился? Они у нас избалованные, ты извини. Но Приятель все простит тебе за яблочко, да, друг?              Кейр чуть повела головой в сторону, вытряхивая соломинки:       — Приятель? Имя такое?       — Капитан так называет. Не думаю, что это имя, но я тут всем имена даю, а Приятель как-то прижилось вот и все. Да и откликается он только на это прозвище, хотя я пробовал звать его Цветиком.       Сквозь беспечные рассказы парня, Кейр кинула быстрый взгляд в сторону выхода — Марлен, конечно, уже свинтила. Сразу же за этим послышался недовольный и шумный выдох — теплый пар тут же повалил из ноздрей. Кейр вновь взглянула на животное, обнаружив, что в черных, словно бусинки глазах застыло немое предупреждение. Головой, должно быть, ударилась.       — Лошади очень умные, — пояснял тем временем парень. Он был высоким и светловолосым, а на лицо так совсем безобидным — веснушчатый и с добрыми круглыми глазами. Разговаривал он с Кейр весьма обыденно и охотно — она казалась ему даже приятной. И, в силу обстоятельств и ее происхождения, он не задал вопрос о том, что она здесь, на конюшне, забыла. — Даже людей понимать могут, но характер у них у всех разный. К ним подход нужен, — сказал он.       Кейр знала, что с животными у нее не ладится, однако предприняла попытку к взаимодействию и приподняла руку, пытаясь дотронуться до мягкой шерсти. Но Приятель мгновенно отдернул морду не желая соприкасаться. Вместе с этим, чуть поведя головой, он с размаху ею дернул и его влажный нос мазнул по бледной щеке в несильном, но ощутимом ударе.       Голова Кейр дернулась, словно от пощечины. Уголки губ изогнулись в досадливом выражении из-за провалившейся попытки подружиться.       — Ой, — издал конюх очень сочувственно.       — Запах крови не нравится, — негромко отозвалась Кейр, возвращая взгляд к недоброжелательному животному. Темные глаза же, словно у человека горели злостью.              — Что? — не понял парень.       — Кровь, — повторила Кейр, а затем приподняла свою руку показывая на стремительно краснеющий бинт.       — Ну и много с тебя набежало, — сказал конюх и у внешних уголков его глаз собрались морщинки, говорящие о том, что видок не из приятных. — Тебе бы подлататься. Лошади и впрямь запах крови не выносят, вот он и буянил. Теперь все ясно, — со знанием дела говорил парень.       Кейр покачала головой в знак безмолвного согласия и уже развернулась, нашаривая взглядом ружье, выпавшее из ее рук, когда на глаза попалась до неприятного простая вещи — все лошади находятся в своих денниках. И от этого осознания Кейр медленно развернулась вновь, смотря уже совсем другим взглядом на молодого конюха.       Тот помрачневший взгляд заметил:       — А ты чего так смотришь? — наивно поинтересовался парень.       Интересный вопрос, ведь если бы Приятель находился в своем стойле, то не смог бы вылететь из ниоткуда, чтобы впоследствии помешать остановить Марлен.       — Почему конь не привязан?       Светлые брови парня взлетели вверх, словно он вопрос не понял, однако после секунды замешательства пояснил:       — Так ведь капитан Леви велел его приготовить. Правда, это было минут тридцать назад, а его все еще нет. Вот я и оставил Приятеля здесь постоять, он ведь все равно никуда не уйдет.       — Зачем? Куда приготовить? — Вопросы посыпались градом в тот же миг.       — Да я ж не знаю, — отозвался конюх. — Капитан со мной много не разговаривает.       Кейр выглядела так, словно поступившая информация была ужасающей в таких масштабах, что грозила не только городу, но и всему человечеству. Отражающиеся эмоции на ее лице заставили конюха сконфузиться и впервые быть неспособным что-либо ответить. Впрочем, эта напряженная тишина закончилась в тот момент, когда послышались шаги. Кейр обернулась и побледнела, завидев Леви — тот был хмурым.       — Все готово! — мгновенно отчитался парень, быстро считывая настроение начальства и спеша ретироваться. Он попятился назад, ища глазами вилы, чтобы начать выгребать негодное сено из денников. Тех, что в самом дальнем углу.       — Леви, — голос у Кейр был тихим и неуверенным. — Зачем ты отправляешься за ворота?       Она все еще боялась, что капитан зол на нее, однако, когда он отвечал ей, то говорил скорее отстраненно:       — Будь ты там, где я просил тебя оставаться, то знала бы.       Кейр потупила взгляд, желая провалиться под землю — в госпиталь она так и не вернулась. Белые стены и лекарственный запах вызывали не самые приятные воспоминания, так что спать в стенах лечебницы Кейр могла только будучи без сознания или же когда ночь скрывала противный белый цвет. Да и с местными медсестрами у нее как-то не задалось, а сразу два раздражителя были непосильны.       — Утром одному из солдат стало хуже, — пояснил ей Леви, заметив растерянный вид. — Нужны были препараты, чтобы остановить инфекцию, но десять минут назад он умер.       Кейр знала о том, что поставки в разведкорпус остановились — финансирование урезалось, а продовольствие и лекарства были лишь на остатках. Если ситуация была неотложной, то отчего же не отправили за ворота ее?       — …ясно. Значит, никуда не едешь? — этот вопрос вышел неподходяще обрадованным.       Конюх одним ухом фразу уловил, оттого развернулся, чтобы снять все снаряжение с животного, однако капитан сказал:       — Нужно семье сообщить. Ехать придется в любом случае.       О погибших, во время атаки в городе, близким родственникам было доложено еще вчера — кто-то приходил навестить, к кому-то пришлось постучаться в дверь, чтобы рассказать плохие новости, а у некоторых же и семьи-то не было. В любом случае нельзя было просто умолчать о случившемся — во избежание новой эпидемии внутри стен, которая некогда уже бушевала, мертвые тела должны быть либо захоронены, либо сожжены. Но чтобы самостоятельно провести ритуал погребения требовалась значительная сумма, оттого, с дозволения семьи, разведкорпус мог похоронить солдата своими силами на общем кладбище, что уже было усеяно вдоль и поперек серыми, безликими надгробиями, уход за которыми государство не спонсировало.       Тело девать было некуда — вскоре начнет разлагаться.       И Кейр это понимала, однако ей было известно и то, что в городе творится неразбериха, посему она поспешила сказать:       — Давай я схожу.       Для нее это будет куда безопаснее, да и звучало все, вроде как, совсем уж не сложно. Сходить, спросить и вернуться.       — Тц, новость и так прискорбная. Не хватает еще твоего красноречия, чтобы его жена окончательно свихнулась, — сказал ей капитан, затем добавляя: — но ты можешь поехать со мной.              Кейр, конечно, мгновенно согласилась, не чувствуя никакой странности в предложении. Впихнула ружье в руки конюха, сказав, что занести его нужно в мастерскую, а затем исчезла в дверном проеме, чтобы вернуться спустя ровно одну минуту уже с плащом.       Леви протянул руку, помогая взобраться, и конь недовольно запыхтел, раздраженно мотнув головой. Но делать было уже нечего, и навес конюшни быстро сменился на хмурое небо. Кейр сразу же натянула капюшон, а ее руки неловко прочертили в воздухе непонятную фигуру в миллиметрах от спины капитана, однако опору все же нашли в задней части седла.       — С раненной ногой… — голос Кейр был очень тихим и даже робким. — Ты вообще не должен ехать.       Они выехали на улицу — сейчас здесь было не особенно людно. Несколько окон громко захлопнулись, когда стук копыт раздался эхом по каменным стенам.       Слова Кейр Леви решительно проигнорировал. Его нога была в порядке — немного побаливала и всего-то. Травма усугублялась тем, что с этой ногой у него уже была проблема несколько месяцев назад, во время атаки женской особи. Но это его, по правде говоря, совсем не волновало.       Рядом же с Кейр атмосфера переменилась — сложно сказать, как именно, может, ему вдруг сделалось неуютно или что-то в этом роде, объяснить капитан не мог. Однако, взял он ее с собой все же не просто так:       — Зря надеешься, что я не спрошу.       До этого момента Кейр весьма наивно — и, признаться честно, радостно — полагала, что между ней и Леви возникло то, что обычно называли «как ни в чем не бывало». Он разговаривал с ней, не злился и, кажется, все было как обычно. Однако после этой фразы волоски на ее затылке встали дыбом. Ее коленки дрогнули, врезавшись в бока Приятеля и тот вновь недовольно запыхтел, хоть и покорно продолжал идти.       — Кейр, — позвал капитан, ощутив, как за спиной сделалось тихо. — Почему про Кенни не рассказала?       Кейр вперила взгляд куда-то вниз, поняла, что от разговора не уйти, оттого разнервничалась. Глупо было надеяться, что Леви забудет все то, что Кенни ему наговорил. Вывернул все так, словно они и вовсе с ним старые приятели.       — Стыдно стало, — призналась она.       Леви чуть повернул голову, заглядывая себе через плечо, однако Кейр ссутулилась сильнее, пряча глаза. Добавила:       — Он сам узнал меня. Это когда… я, Ханджи и Моблит пересекали Сину. Я не рассказала тебе, потому что все звучало бы странно без объяснений. Я правда его не знаю и никогда не видела кроме того дня. А все остальное… наврал он.       — Наврал, значит, — не без усмешки отозвался Леви. Дело было в том, что Кенни он все же знал. И, кажется, знал прилично, чтобы сделать выводы. — Может, Кенни хороший лжец, если я ему почти поверил. Или, может, врунишка на самом деле ты?       — Нет, клянусь! — мгновенно оспорила она.       Капитан вновь чуть повернул голову, краем глаза глядя в честное лицо своей спутницы. Глаза его были пронизывающе внимательными:       — Почему я должен тебе верить? Как оказалось, скрывать правду у тебя выходит даже слишком хорошо… так же хорошо, как и это глупое выражение непонимания, которое возникает на твоем лице.       Кейр почувствовала, как ее прошиб холодный пот. Ей было что скрывать, но большинство из того лишь ее собственные стыдливые секреты. А затем ложь наслаивалась на ложь и все, что Кейр оставалось — тщательно изображать недоумение. И сейчас от растерянности она не могла и слова вымолвить — застыла как статуя.       Леви добавил:       — Но я все еще хочу верить тебе, а не Кенни, потому что могу понять, почему ты так упорно пытаешься спрыгнуть с темы, — сказал он. Во всяком случае и капитану разведки было что скрывать. — Я не хочу, чтобы между нами возникали недомолвки. Будет лучше, если ты всегда будешь говорить мне только правду. Я ведь уже просил об этом?       Кейр молчала какое-то время, прежде чем ее лоб едва ощутимо коснулся его плеча. Конечно, теперь он все знал, а ей все еще было ужасно стыдно и отвратительно за то, кем и где она была рождена. Кто-то мог считать, что родители не определяют нас и наше будущее, но это, пожалуй, самая большая ложь из всех. А не врать было делом почти что непосильным.       — Ты ведь теперь все знаешь, — ее слова звучали глухо.              Он так надеялся, что знал все. И будь то так, то закончил бы этот разговор и больше никогда к нему не возвращался. Но Леви был тем, кто предпочитал горькую правду, а не сладкую ложь, хоть и в отношении Кейр второе было почти что единственным вариантом. Но подобное не могло продолжаться вечно — ложь не могла существовать достаточно долго и не приносить при этом вреда.              — Нет, — ответил ей капитан, не скрывая в голосе явного сомнения. — Я совсем тебя не знаю.              Кейр хмуро покосилась вбок, взволнованная больше тем, что приходилось поднимать эту неприятную и колкую тему:       — Хвастаться мне нечем.       Леви вновь обернулся, смерив взглядом, говорящим о том, что такой ответ не принимается. Заметил из-за плеча ее глаза, полные неуверенности, прежде чем она вновь опустила лоб и ее темные волосы кончиками мазнули по его щеке. Она промычала что-то невразумительное, и даже если бы Леви попытался вникнуть в те слова, то наверняка не разобрал бы.       Но, в конце концов, то ли набравшись смелости, то ли от безвыходности, она сказала:       — Мне нечего рассказать о себе. Моя жизнь ничего не значила до момента, пока я не встретила тебя. И я почти ничего и не помню. Ни детства, ни юности. У меня нет никакой истории, нет друзей, нет близких. Лицо матери давно стерлось из моей памяти, как и лица братьев и сестер. Думаю теперь, что и семьи у меня никогда не было. Есть только ты.       Пальцы Леви крепко стиснулись на поводьях, и он поспешил подогнать лошадь. Ныне от тех чувств, что в нем она вызывала, он ощущал себя неудобно в собственном теле. Неизвестность была тошнотворной. И если прежде все ее слова отзывались теплотой, то сейчас пробивали на холод.       Кейр бесцельно, но с большим удовольствием потиралась переносицей о капитанское плечо ввиду своих нежных откровений. Не видя его лица и не замечая всего того, что теперь изменилось. Подумав немного, сказала:       — Ты мне тоже что-нибудь расскажешь? Недомолвки это ведь… с двух сторон работает… да?..       И впрямь так. Леви мало думал о том, чтобы начать о чем-то рассказывать, однако понимал, что совершенно нечестно требовать от нее того, что для него самого было довольно неприятной темой. Но, думая об этом сейчас, он с долей расчетливости кое-что припоминал. Оттого произнес:       — Ты права. Я вот все хорошо помню — даже слишком хорошо. Особенно Подземный город. Его я запомнил до каждой детали, хоть и был там в последний раз тринадцать лет назад. Довольно много, правда?       — Правда, — негромко отозвалась Кейр за его спиной.       — Там я познакомился с двумя очень близкими для меня людьми, — продолжал капитан, добавив: — думаю, ты бы им понравилась.       Глаза Кейр расширились, внимание моментом переключилось. Однако, мгновением позже они уже успели затормозить в узеньком переулке.       — Это здесь, — сказал Леви спешившись, и Кейр сползла вслед за ним, продолжая крутить в голове предыдущую фразу. Но стоило капитану направиться в сторону двери многоэтажного дома, как в висок довольно крепко прилетело влажной мордой.              Кейр отшатнулась, хмуро поглядывая на Приятеля, но тот смотрел на нее в ответ, и в темных круглых глазах читалось осуждение. Усмиряя собственный пыл, Кейр, не поворачиваясь спиной, отошла подальше.       Когда дверь приоткрылась на пороге появилась девушка. Худая, в помятом домашнем платье, она, кажется, мгновенно поняла, почему к ней в дом постучался капитан разведывательного корпуса. Однако лицо ее почти не переменилось, лишь уголки губ изобразили усталую полуулыбку.       — Лисбет Керн? — спросил Леви, и в ответ она кивнула, мгновенно отходя, чтобы пригласить неожиданных гостей внутрь. Затем сразу же захлопнула за ними дверь и отошла к кухонной тумбе, слишком доверчиво относясь к незнакомцам и поворачиваясь спиной.       — Может, чай? — предложила Лисбет.       Леви остановился возле миниатюрного обеденного стола. Вся их квартира была небольшой, сильно обставленной, оттого создавалось впечатление бардака. Кейр без интереса обвела взглядом покосившуюся дверь, что вела в другую комнату, и несколько затертых фотографий на стене в желтую полоску с подтеками от потолка. Воздух здесь был спертый — пахло заплесневелостью и маслом со сковороды. Кейр провела достаточно времени в чистых помещениях, успев привыкнуть к порядку, однако вся эта атмосфера все же всплыла в памяти неприятным отголоском.       — Мы не задержим вас, — голос у капитана был по-обыденному прохладным. — Филип Керн скончался этим утром. Приношу свои соболезнования, — отчеканил Леви. — Право на распоряжение телом за вами…       Он замолчал. Лисбет стояла к ним спиной, копошась в баночках, что достала из своей тумбы. Дерганными движениями она что-то перебирала. Кейр, по своей чрезмерной мнительности, подкралась поближе к Леви, не понимая, что происходит.              Вскоре плечи Лисбет коротко содрогнулись, а затем она громко и облегченно выдохнула, произнеся:       — Слава Богу…       Кейр и Леви обменялись взглядами. Лисбет развернулась к ним с покрасневшими глазами и такой же усталой улыбкой. Она держала в руках две кружечки, которые сразу же поставила на стол, а затем обернулась, чтобы зажечь огонь для чайника.       — Простите, — негромко произнесла она. Кейр перевела взгляд в сторону все той же покосившейся двери, что едва заметно покачивалась. Неприятное, липкое ощущение возникло на коже. Почти до тошноты. — Я знала, что он умер. Мне приснился сон… именно этой ночью приснился… Присаживайтесь, пожалуйста… Я знаю, что нам требуется обсудить, знаю зачем вы пришли, но я…       Ее речь была прерывистой, местами несвязной, словно девушка и вовсе не в себе. Однако Леви терпеливо молчал. Затем все же сел и Кейр мгновенно последовала его примеру, пододвинув свой стул почти что вплотную к нему. Как никогда вдруг захотелось вцепиться в него мертвой хваткой.       — Лисбет, — голос капитана был намеренно спокойным, — успокойтесь. Корпус позаботится о захоронении и возьмет все затраты на себя.       Девушка замерла на короткий миг, а затем и сама села на стул, нервно поправляя воротник своего платья. Наступила тишина за минуту до того, как она опустила лицо в ладони и тихо разрыдалась. В такие моменты единственное, что оставалось — молчание.       — Да, конечно, — произнесла она наконец. — Простите, мне тяжело себя сдержать. Я… — ее полные губы дрогнули, словно Лисбет не решалась, но все же сказала: — могу ли я попросить… ох, что же я… простите, простите…       Она поднялась, отворачиваясь, скрывая красные щеки. Нервно забормотала что-то себе под нос, прежде чем вновь обернуться с явным стыдом в глазах. Села и чуть подалась корпусом в сторону капитана. Тот в лице не переменился, однако руку, что лежала на столе, отодвинул ближе к себе, не позволяя касаться. Лисбет от этого жеста потупила взгляд и явно почувствовала себя хуже прежнего.       — Простите, — вновь сказала она. — Могу ли я просить вас, капитан Леви? Знаю, как выгляжу сейчас — вы, должно быть, считаете меня совершенно отвратительной женщиной…       Голос у капитана был прежним:       — Поверьте, мне нет никакого дела, — прямо сказал он. — Назовите просьбу и, может, я смогу помочь.       Лисбет помолчала лишь несколько секунд, прежде чем вымолвить:       — Прошу, высчитайте зарплату моего мужа за этот месяц и отдайте мне.       Кейр перевела взгляд. Чайник на огне уже гудел, когда в щели между покосившейся дверью и стеной показался маленький глаз и темные растрепанные волосы. Кто-то наблюдал за ними из комнаты, не решаясь выходить.       — …мне стыдно просить о таком, — тихо продолжала Лисбет в этих попытках оправдаться. — Хотя бы несколько медяков, я вас прошу… С телом же делайте что угодно.       Губы Кейр скривились. Она все смотрела в ответ на это маленькое создание. Какое же жалкое и уродливое, немощное и совершенно невразумительное дитя. Еще и такое пугливое. Бледная рука тогда инстинктивно нашарила край рубашки Леви где-то сбоку, и он почувствовал, как ткань чуть натянулась, когда ее пальцы стиснулись в этом таком же жалком и немощном жесте страха. Лисбет этого не заметила, продолжая свои мольбы.       Леви перехватил Кейр за запястье, чуть потянув на себя, прося тем самым вернуть разуму ясность. Та рассеянно повернулась в его сторону, вперившись большими от неизвестного чувства глазами. Чуть тряхнула головой, прижимаясь еще ближе, но это не спасало от стен, что, казалось, съезжались и давили.       — Я доложу об этом вышестоящим, — ответил в конце концов капитан Лисбет, прерывая ее затянувшуюся речь. — На днях кто-нибудь заедет.       С этими словами он поднялся, уволакивая вслед за собой и Кейр к выходу. Лисбет шептала благодарности до самой двери и до момента, когда Леви с ней, наконец, не распрощался. И вот дверь закрылась, отрезав от маленькой грязной квартиры.       — Что с тобой? — первое, что спросил он, серьезно смотря в желтые глаза.              Кейр пожала плечами и покачала головой, мол ничего. Леви тогда нахмурился, совсем не веря ей, внимательно оглядывая. Затем все же, понимая, что другого ответа не будет, развернулся в сторону лошади. За спиной сразу же послышался торопливый топот — Кейр поспешила за ним, прижимаясь почти вплотную и нервно оглядываясь с таким видом, словно ее преследовал страшный монстр. Вот-вот схватит и утащит.       Капитан затормозил и Кейр врезалась в него, после чего мгновенно вздрогнула от неожиданности. Слюна все не хотела укатываться в горло и в этих попытках ее проглотить она выглядела еще более потерянно.       — Плохо себя чувствуешь? — голос Леви сделался несколько мягче.              Кейр резво замотала головой в знак отрицания. Даже попыталась натянуть ту легкую улыбку, но вышло косовато. Капитан взглянул ей за спину, в сторону темной двери и, как бы абсурдно в отношении нее не звучало, все же спросил:       — Напугало что-то?       — Нет, — наконец тогда ответила Кейр. Ей было бы стыдно, а главное непозволительно признаться в обратном. Но все же она помнила о недавних словах капитана и добавила: — это напоминает… напоминает Подземный город. Там, внутри.       Леви так не показалось. Ничего там внутри Подземный город ему не напоминало. Было грязно, но не настолько, чтобы вспомнить жизнь под землей.       — Я не замечал за тобой прежде такой брезгливости, — ответил капитан. Это было странно, потому как Кейр все еще предпочитала нормальной комнате конуру в подвале и явно расслаблялась в той сырой темноте подземелья. Дело очевидно было не в этом — и дураку станет ясно. Но правды она ему не скажет. Леви понимал это так же, как и все остальное — в конце концов он сам был из Подземного города. Однако именно по этой же причине сказал: — но я тоже кое-что вспомнил.       Она не признается ему, а Леви лишь надеялся, что ошибся.       — Что? — поинтересовалась Кейр, ни на миг не задумавшись о подвохе. Пожалуй, она не была так уж глупа, однако последние остатки разума ей туманила сама мысль о капитане. В этом и была ее самая большая слабость. И глупость.       — Это давняя история, — голос капитана был спокойным, совершенно обычным. А Кейр наивно и с вниманием слушала, радуясь тому, что Леви немного рассказывает о себе. — Помнишь, я сказал тебе о двух близких людях? Фарлан и Изабель — вот как их звали.              Кейр потерла свой подбородок, чтобы скрыть волнение от всплывших в голове образов. Она помнила их не так четко — девушка с широкой улыбкой и молодой парень, что стоял в стороне. Они запомнились ей такими же добрыми и теплыми, как и Леви. И от чувства, словно ей раскроется большой секрет, Кейр слегка потряхивало в предвкушении.              — Они, наверняка, вспомнили бы то же, что и я. Жаль, я не могу спросить у них. Это бы здорово облегчило мне жизнь.       — Почему не можешь? — не поняла Кейр.              Леви тогда невзначай потрепал Приятеля по густой челке, что копной лежала на его лбу. Он не смотрел на нее, однако хорошо различал эмоции боковым зрением, когда ровным голосом сказал:       — Они мертвы. Их разорвал титан.       Губы Кейр, надломились, словно трещина, разошедшаяся по стенке, и из улыбки сделались кривыми. Глаза застыли, будто в непонимании того, что ей только что сказали. Выражение лица сделалось почти карикатурным — на миг, прежде чем все эмоции обратились в странную гримасу отрешенности. Это была ужасная попытка изобразить фальшивые эмоции, совершенно никчёмная, обреченная на провал игра. А все внутри у нее, казалось, укатилось в могильную яму от осознания. Кейр и представить не могла, что значило быть «разорванным титаном», однако и без того, не ведая о настоящем ужасе той ситуации, испытала тупую боль.       — …мне жаль, — просипела она почти не слышно.              А вот Леви помнил. Насильно выкорчевывал из сознания эти фрагменты. Хуже было лишь оттого, что все эмоции на лице Кейр он считывал моментально. Язык сразу же занемел — продолжать этот разговор не хотелось. Побоялся правды.       — Тринадцать лет прошло, — сказал Леви. Кончики его пальцев проехались по лощеной шёрстке Приятеля — тот тоже замер с большими глазами. — Я думал, что со временем их лица сотрутся из моей памяти, но я помню их так же четко, как и тогда. Помню, Изабель долго плакала в один из дней, когда мы не успели перехватить товар. У меня все не получалось ее успокоить.       Кейр больше не пыталась улыбаться. Тень опустилась ей под глазницы, лицо словно в момент осунулось, сбоку, на шее, вздулась венка.       — Она была слишком доброй и несмотря на то, что ей пришлось пережить, очень любила детей. Поэтому частенько делилась тем, что у нее было с малышами с улицы, — сказал капитан. Этих детей было слишком много, чтобы запоминать их лица. И слишком много, чтобы помочь им всем. — Но в тот день, помню, попался мне под руку ребенок…       Такой мелкий и приземистый, что и лет девяти-то не дашь. Мальчик или девочка — неясно. Совсем незапоминающийся, с тусклыми глазами. Леви помнил, что, уходя надеялся на то, что болезненное создание умрет без боли — может на руках была инфекция, может что-то врожденное. Но в Подземном городе болели все и оттого обреченный на смерть был такой же обыденностью, как и обреченный продолжать свое существование.       — …я вытащил его из кучи мусора. Он был таким грязным, что лицо я с трудом разглядел, но вот чего забыть не смог, так это гноящихся язв, которые сам же и обрабатывал. Я запомнил их, потому как знал, что ни вода, ни бинты уже не помогут. И я до сих пор помню. Забыть не получилось. Я понял это, когда увидел шрамы на твоих руках.       Крохи красок слезли с ее лица в тот же миг, обнажив широко раскрытые желтые глаза и побелевшие губы. Тело напряглось, из горла вырвался непонятный сдавленный звук, и она отступила, едва ли держа опору.       — Н… Н-нет… — это была ее последняя и самая жалкая попытка. Все вокруг запрыгало словно в страшном кошмаре и принялось рушиться, а страх, такой большой и нестерпимый, вцепился в плечи… Ей следовало немедленно объясниться, убедить его в том, что он все понял неправильно, что у нее все в порядке с головой, что она не пыталась преследовать, не жила этой мыслью долгие тринадцать лет.       Но он не ошибся. Стало вдруг тошно. И как же невыносимо мучительно было осознавать всю правду этой ситуации. Она — лишь из детской благодарности, а он — от извращенно понятых чувств. Теперь все становилось излишне понятно — ее необъяснимая привязанность в первые же дни после встречи, все нежные слова и отчаянные поступки, которые здравый человек не станет делать для незнакомца. А ему померещилось, что он ей просто нравится.       И стало вдруг отвратительно от самого себя, от этой гадкой боли, что пронзила в момент, когда все связанное с ней рухнуло. Это была лишь слепая детская привязанность, искренняя благодарность за тот короткий случай. Но ведь он уже успел привязаться к ней по-настоящему, не помня в ней того ребенка. Какая досада. Какая нелепая ситуация.       И Кейр видела, как меняется его лицо. Это был конец. Она хотела оправдаться, рассказать всю правду, объяснить свою ложь. Но когда попыталась, то из горла лишь вырвались несвязные звуки, совсем как тогда, в детстве. И страх — теперь уже панический — ударил в голову, заставив резво отступить назад. Кейр врезалась спиной в старые мусорные баки и те в момент разлетелись, заставляя все вокруг делаться до ужасного комичным. И она сама чуть не шлепнулась во все тот же мусор и мурашки выскочили на коже от отвращения.       Леви дернулся было вслед за ней, однако Кейр замельтешила так резво, словно загнанная в угол кошка, и спустя несколько секунд, найдя ближайший проем, растворилась, не разбирая дороги, уносясь от него как можно дальше. И вмиг все стихло, сделалось пустым, как и он сам, оставшийся в этом узком переулке и не понимающий, что ему теперь делать.              

***

             — Здесь, здесь и здесь, — сказала Ханджи, резво расчерчивая три линии из точек. Получилось подобие треугольника. — Ну, примерно.       Армин нахмурился, вглядываясь в карту, которую капитан приподняла в воздухе, демонстрируя сидящим. Дирк почесал переносицу, прикинул в голове примерное количество солдат на каждые сто метров — понял, что запутался.       — Но будет еще гарнизон! — напомнила Ханджи.       — От гарнизона нет толку, — откликнулся Дирк, расслабленно вытягивая ноги. — Нам нужно рассчитывать на силы только своих солдат. Потому что они хотя бы лезвия в руках держать могут. Гарнизон не более чем декорация. Но в целом… я за.       — Как и я, — кивнул Армин, полностью соглашаясь с планом командующего Эрвина.              Ханджи уже успела озвучить им письмо, а также поделиться своими мыслями. Только один человек в этой комнате продолжал молчать, созерцая что-то в окне. Там, на улице, уже делалось темно и, несмотря на относительно теплый ветер, с неба кружили крупные хлопья снега, что на земле сразу же растворялись в лужах.              — Леви? — позвала Ханджи. Тот ненадолго перевел потемневший взгляд в ее сторону, кивнул в знак согласия и вновь погрузился в свои мысли. Сразу же сказал, что решить они могут и без него, но Зое настояла на присутствии. — Кхм, ладно… Тогда общим решением берем на себя ответственность по…       — Подожди, подожди, — вклинился Дирк. — А Марлен-то где? Мы ее будем ждать или как?       — Она еще не вернулась.       — Какой черт ее туда понес? — Дирк скривил губы в знак неодобрения. — Совсем на голову проблемная стала, — посетовал он. — Так что там?       Ханджи не стала повторяться и сказала:       — Начнем, как только Кейр заполнит нам карту.       — Так отправляй ее прям сейчас! Раньше начнем — раньше закончим.       — Ее тоже нет, — сказала Зое.       Дирк изогнул брови — отсутствие Марлен было куда большей проблемой, чем отсутствие Кейр, однако в этот раз им удалось запропаститься вдвоем, да еще и в самый разгар дела. Но капитан Дирк был человеком, предпочитающим относиться ко всему с оптимизмом. Поэтому он повернулся к Леви, который сидел с ним рядом, и проигнорировал загробную ауру товарища, заглядывая за его спину:       — И впрямь нет. Где потерял?       Серые глаза переместились на Дирка, но остались все такими же пустыми. Сам Дирк, в общем-то, привык к тому, что от Леви нужно ожидать неприятного словца, но в этот раз сильно удивился, когда тот просто поднялся.       Он кинул Ханджи:       — Будут приказы — дай знать.       А затем ушел, закрыв за собой дверь. Дирк и Армин мгновенно переглянулись — второй не знал, как себя вести, чувствуя неудобство из-за ситуации между капитанами. Это, кажется, случилось впервые. Между всеми троими повисла тишина. Дирк чувствовал себя даже неловко и, потерев затылок, узнал:       — Он злой или мне показалось? Случилось что-то?       Ханджи ему ответить не могла — сама была не в курсе. Однако она знала Леви дольше всех, и несколько обеспокоенно глянула в окно, после чего сказала:       — Можете быть свободны.       А небо становилось все темнее.       Леви стремительным шагом пересекал площадь, не обращая внимания на идущих мимо солдат. Прошло уже несколько часов — скоро ночь. Она не вернулась. Думать было уже невыносимо — с ней могло что-то случится, она могла попасть в беду или… или еще невесть что. Эти мысли снедали изнутри, словно сверлом дырявили череп и не позволяли успокоиться ни на миг. И он ждал достаточно, думал много, однако все равно принял совершенно глупое решение отправиться в город — рыскать по улицам и домам. Если он займет себя хотя бы поисками, то, может, не сойдет в конце концов с ума.       — Леви!       Он не различил голоса. Продолжал идти, погруженный так глубоко в пучину этого страшного смешения отчаяния и почти что паники. Когда на плечо ему опустилась ладонь, отреагировал он запоздало — повернул голову, пытаясь сфокусировать взгляд на чужом лице.       — Вечереет, — сказала Ханджи. — Отправляться в город глупо.       Ханджи он ничего не говорил. Но, пожалуй, этого и не требовалось, чтобы понять, что случилось что-то весьма неприятное.       Зое не знала, понял ли Леви то, что она ему сказала — взгляд был излишне отрешенный, словно неосознанный. Но он нахмурился и обыденным движением отодвинул руку друга с плеча, чтобы продолжить путь:       — Я ненадолго, — соврал он. Наверняка на всю ночь, если не дольше. Город ведь был большим.       Ханджи беспокоилась и оттого беспокойства сказала совершенно здравую, но вместе с тем бескомпромиссную вещь:       — Не найдешь.       Леви легче от этой правды не стало. Даже если так, что ему еще делать? Сидеть сложа руки? Очевидно, хуже неудачи при попытке, было только бездействие.       — Не найдешь, да еще и сам в беду попадешь, — сказала Зое. УПМ был слишком громким для ночных улиц и привлекал много лишнего внимания. — Как бы там ни было… — Ханджи не знала причин, — лучшим решением будет остаться. С ней ничего не случится, особенно ночью, — попыталась приободрить Зое.       Лицо Леви оставалось таким же каменным. Однако глаза раздраженно сверкнули.       — Откуда такая уверенность? — голос капитана был едким. — Или ты можешь поручиться, Ханджи?       Зое ничуть не была задета:              — Не могу. Но Кейр я знаю. И ты знаешь, — Ханджи вновь опустила руку на плечо товарища и попыталась сказать, как можно мягче: — мы оба знаем, что Кейр ни за что подставляться не станет. Она заботится о себе куда больше, когда тебя нет рядом. И сейчас ты здесь, а она далеко за ограждением. Если уж и переживать, то не за нее…       — Да что ты мелешь, Ханджи? — Леви отшатнулся от нее, вновь скидывая ладонь с плеча. Он не хотел сейчас этого слушать — в голове всплывали картинки из далекого прошлого.       — Это были твои слова, Леви, — ответила ему Зое. — «Не будь так легкомысленна с подземным ворьем», помнишь? Ты ведь прав оказался. Это убийца из Подземного города. Может ты теперь не замечаешь, но глаза у нее страшные, Леви. Такие страшные, что за ними души не видно.       Ханджи была права. Убийца из Подземного города — вот кого она сама взяла на работу, и кого в некоторой степени считала своим другом. Сейчас же вдруг Леви словно забыл об этом, словно и впрямь считал, что Кейр была неспособной защититься. На деле же все было иначе — для людей с поверхности человек двадцати шести лет представляется достаточно взрослым для создания семьи, но далеким от завершения жизни, ведь впереди еще десятки лет. Однако под землей время текло иначе. Там, среди людей, что напоминали больше зверье, время Кейр клонилось к закату. В погребенном под землей городе ты рождаешься, в четырнадцать заводишь семью, а к двадцати пяти умираешь или оказываешься убитым. Прожить жизнь в возрасте, близком к тридцати было страшным достижением, говорящим о том, что за спиной осталась дорожка из голов.       — Ты перегибаешь, — процедил капитан, раздражаясь куда больше, чем бывало в последнее время.       Ханджи тогда потупила взгляд, выглядя несколько огорченно, словно бы и впрямь перегнула. Сказала:       — Извини. Оскорбить не хотела. Пойми, я и за тебя переживаю. А Кейр вернется… она всегда возвращается.              Они замолчали. Леви перевел взгляд в сторону темнеющего неба — там появилась первая горящая звезда. И где же она могла быть? Вернется ли? В отличие от Ханджи, Леви не был в том так уверен. Лишь бы живая была.              Спустя минуту тишины капитан, наконец, принял решение и молча направился обратно, стискивая зубы от изъедающего чувства – Ханджи права, а он вынужден с этим смириться.       — Мне доложат, когда она вернется, — в спину сказала ему Зое и было в ее голосе искреннее сожаление. — Я сразу же сообщу тебе, — пообещала она, зная, что он не позволит пойти за ним следом. Капитан был тем человеком, что предпочитал переживать все в одиночестве.       И плотно закрывая дверь в кабинет, отрезая себя от всего извне, он вновь окунулся в это кромешное, давящее чувство. Давненько он не оказывался в этой яме — понял, что отсутствие Кейр ощущается куда больше, чем он полагал прежде. Словно отпиленная нога или, скажем, рука, нечто очень важное и необходимое. Ее присутствие сделалось для него куда более привычным, словно всю жизнь так и прожил — он, а где-то рядом всегда она. Даже если сидела совсем тихо, в темном уголке, или плелась рядом, что-то говоря, делая длинные паузы, когда думала, вспоминая слово или пытаясь посчитать. А потом глупо улыбалась, и из-за хмуро опущенных темных бровей казалось, что она злобно скалится, но ее глаза — Леви был твердо уверен, что видел за ними душу — всегда мелькали нежностью.              Кейр всегда была рядом и раньше он не замечал этого. Привык. Лишь единожды позволил себе забыться — капитан, рожденный в Подземном городе, так и не смог избавиться от привычки скрывать слабые места — и подумал, что ему легче, когда она, вопреки всему, помогает. Он никогда не просил. И просить бы не стал. Но она из раза в раз, до глупого упорно, предлагала свою руку в качестве опоры, немого жеста поддержки. Она была его самым крепким плечом.       Вспомнил об этом зачем-то. Затем подошел к окну, что-то бессмысленно пытаясь увидеть. Никого там нет, а небо уже окончательно потемнело. Сколько же времени прошло? Сколько еще ждать? Минуты давно стали тянуться часами, раздражать стала даже собственная кожа — настолько сильно тревога выскребывала с него всю душу.       Ничего не мог с собой поделать — в том и была проблема.       Опустившись на стул, Леви с силой потер глаза. В груди что-то непрерывно ворочалось. В эту ночь выданные таблетки обезболивающего он принимать не стал. И не вспомнил, если честно. А когда нога стала болеть достаточно сильно, он ощутил отвлечение. Это было хотя бы что-то, нежели бурлящие в голове мысли. Сам извел себя, да и тупая боль, должно быть, повлияла, когда перед глазами принялось рябить. Отрывистыми движениями он зажег свечу на столе, чтобы справиться с темными пятнами, что плясали перед глазами. Спать он вряд ли сможет, только если непроизвольно отключится.       Вновь перевел взгляд на окно и замер, коротко содрогнувшись от ударившей в область сердца острой боли.       Створка была чуть приотворена из-за ударов ветра. Снег тогда успел насобираться на подоконнике белой периной. Темная тень застыла за стеклом — только макушка да глаза. Другая часть лица была спрятана за рукой, которую она уложила на подоконник, уткнувшись в камень подбородком. Два желтых глаза мелькали из-под темных прядей волос, прилипших ко лбу и щекам, и тоскливо разглядывали капитана. Кончики ее пальцев едва касались приоткрытого окна, прежде чем чуть подтолкнуть его, открывая шире.       Заметив, что Леви не возражает, она заползла внутрь, ртутью скатилась на пол там же, под самым окном, словно для того, чтобы в момент выскочить обратно, если он погонит. На ее плечах и макушке было так много снега, словно она несколько часов подряд стояла на месте — тот растворялся на волосах, делая их мокрыми и вместе с тем почти что черными, подчеркивая усугубившиеся тени под глазами, от которых взгляд был не просто печальным, а неживым.       — Прости меня, — прошелестел ее тихий, охрипший еще сильнее, голос. Он не видел, как двигались ее губы, какое выражение на них застыло из-за того, что она спрятала нижнюю половину лица за подтянутыми к груди коленями. Однако ее глаза были влажными.       Кейр замолчала. Леви все думал, как ему следует быть с ней дальше. Но когда она оказалась перед ним, то не смог и двинуться, застыв на месте. Кейр была высокой и крепко сложенной до такой степени, что большинство солдат рядом с ней выглядели хлипко, однако сейчас, сжавшись на полу, она сделалась такой ничтожной. Она выглядела как тот, кого хотелось пожалеть. Это, пожалуй, залегло отпечатком в его сознании. Леви все еще требовалось время, чтобы, глядя на Кейр сейчас, осознавать ее единство с тем бедным, маленьким ребенком.       — Я не хотела обманывать тебя, — сказала Кейр и глаза ее — единственная видимая часть лица — заблестели горечью. — Но я… я ведь… — ей пришлось замолчать, чтобы взять себя в руки и лишь затем из сгиба локтя показалось все ее лицо. — Я никогда не имела в виду ничего плохого, — клялась она. — Ни разу за те годы, я не… ни одной плохой мысли не было в моей голове, поверь. Я бы никогда… никогда… — волнение волнами исходило от нее, и она заикалась еще сильнее. — Никогда бы не посмела. Я искала, но… но все вышло случайно… правда случайно. Это не… не преследование…       Кейр не могла объяснить даже себе истинную причину этого непреодолимого желания оказаться с ним рядом. Однако порочность она все же отрицала — хотела убедить в том и его.       — Я только хотела быть ближе к тебе.       Вот и вся причина, пожалуй. Если отбросить все, что случилось с ними позже, после встречи на поверхности, то это сущая правда. Ей ничего более и не требовалось, чтобы продолжать свое существование в состоянии не безвыходной апатии, а в тихом спокойствии. Это она понимала и не пыталась отрицать такого слабого и нестоящего желания. Потому как быть не слабой оказалось самым огромным наказанием, которое ей выпадало.       Отец учил, что мир жесток. И чтобы выжить, требовалось не только научиться держать в руке нож, но и пресечь в себе жалость и добросердечие ради способности к убийству. Эмоции заставляют нас колебаться, а привязанность делает из нас слабаков — в конечном счете ничего другого не существовало в стенах того дома, а слова отца превратили в норму жестокость и душевное уродство. Но отец и сам был жесток — и его жестокость была не в телесных наказаниях, а в отсутствии любви.              Кейр помнила его самым холодным на всем свете. Для нее он остался огромной тенью с золотисто-желтыми, лишенными мягкости, присущей любящему человеку, глазами. Его слова по сей день оставались на задворках ее сознания — они никогда уже не исчезнут. Но там же, далеко в памяти, померкшим воспоминанием мигала затертая картинка — прохладные губы, что целуют ее в лоб в знак бесконечной отцовской любви, которую он так и не смог подарить ей. И все, больше ничего. Потому как затем, чтобы добиться от отца короткого признания и мимолетного трепыхания пальцами по темным волосам, следовало лишь усердно стараться и быть полезной.       Оттого ли она, познав слишком рано безразличность этого мира, с горящими от трепещущегося в груди сердца глазами смотрела на совсем незнакомого ей человека? Он был единственным доказательством того, что мир не так уж жесток и в нем все еще существует тепло и доброта. И он, Леви, заслужил ее бесконечной благодарности за этот бесценный подарок. А Кейр, которую с рождения учили биться ради собственной свободы от страшной человеческой силы, превратилась в собаку на поводке у одного из таких людей. Как же глупо все вышло. Все оказалось совершенно напрасным.       Леви не знал, как ему поступить. От прежних своих действий — от того неуместного поцелуя — был растерян еще сильнее. Догадывалась ли она о том, почему он так поступил? Леви чувствовал такую неправильность, словно позволил себе излишне много. Спросил лишь:       — Почему не сказала мне раньше?       Глаза Кейр расширились.       — Я не хотела, чтобы ты со мной из жалости… — горло ей сдавило сильнее. Понимая всю тяжесть собственного поступка, принялась объясняться еще усерднее: — не хотела, чтобы ты думал, что я требую чего-то. Я ведь… нет… Мне хотелось только стать тебе… — она замямлила, не зная какое слово подобрать. — Но я не такой человек… не подхожу для этого…       Все ее слова были несвязными и прерывистыми, окончания некоторых она проглатывала и смысл менялся вовсе. Леви не понял, что она имела в виду, однако все равно сказал:       — Не говори того, чего не знаешь.       Кейр заморгала, смотря на него недоуменно.       — Ты ничего не знаешь, — повторил он. — Поэтому не говори так.       После нескольких секунд тишины, она добавила:       — Все, что я говорила тебе прежде было правдой. Но мне стыдно за то, кем я являюсь на самом деле. Поэтому я молчала. А сейчас… сейчас ты узнал правду об отце, — сказала она, отводя взгляд, вновь пряча лицо. Затем произнесла тише: — я ненавижу его. Замечаю за собой, как сильно мы похожи… я как и он… — она замолчала, боясь произнести то, чем все-таки наградили ее родительские гены. Решила все же умолчать. — Но это никогда не определяло мое отношение к тебе. С момента как мы встретились и до этого дня. Клянусь.       Кейр вновь посмотрела на капитана, горящими от глубокой печали глазами:       — Странным кажется, да? Тот случай… я всего-то хотела имя твое узнать, потому что… спасибо так и не сказала. Помнила лишь как она тебя братцем называла…       Если бы он сейчас попытался подняться, то, наверняка, не смог бы. Сердце сделалось излишне грузным, тяжелым для грудной клетки, и словно камень тащило на дно. Как же все далеко зашло. Знай он раньше, то не допустил бы. Знай раньше… а смог бы? Легко судить о том, чего уже никогда не случится.              — Не нужно, — попросил вдруг он. Слушать было невыносимо. Он уже не сможет ничего изменить — себя перекроить не получится. — Твои детские воспоминания сильно исковерканы, Кейр. Это была лишь минута доброты. Ты никогда не знала, каким человеком я был. Встреться мы тогда при других обстоятельствах, тебе бы не пришлось столько лет жить в грезах далеких от реальности.       Глаза Кейр нервно забегали по его бледному лицу. Она взволнованно отозвалась:       — Теперь знаю. Уже несколько месяцев… Это ничего не изменило. Ты мне все так же дорог. Даже больше, чем прежде.       Он стиснул зубы, заходясь в отвращении к самому себе. И даже сейчас, в этот момент, поделать с собой так ничего и не смог. Она уже говорила ему об этом, правда, в прошлый раз слушать было почти до удовлетворения приятно.       — Это изменило все, — голос капитана сделался холодным. Он не смог бы даже притворяться, что это не так. — Ты ведь знаешь, как сильно все изменилось.       Кейр чувствовала, словно ее окунули в таз с холодной водой. Стало вдруг страшно — она видела все по его взгляду. В момент сменила положение и ползком добралась до него — Леви не успел и дернуться, как ее щека коснулась его колена, голова легла на ногу. Он чувствовал, как мелко она подрагивала, но не из-за холода улицы. Боялась — она так сильно боялась — что он велит больше не появляться, исчезнуть и не лезть к нему со своими странностями, с этими нездоровыми желаниями.       — Что изменилось? — в ее голосе слышался явный страх. Она не скрывала. — Скажи и я исправлю! Что я сделала не так?       Леви попытался предотвратить ее волнение:       — Это не ты сделала…       Она так резво дернулась, что он замолчал. Кейр находилась в состоянии близком к паническому. Ее речь была прерывистой, сердце колотилось в груди от тревоги. Соображала она тоже хуже обычного.       — А кто? — голос вдруг сделался ниже, с угрозой. Сразу же она подумала о Кенни — как много он испортил за раз. Вихрь злых эмоций мелькнул в ее глазах, и Леви заметил.       — Я, — последовал ответ.       Пара секунд тишины ощущались невыносимо тяжелыми для ушных перепонок.       — Ты?.. — удивилась Кейр, приподнимая брови в совершенно искреннем непонимании. Ее спина разогнулась чуть сильнее, отнимая голову от ноги и врезаясь ребрами меж его коленей, упираясь в край стула.       Когда она оказалась еще ближе капитан, скорее от мимолетного порыва, коснулся лишь кончиками пальцев ее виска, смахивая еще влажные волосы назад, обнажая лоб. А она позволяла, не двигаясь и ожидая того, что он скажет дальше. Ему нравилось ее бледное, заостренное лицо. Оттого ли он ладонями коснулся щек, чувствуя, насколько они холодные.       — Да, я. Может, знай я раньше, то не допустил бы всего, что случилось, — сказал он. — Может. И, может, все вышло бы по-другому, если бы ты рассказала, как есть. Не уверен, что стал бы тебе хорошим другом, но я бы попытался. Кейр… но проблема в том, что, смотря на тебя все это время я никогда не видел в тебе того ребенка. Мне хватило этого.       Кейр молчала, как и обычно пытаясь уложить в голове информацию, однако Леви счел это за растерянность и добавил:       — Я ни к чему тебя не обязываю. Тебе не нужно уходить. Можешь остаться здесь, в разведкорпусе. Столько, сколько захочешь.              Повисла тишина. Он молчал, ожидая, когда она скажет хоть что-нибудь. Вглядывался в ее широко раскрытые глаза, мало о чем думая, но наслаждаясь лишь моментом, когда мог так открыто заглядывать в них.       — А если я хочу этой обязанности? — спросила она после паузы.       Леви моргнул, задумываясь над тем поняла ли она его правильно.       — Нет. Это совсем не то, о чем ты просишь.       Кейр вдруг отпрянула. Уши ее вспыхнули, став красными — явный признак смущения. Леви о том знал и прикусил язык, подумав, что сказал лишнего. Как же неумело он пытался быть обходительным — в жизни ему не приходилось ни к кому так упорно подбирать слова, чтобы быть мягче. Да и сам капитан, вопреки уже десятку лет на поверхности, был скуп на эмоции. Мыслил крайностями, оттого подружиться с ним было сложно, а если кто другом и становился, то уже навсегда. Потому что Леви не умел испытывать нечто среднее, что-то промежуточное. А если бы мог, то, может, ради нее и попытался бы удерживать равновесие между дружбой и глубоко возникшей привязанностью.       Потупив взгляд, Кейр вновь уткнулась носом в колено капитана. Ее голос звучал глухо:       — Мне неважно… Все, что касается тебя меня устраивает, — призналась она, нежно поелозив по коленке щекой.       — Из-за той случайности? — отозвался Леви небрежно. Не считал достаточным поводом — свой поступок не считал значимым. — Столько лет ты потратила из-за простой случайности?..       Кейр не отрывалась от его ноги, уже окончательно расслабившись и самозабвенно наслаждаясь теплом и близостью. Однако от последовавшего вопроса приподняла голову и ее брови изогнулись домиком, а глаза заблестели, словно от огней:       — Нет. Из-за тебя, — отозвалась она, как и всегда совершенно искренне. — Я хотела поблагодарить, а потом мы встретились… и теперь я просто хочу быть рядом, — замурлыкала она, вновь начиная ласкаться с ногой капитана.       Не стоило заострять внимание на том, с какой легкостью Кейр распрощалась с тринадцатью годами под землей и прошлыми невзгодами — ее это и впрямь не волновало. Когда Леви был рядом, ее вообще, вероятно, ничего не волновало.       — Вот как, — отозвался Леви, чувствуя, как сильно легче ему стало от двух слов. Из-за него. Она оставалась из-за него, а не из-за воспоминаний. — Какое же счастье. Тринадцать лет, должно быть, сполна тебе окупились, раз ты так старательно выматываешь мне душу уже несколько месяцев, — он чуть подергал коленом, пытаясь понять, как сильно она прицепилась. Понял, что намертво.       Кейр тогда подняла виноватый взгляд. Думала сегодня долго над тем, как Леви сам поцеловал ее, когда она ударилась. И ей хотелось, чтобы он знал, как много это значит и для нее, ведь растерянность ее была всего лишь ошибкой. Поэтому, спустя недолгие размышления, Кейр, в качестве извинений за вымотанную душу, склонилась ближе, однако не к губам, потому как сочла это непозволительным, и оставила невесомый отпечаток на колене травмированной ноги. Прохлада ее губ чувствовалась даже через ткань и Леви изогнул брови, невольно прижавшись спиной к спинке стула.       — Прости, — добавила она негромко, улыбнувшись совершенно по-доброму.       — Перестань извиняться, — велел ей капитан. Склонился ближе, вновь касаясь ладонями щек. Излишне близко, но как же ему было приятно касаться ее — большое исключение. Слабый свет от свечи рассеивался, оставляя уголки кабинета мрачными. Леви вдруг вспомнил и сказал: — неужели тебе правда было тринадцать?       У Кейр сперло дыхание от восхищения — острый ум капитана всегда приводил ее в благоговейный восторг, но как же быстро он только что посчитал! Еще и такие большие, двузначные числа. Она кивнула, понятия не имея действительно ли ей было тринадцать или все-таки двенадцать, а может и вообще одиннадцать, но полностью доверяясь подсчетам капитана.       Вспоминая хлипкую коротышку, чей лоб упирался ему в коленку, Леви совершенно беззлобно, но с долей удивления произнес:       — Какой же оглоблей ты выросла…              Кейр ответила ему с тем же искренним выражением:       — А ты совсем не изменился.       Конечно, она имела в виду лицо, которое врезалось ей в память. Совершенно не переменилось, может лишь взгляд стал тусклее и безразличнее.       Уголки его губ едва заметно подтянулись вверх. От Кейр тянуло холодом — зыбким и таким мрачным, словно кладбищенским. Странное и совсем уж непритязательное сравнение, но, может, у капитана Леви были специфические вкусы, а может он и не замечал этого страшного присутствия чего-то неотвратимого, когда смотрел в ее глаза, подернутые легкой дымкой из-за долгой жизни без света.              В паузе, возникшей между ними и той близостью, в которой они застыли, лицо Кейр обрело тень волнительной задумчивости. Она пыталась скрыть то, пряча глаза, но взгляд ее ненароком мазнул по кончику его носа, затем опустившись ниже, задерживаясь.              – Что? – спросил Леви, заметив те тени.              Кейр поджала губы. Может она подхватила лихорадку из-за холода и намокшей одежды, может дело было в сотрясении, полученным ею на днях, а может она просто тронулась умом, на пару минут поверив, что, если он позволял ей быть сейчас так близко, то это позволяло и ей, в свою очередь, оказаться еще ближе к нему.              Она несмело вернула взгляд к его глазам. Свет от свечи, стоявшей на столе, не мог отразиться в золоте ее радужки, но в тени их блеск, казалось, был ярче отблесков солнца на воде в самый ясный из дней. И если бы Леви в тот момент не касался ее кожи, то не знал бы с какой силой прошибло ее тело дрожь.              – Можешь… снова сделать это? – ее охрипший, тихий голос молил не сильнее просящих глаз. – Можно ты поцелуешь меня еще раз?              Огонь свечи, словно в такт тем словам, затрепыхался от легкого ветерка из приоткрытого окна. Тени запрыгали по кабинету, по бледному лицу Кейр, и, казалось, темнота, налегающая на ее черты, преображала их в нечто совершенно иное, заменяя собой ту искреннюю взволнованность и робкое желание. От холода ее кожи покалывало кончики пальцев, а тьма, борющаяся со светом слабой свечки, исходила, мерещилось, от нее самой.              Но когда Леви склонился чуть ближе, чтобы коснуться ее губ без прежнего страха потерять, сердце в ответ все так же, как и в тот миг, исступленно билось. Секунды, казалось, растянулись до предела, до боли, которое могло бы испытать неуловимое время в ожидания момента, когда расстояние между ними исчезнет. И стоило тому случиться – стоило губам соприкоснуться – и тьма, и холод дующего ветра из окна, и те секунды исчезли. В ничего обратилось все, что находилось за пределами пары миллиметров от кожи. Это было так приятно, так блаженно, словно и вовсе отрезало от мира и всего того, что происходило. Ощущение забытья поглотило как никогда прежде.              Как и давление, пришедшееся в совсем неподходящее время и в совсем неподходящее место. Леви мгновенно отстранился и лицо его потемнело с такой силой, что можно было и напугаться. Однако Кейр не заметила и просто потянулась вслед за ним, скользя кончиком носа по щеке, затем уходя к шее и нежно прикусывая за кожу, оставляя едва заметный след. Ее теплое прерывистое дыхание покалывало, заставляло натяжение в области штанов делаться практически невыносимым, а шанс отступить — и без того не особенно желанный — становился невозможным.       Но он все равно перехватил ее за плечи, чуть оттягивая от себя. Посмотрел в глаза, нахмурившись. Сказал:       — Я не это имел в виду.       Когда говорил о ней как о женщине, когда трогал или целовал. Леви никогда не подразумевал такого близкого контакта, хоть и признавал за собой, что касаться Кейр ему было приятнее всего. И это совсем не значило, что он не замечал вещей, которые считал привлекательными. Скажем, ее длинные — невероятно длинные — ноги или то, как эта синяя ткань рубашки натягивалась до предела, едва ли не до характерного звука, когда Кейр напрягалась или вскидывала руки, а еще… Продолжать не стоит. Леви был тем, кто не видел в людях красоту, да и критерия для него такого не существовало — просто потому, что, по правде говоря, люди ему были совершенно безразличны. А их разница в чертах лица или в особенностях тела, было тем, что его не волновало. И, глядя на Кейр, замечая все то, что прежде игнорировал, в его голове не было ничего опошленного.       Но все не потому, что он был несостоятелен, как мужчина. Большинство солдат разведки предпочитали жить на широкую ногу находясь внутри стен. Все оттого, что там, на службе, их в конечном счете ждала страшная смерть. Поэтому семью они не заводили, а по прибытии в город предпочитали расслабляться с помощью азартных игр, алкоголя и женщин. Это было нормально, и никто их не судил. Но Леви в то число не входил — алкоголь его не брал, в карты проигрывать было нечего, а для секса он был слишком брезглив. Может, все из-за далеких детских воспоминаний — грязной комнаты, испачканной шторки, за которой его прятала мама, и мерзких звуков, которые доносились даже сквозь крепко прижатым к ушам ладоням. Кажется, это повлияло на него в какой-то степени, хотя до того, как он оказался на поверхности, помнил, что в нем еще был какой-то интерес к близости.       Тогда ему было шестнадцать, а может чуть больше. Фарлан вечно подбивал его на разного рода пакости, ведь оба были детьми без надежды когда-нибудь вылезти на поверхность. А еще тогда Леви был достаточно горделив, чтобы мыслить здраво, оттого и велся время от времени, пытаясь что-то доказать. Тогда и оказался он в постели у девушки, имя которой даже не помнил. Она не была слишком уж грязной, однако касаясь ее он чувствовал всякий раз, как под кожей вибрирует неприязнь. Пытался пересилить себя, усердно не веря в то, что попросту не выносит чужих прикосновений и сам касаться никого не хочет. Это было трудно — принять правду, смириться и попытаться представить, что ему нравится. Еще труднее оказалось сдержать тошноту — тогда пришлось крепко ей нагрубить, чтобы не объясняться, а затем уйти и тереться мылом до кровавой росы на коже, проклиная себя за глупость.       А затем, спустя два года, он оказался на поверхности. Так погибли Фарлан и Изабель, а позже все те, кто был у него когда-то в подчинении — они умирали, умирали, умирали. И не было тому конца. За эти годы он и сам несколько раз думал о том, чтобы просто прекратить все это — позволить титану сожрать себя, или использовать УПМ зная, что газа уже не осталось, или просто пустить себе пулю в лоб. Тринадцать лет он жил без желания, чтобы начинался новый день, потому что ничего не менялось, как и он, как и всё вокруг — цикличность дня и ночи, те же разговоры, те же титаны, те же мертвые тела, те же эмоции, те же изматывающие кошмары. Все всегда повторялось, а недели, месяцы и года превращались в непонятную массу из чего-то, где он делал что-то, а затем кто-то умирал. А он и того позволить себе не мог — не мог выбрать смерть, как избавление. Потому что на него надеялись слишком многие, потому что он дал обещание, потому что люди уже умерли и их смерти не должны быть напрасными, потому что… Какая же пытка. И в череде тех событий ему не было дела ни до веселья, ни до женщин, ни до собственной жизни. Терял ли он что-то? Ему было плевать.       Кейр тогда моргнула, стыдливо потупив глаза:       — Хорошо, — поспешно ответила она, почти панически боясь показаться настойчивой. — И я не это имела в виду, — промямлила она в свое оправдание.              Волнение отразилось на ее лице. Кейр брезгливой не была, наоборот — распылялась быстро и до такой степени, что соображать переставала. Оттого и прятала глаза, оттого была готова живьем снимать с себя шкуру, когда это что-то – глубоко ею презираемое – горело в ней тем же отражением страшных желтых глаз, но уже чужих. Преследовавших ее с момента рождения, с момента, как она множество раз становилась свидетелем того, как секс превращается в унизительный акт демонстрации силы. Но мир имел только две стороны бытия, две грани, где у одного есть сила, а другой вынужден терпеть. Кейр это знала, потому там, где либо заставляешь ты, либо заставляют тебя, первого делать она не собиралась.              Оказавшись в совершенно беззащитном положении друг перед другом, они могли бы прочитать это по глазам, только взглянув. Могли бы понять, что всякий раз, все это время, сталкивались с тем, что тянулось за ними долгие годы. Оба, все еще пытающиеся делать вид, что смогли выпутаться, убежать от прошлого, но на деле остающиеся все такими же израненными этими глубоко душевными шрамами. Если бы только нашли то друг у друга в глазах. Леви не двигался, замер с все тем же потемневшим лицом. Все могло повториться, а он был совсем бессилен перед тем неприязненным чувством, контролировать которое не выходило. И несмотря на то, что Кейр всякий раз делала вид, что ничего не замечает — грубости, преднамеренного отталкивания, его нервности и явных проблем с педантичностью, — Леви все еще не считал, что может надеяться на ее понимание. Потому сказал, как есть:       — Все, что я сказал тебе сегодня, было не ради того, чтобы с тобой переспать, — голос его был до дрожи ледяным, без попытки казаться мягче. — И сейчас спать с тобой я не собираюсь. Сказал, как отрезал. Кейр в тот же миг кивнула — так чопорно, словно перед начальником. Она была в растерянности от его грубости, что получалась лишь из-за того, насколько Леви был раздражен — чувствовал себя кретином говоря такие вещи, при этом продолжая ощущать, насколько узкие разведческие штаны. Метнул взгляд в сторону Кейр, сузив глаза, а та, как и обычно, делала вид, что ничего не замечает. И только тень горечи от вины пролегла на ее лице полосой, пока она все так же прятала глаза. Леви то увидел. — Не потому, что не хочу, — сказал капитан, пытаясь развеять то, о чем, ему казалось, он догадался. — Когда-то ты сказала мне, что я для тебя больше, чем семья и друг. Я так ничего и не ответил, потому что думал, что понял неправильно. Теперь уверен в обратном. Ты много для меня значишь. Именно поэтому, несмотря на то что мне очень хочется сейчас сделать, я не стану. С этими словами он поднялся, отошел к окну намереваясь не то закрыть его, не то дать холодному воздуху проникнуть в легкие и голову. Стало, казалось, только хуже. – Можешь остаться здесь на ночь, если хочешь, – сказал Леви, позволяя ветру царапать горячую кожу. Его предложение, конечно, было абсолютно целомудренно. Кейр не шелохнулась. Осталась стоять на коленях, прежде чем неуклюже отодвинулась ближе к столу, прижимаясь спиной к внутренним ящикам, словно прячась. Радость от его слов смешалась с тупой болью, возникшей где-то в ребрах. – Это моя вина? Вопрос был не громче звука догорающего фитилька свечи. – Разве я сказал это? Леви обернулся через плечо. Злиться сил у него не было. Кажется, он потратил все на самого себя. Но когда обернулся, то застыл – Кейр наконец посмотрела на него. – Но ты ведь знал, что случилось тогда, – ее голос был шелестом, глаза – бездонно черными, поскольку зрачок пожрал радужку, не оставив даже золотистых пятен. – В том кабинете. Кейр вновь спряталась за стол, испытав еще более горькую вину прежде, чем Леви успел ей ответить. – Это значило то, что значило, – сказала она сквозь бушующий клокот страха в груди. – Потому что ты мне дороже всех на свете, я сказала, что очень хочу остаться, даже если ты и говорить со мной не захочешь. Я ведь имела ввиду… что мне неважно, как и кем, главное с тобой. И сейчас я от своих слов не отказываюсь. Цепкий взгляд капитана прошелся по острому краю стола, за которым виднелось ее плечо и часть щеки. Кейр ведь и впрямь когда-то сказала ему об этом — согласилась стать кем угодно, даже пустым местом, лишь бы оставаться рядом. Раньше Леви, пожалуй, не понимал, что в действительности это значило. Думал, не понимает она, а не он. Вышло наоборот. – А я помню, что человек слова из тебя посредственный, – ответил Леви, наконец закрывая окно. Кейр приподняла голову, когда Леви подошел ближе. Ее глаза были все такими же черными. – Для тебя я сдержу любое слово.       Леви молчал, чувствуя, как гулко ударяется сердце о ребра. Он не сомневался в ее честности, хоть и прежде наделял ее действия большим количеством гнусной подоплеки, считал, что слова ее лживые, как и извинения, и попытки оправдаться. Сейчас же, когда скрывать было больше нечего, ему вдруг стало даже горько оттого, как много она имела ввиду, пусть и изъяснялась с трудом, много бед творила, пытаясь ему помочь, а затем приползала каждый раз, прося прощения. Все это происходило только из-за него одного. А понял он это только сейчас.              — Обещание принято, — сказал Леви, опускаясь к Кейр. — Возьми с меня такое же. Но речь толкать не стану.              Кейр растерялась пуще прежнего, не то от слов, не то оттого, что он вновь оказался так близко.              – Но… это ведь значит…              — Все верно. Разве не ты только что пообещала мне, что никуда не денешься и посвятишь мне всю свою жизнь?              — Да, — согласилась Кейр мгновенно. Все так и есть. Она говорила это ему несколько месяцев подряд, но вдруг удивилась, поняв, что он взял и понял.              — Тогда добавь еще, что и в горе, и в радости, — тон Леви был привычно саркастичным, но глаза очень серьезными, когда он коснулся пальцами ее подбородка.              – Обещаю, – выдохнула Кейр судорожно.              И, вновь целуя ее, скользя пальцами по шее вниз, к воротнику рубашки, задевая холодный металл пряжки ремешков, он сосредоточенно возвращал разуму ясность, боясь упустить момент, когда остановиться будет еще не поздно. Потянулся к верхним пуговицам, последовательно высвобождая каждую, и синяя ткань распахнулась, открывая взору вертикальную полосу бледной, испещренной мелкими и большими, ровными и кривыми шрамами кожи. Он опустил взгляд, а затем потянул рубашку вниз, заставляя ту сползти полностью, обнажая сильно развитые плечи, подтянутые мышцы груди и узкую, но крепкую талию.       Кровь отхлынула от головы, еще сильнее ударяясь вниз и, быть может оттого, что это чувство было практически забытым, разразилось тянущей почти что болью. Кейр ощущала его взгляд, сидя тихо и чувствуя себя способной что-нибудь испортить в случае лишнего движения. Она никогда не была точно уверена в том, что ей следует делать, но абсолютно всегда позволяла Леви все, что ему угодно, чувствуя в своем собственном покорном состоянии приятное удовлетворение — ей нравилось ему угождать. Даже больше — это единственное, чего ей хотелось. И когда он поднялся, а его теплая рука потянула ее вслед за ним, то Кейр послушно подчинилась.       Знакомый запах чистоты врезался ей в нос всякий раз, когда Леви оказывался достаточно близко, но вот белоснежные простыни его постели им не пахли. Настолько белые, что ей даже сделалось неудобно за то, что ее влажные после снега волосы наверняка оставят пятна. А еще кровь — с рук могла намазать кровь. Но Леви, словно замечая в глазах ту мысль, вдавил вдруг ее в матрас еще сильнее, старательно обходя руками синевато-красные пятна на ребрах, чтобы не причинить боли. Опустился ниже, касаясь губами шеи. Кожа была настолько бледной и тонкой, что он мог видеть бьющуюся в артерии кровь, что ощутимо пульсировала. Поддел пальцами под ремнем — потянул вверх, пытаясь отстегнуть, однако вместе с тем бедра Кейр приподнялись в воздух.       — Зачем ты… зачем дважды закрепляешь? — спросил Леви, недоуменно переводя взгляд. На ее ремне было два серебряных язычка, что удерживали тот на месте — закреплены через четыре отверстия друг от друга.       — Все постоянно хватаются за ткань, нехорошо, если слетят, — скромно отозвалась она. А в каких ситуациях люди начинают судорожно пытаться найти то, за что можно ухватиться —узнавать было необязательно. И неважно ведь вовсе.       Расправившись с крепко затянутым ремнем, капитан скользнул руками по ее животу, пальцами проходясь по контуру жестких мышц, наблюдая, как от его более ощутимых прикосновений на несколько мгновений остаются белые следы. Он чувствовал, как под его ладонью трепещется ее сердце, ощущал, насколько приятная и гладкая у нее кожа и даже шрамы — абсолютно все — были так сильно приятны ему. Дышать становилось тяжелее, ширинка натирала от каждого движения, что он совершал — тихий ужас, как это терпят?       Кейр тогда приподнялась на локтях, вжимаясь лопатками в спинку кровати, ощущая привкус крови на языке — она поцарапалась о собственные зубы сама и несколько раз задела Леви, но того хватило, чтобы горячая, густая слюна заполонила рот. А когда белая ткань слетела с него, оставляя торс голым, то жаркая волна прокатилась по телу. Кейр заелозила взглядом по бледной коже, испещренной побелевшими шрамами — ей уже доводилось видеть его раздетым в банях, однако, как и в прошлый раз, она совсем не смогла себе помочь, чувствуя, как глаза покидают орбиты. Сейчас она была еще ближе, могла видеть, как тени любовно припадают к впадинкам меж мышц, что плавно перекатывались под кожей, когда он двигался. Видела, как проявлялась венка, бурля кровью, показываясь из края одежд, что он еще не снял, над самым поясом. Кейр подтянула челюсть обратно вверх, чувствуя, как по уголку губы скатывается слюна вперемешку с кровью. Тело сделалось тяжелым из-за этого усердия над собой — терпеливого ожидания. Но глаза уже порядком потемнели, когда Леви опустился к ней ближе, — на его губах алели красные пятна, прямо посередине — затем все же сдергивая темные, уже расстегнутые, штаны, следом избавляясь и от своих. В комнате вдруг оказалось прохладно, а ее тело было неожиданно теплым.       И, разводя ее колени, оказываясь чрезвычайно близко, касаясь кожей ее кожи, на миг он задумался о том, что не испытывает ничего, кроме невыносимого желания быть еще ближе. Такого обширного, что это, кажется, заглушало собой все остальное — даже сам факт близости постепенно становился для него недостаточным, словно и этого будет мало. Тогда же он склонился над ней, упираясь рукой в белые простыни, поддался вперед, стискивая зубы от прикосновения, что разрядом полоснуло внизу живота. Сердце резво заколотилось в груди. Слегка усилив давление, он проник внутрь, продвинувшись лишь немного и сразу же замирая, чувствуя, как его тело мгновенно обдает волной короткого облегчения, вслед за которым напряженный узел стянулся лишь сильнее. Леви ткнулся носом в сгиб ее шеи, сильно хмурясь, пытаясь не выдать замешательства, вдыхая ее знакомый, успокаивающий запах, но оттого, казалось, было лишь хуже. Он слишком сильно чувствовал ее — каждый миллиметр горячего, узкого пространства. Не оказавшись и на половину уже ощутил сбившееся дыхание и собственную пульсацию крови, что подгоняла его к чему-то неизвестному, но, вероятно, очень приятному. А ее тело под ним, к которому он льнул, лишь больше разгоняло в нем кровь, что ударяла в пах, вызывая в глазах искры.              И он мягко толкнулся дальше, глубже — нежные, влажные стенки становились податливее, принимая больше, однако продолжая сжимать до дрожи. Капитан сильнее прижался губами к выступающей венке на бледной шеи, пытаясь заглушить любой звук, что рвался из горла. Его рука перехватила тонкие пальцы — должно быть, даже очень крепко — в какой-то призрачной надежде, что это поможет ему сохранить контроль. Простыни с тихим шорохом сминались, наполняя комнату чем-то помимо глубокого, тяжелого дыхания. Леви коснулся рукой ее колена, отводя то в сторону, открывая себе больше доступа, не понимая, откуда в нем появилось столько желания, не только физического, быть к ней куда ближе, чем это вообще возможно. Тогда же он чуть прикусил нежную кожу под ушком, оставляя после себя маленькие красноватые полумесяцы, и его бедра, качнувшись вперед, с тихим, влажным звуком вплотную столкнулись с ее. Кейр коротко вздрогнула, густо краснея, пытаясь скрыть выражение лица от собственной удовлетворенности, и капитан ощутил еще большее давление, что прокатилось по нему волной, оттого и сам растерянно расширил глаза, чувствуя, что вот-вот и с ним явно что-то случится. Что? Понятия не имел. Но баек Фарлана в прошлом наслушался достаточно, чтобы догадаться.       Замер, отчего-то растерянный. О чем-то думать было уже попросту сложно, но были вещи, которые он все еще осознавал.       Кейр мгновенно почувствовала, как он колеблется. Всплеск эндорфина, что ударил по мозгу, улетучился довольно быстро, а расслабленность в теле была подавлена вновь нахлынувшей напряженностью. То, что Леви замер на несколько долгих секунд, тяжело дыша и направив взгляд куда-то вниз, сочла за приступ боли в ноге — с ногой у него была беда, она у Ханджи узнавала. Оттого скользнула руками по его предплечьям — Леви вздрогнул, поднимая взгляд — очень нежно, прежде чем пальцы оказались на плечах. Кейр подтолкнула его в бок, все вокруг в момент перевернулось и уже он врезался лопатками в спинку кровати. Нависнув над ним, сверкая полностью потемневшими зрачками, она вдруг ощутила новый приступ нощей боли в деснах — носом ткнулась в щеку, прикусила кожу на точеной линии челюсти, затем языком проходясь до самой скулы, оставляя влажный след. Брови Леви изогнулись, он аккуратно перехватил ее за подбородок, почти ловя ее губы своими, произнося мягким голосом:              — Что за собачьи нежности?       Глаза Кейр странным образом вытянулись, а где-то далеко в черном зрачке прыгали чертята. Она время от времени щурилась или моргала, словно пыталась вернуть зрению ясность.       — Не знаю, — призналась она, приподнимая уголки губ в оскале. И впрямь ведь не знала. Леви пах чистотой, но сколько бы Кейр не принюхивалась к мылу в разведкорпусе, то уловить тот же запах не могла. А сейчас, ощущая на языке его привкус, понимала, что дело, кажется, не в мыле или том, как часто он мылся — было что-то в нем самом и то до такой степени нравилось ей, что от переизбытка чувств хотелось впиться в него зубами. Кейр выглядела скорее так, словно была готова притворить свои мысли в жизнь в эту же секунду, однако вместо того произнесла голосом размеренным, но отрешенным: — скажи, если нельзя.              Нельзя было однозначно сказать о том, что стало причиной вопроса — догадалась ли Кейр о неприязни капитана или же дело в том, что она до сих пор была глубоко уверена в собственном недостойном положении касательно него. Но Леви точно знал и помнил, как часто она могла избегать прикосновений, а если и трогала, то почти невесомо, словно боялась его. По правде говоря, выглядело это ужасно. И Леви часто пытался вспомнить хоть единый раз, когда успел застращать ее настолько, но такого точно не случалось, ведь он никогда не отдергивал от нее даже руку.       — А если промолчу, сама догадаешься, что можно? — поинтересовался он не без едковатого оттенка в голосе, что был присущ только ему. И Кейр беззвучно хохотнула, едва заметно кивая в знак того, что поняла.       Опустив голову, ниже мазнула губами по кривому шраму рядом с плечом и Леви в тот же миг рвано выдохнул, почувствовав, как сомкнулись ее пальцы на члене. Короткое отвлечение рассеялось, под кожей все словно потянулось вниз, концентрируясь внизу живота.       Она опустилась довольно грубо, так и не замедлившись. Его пальцы с силой сомкнулись на ее бедрах от слишком скорого прилива чувств, даже нервно стискивая кожу. И он погрузился в нее полностью, во всю длину — отголоски судорог мгновенно прокатились по ногам. Кейр приподнялась, хмуря брови, пытаясь разобраться как двигаться удобнее. Между ними поблескивали от света свечи тонкие нити влаги, что оставалась на коже прохладными отпечатками, помогая скользить, проникать легче. И в момент, когда стенки вновь стали растягиваться вокруг него, ощущение погружения вдруг особенно ярко охватило все тело разом и кровь толкнулась где-то внутри, у самого основания.       И Леви поймал ее взгляд, надеясь обнаружить там понимание их общей ответственности:              — Остановимся?       Кейр поняла его мгновенно, однако в Подземном городе ей доставалось так же крепко, как и на поверхности, а несколько ножевых и обширные травмы когда-то не лучшим образом пришлись на ее здоровье.       — Это вряд ли, — отозвалась она.       Он поддался вперед, накрывая ее губы своими, сразу же расслабляясь. Кейр дернула бедрами вверх — Леви крепко прижал ее к себе, словно попытался вдавить к себе в грудную клетку, поближе к сердцу. Хватило лишь нескольких глубоких толчков, чтобы пульсация наросла, кровь прилила к паху, неся в себе удовлетворяющий импульс, что оглушающим разрядом прошелся по телу, а затем, наконец, излился. Из горла вырвался низкий хриплый стон, он уткнулся носом в ее шею, содрогаясь от прилива наслаждения, такого обильного, что капелька пота выступила на виске, а дыхание окончательно сбилось.              Леви устало припал к спинке кровати, сбивчиво пытаясь дышать, еще крупно дрожа, не имея возможности это контролировать. Казалось, было задето каждое нервное окончание в теле, а после наступила почти обезболивающая легкость. Он потянул Кейр за собой на подушки, однако стоило ей приподняться и несколько крупных белесых капель приземлились на его живот. Кейр скривила лицо в виноватой гримасе, однако секундная заминка прошла, когда его теплая рука вновь потянула ее вниз, словно прося не обращать внимания и она подчинилась, с удовольствием принимая объятия. Почувствовала, как пальцы Леви скользнули где-то за ухом в ласковом жесте, приткнулась к нему еще сильнее, и он расслабленно прикрыл глаза.       — Останься здесь, — попросил он.       Кейр, по правде говоря, уходить и не собиралась. Дело было не только в том, что ей хотелось остаться, но и в том, что, вдруг прижавшись к нему, вместо спокойствия она почувствовала тревогу. Появилось желание проверить насколько плотно закрыты окна и дверь.       — Останусь.       — Нет, — тверже добавил Леви. — Не только сегодня.       Лицо Кейр прояснилось, брови приподнялись, а уголки губ изогнулись в моменте счастья от услышанного, однако вовремя она вспомнила и о том, что в таком случае покидать разведкорпус ночью сделается задачей невозможной. Эта мысль тенью залегла на ней, сделав заметной неготовность к согласию. Леви, конечно, обратил на то внимание, и если до этого его глаза были полуприкрыты из-за нагрянувшей сонливости, то сейчас весь сон как рукой сняло.       — Что-то мешает? — намеренно спокойно поинтересовался он, пока Кейр еще не успела придумать какой-нибудь ответ.       — Нет, — мгновенно отозвалась она, тут же прикусывая язык и это точно так же отразилось на ее лице. Как же Кейр не любила ему врать — ей вообще врать не хотелось. И пускай прежде в большинстве случаев она предпочитала плевать на все разом, лишь бы побыть с ним рядом, то сейчас понимала слишком ясно, что и эти короткие мгновения счастья могут быть отняты — если с ним что-то в конечном счете случится.       Но Леви знал, что ответ был ложью. Не думал ни о чем другом, кроме того, что она ночевала в темнице. Прежде ему это не досаждало, но теперь раздражение иголками вонзилось в кончики пальцев. Он чуть качнулся назад, приподнялся на локте, продолжая выглядеть все так же спокойно, но теперь уже беспрепятственно смотря ей в глаза сверху вниз своим типичным сверлящим взглядом.       — Почему тогда не соглашаешься? — спросил капитан. Когда Кейр сильно и много думала, то по ней было видно. Тогда он коснулся пальцами выступающей косточки ее ключицы, опустился ниже, чуть давя на сплетение мышц и настиг маленький сосок, проезжаясь подушечкой пальца и по нему. Думать она перестала мгновенно. — Неужели в подвале лучше? Сколько себя помню все жаловались на условия содержания и кусающихся крыс. Так что тебе больше всего там нравится? Сырость? Сквозняк? Твой дружок?       — Кто? — ее лицо глуповато вытянулось. — А, нет, мне там… ничего из этого не нравится…       Киран был бывшим солдатом Центрального отдела полиции. Бывшим, потому как, в отличие от коллег, сердцем был слаб, а оттого и работа эта сделалась ему невыносимой. Он подыскал момент, чтобы без последствий отделаться от своего начальства, и сбежал под крыло разведкорпуса, но Ханджи сочла лучшим решением отправить его посидеть за решеткой, пока полностью не убедится в том, что доверять ему можно. Думала она до сих пор, а он так и продолжал наслаждаться бессрочным отпуском, решая кроссворды и читая заметки про рецепты в газете. Кейр об этом знала — спускалась к нему время от времени, чтобы послушать его болтовню и отвлечься. Но больше всего он ей нравился оттого, что разговоры именно с ним не дойдут до ушей капитана Леви.       А то, почему Леви его так невзлюбил, она не понимала, хоть и еще вчера чуть не откусила голову местной медсестре из госпиталя, с которой Леви был знаком уже много лет и пару раз говорил.       — Не нравится? — монотонно повторил он. Вспыльчивость уже давно осталась в далеком прошлом — он повзрослел и на многие вещи смотрел с холодной головой. Но все же добавил: — уж слишком тесно вы общаетесь. Бродите вдвоем по притонам, заливаете глаза, а затем ты няньчишься с ним, словно есть до этого дело. Думаешь, не странно выглядит?       Ну вот и все — Кейр поняла, что ее зажали и спереди, и сзади. Если скажет правду, то Леви на этом же месте ее и прихлопнет. Было глупо полагать, что такие опрометчивые действия не вызовут вопросов.       — Это один раз было, — поспешила оправдаться Кейр. — Больше не повторится.       Как-то легко пообещала, подумал он. Вот и была причина, по которой злиться или выяснять с ней отношения было невозможным — Кейр просто мгновенно соглашалась на все, что угодно.       — И я останусь, — добавила она, понимая, что иначе закопает себя окончательно. — Только дело в том, что меня… — Кейр потерла переносицу, неохотно признаваясь: — кошмары часто мучают. Разбудить могу.       Атмосфера вокруг них словно переменилась в момент, когда Леви перестал сверлить ее серьезным взглядом. Тень сошла с его лица, и спустя короткую паузу он опустился на подушки притягивая ее к себе и чувствуя, как сон снова накрывает. Его тоже мучают кошмары. Каждую ночь.       — Не разбудишь, — заверил он, прикрывая глаза, ощущая ее дыхание на шее, когда она прижалась к нему покрепче. В этом спокойствии, казалось, не существовало и мира за пределами этой теплой, мягкой постели, в которой он практически и не спал прежде. И было неожиданно удобно — ужасно приятно — лежать на свежевыстиранной, оттого шероховатой, ткани, в полудреме, и прижимать к себе ее, близко к сердцу, потому что и оно согревалось от этих ласк.              Было очень спокойно. Потому он и уснул быстро, сам того не заметив.       И Кейр чувствовала, как выровнялось его дыхание — ее глаза так и не сомкнулись. Трепетное чувство удовольствия от близости было слишком быстро омрачено затаившейся где-то глубоко внутри тревогой. Страхом. Темные уголки комнаты тогда сделались пугающими — а ведь прежде темнота была ей родной. Сейчас там могло что-то притаиться. Как и за окном. За дверью. На потолке. Под кроватью. За ее спиной.       Оно могло быть где угодно. Могло прийти в любой момент. Настичь мгновенно, не позволив сделать и вдох, прежде чем она осознает. Оно было не человеком; оно было кровью, в которой испачканы ее руки, криком, отчаяньем и смертью. Кейр ни о чем не сожалела, но точно знала теперь, что вместо сожаления испытывает страх. И страх тот был о том, что кто-нибудь сделает с Леви все то же самое, что и она сотворила с другими.       От скрежета в груди ее пробил холодный пот.