Волк в овечьей шкуре

      Оказалось, работать в паре было куда как проще и веселее — неудивительно, что Джеймс и Сириус везде ходили, словно приклеенные друг к другу.       Тонкс, ко всему прочему, оказалась отменным напарником: умная и хитрая, она схватывала все его идеи на лету, предлагала свои, свежие и необычные, и едва замечала, как что-то идет не по плану, тут же умело перестраивалась. Собрания Ордена с каждым разом становились все оживленнее с их легкой руки. Сириус и Снейп вышли на новые вершины дипломатического искусства, выдавая порой такие обороты и завуалированные оскорбления, такой накал страстей и драмы, что сам Великий Бард мог бы снять перед ними шляпу и в отчаянии переломать пополам перо.       Разумеется, остальные члены Ордена пытались остановить спорщиков, но это было все равно, что обучать гигантского кальмара рождественским гимнам. В конце концов, все просто сдались и, как и сам Римус, стали получать от представлений удовольствие. По крайней мере, на последних двух собраниях стараниями Молли рядом с бутылками вина появились еще и гигантские миски попкорна.       — О, кстати, еще идея! Расскажи мне что-нибудь, м-м-м… достаточно неловкое для профессора Снейпа из ваших школьных будней. А я словно невзначай невинно поинтересуюсь у него деталями и скажу, что Сириус рассказывает эту историю всему Ордену…       Римус расхохотался. Блестяще!       Сидеть на крыльце было холодно — ноябрь, как-никак. Поэтому Римус притащил из своей спальни одеяла и наколдовал маленькие оранжевые огоньки на каменных перилах, а Тонкс (морковно-оранжевые косички, длинный нос со вздернутым кончиком, широко расставленные глаза) принесла с собой из Косого переулка теплое сливочное пиво с добавлением осенних пряностей и пакетик соленых орешков. От ее худого плеча, затянутого в малиновый вельвет пальто, исходил жар, который прогревал Римуса до костей. Это было приятно.       В последние пару дней его одолевал озноб — предвестник других, куда более болезненных симптомов.       — Уже совсем скоро, да? — тихим мягким голосом спросила она, запрокинув лицо к ночному небу.       Римус проследил за ее взглядом. На синем бархате, в окружении серебристой пыльцы звезд, триумфально скалился почти полный диск бледной, цвета скисшего молока, луны. По затылку пробежался холодок.       Осталась неделя.       Он нашел в себе силы усмехнуться и сделать глоток сладкого, пряного пива.       — Да, со дня на день, — как будто это ничего не значит. Как будто его не бросает в холодный липкий пот от одной мысли о полнолунии.       Рядом с Тонкс тепло. Она пахнет ягодами и специями. Она смеется — не звонким мелодичным смехом, сравнимым с журчанием ручейка, а настоящим, живым, с похрюкиваниями и слезами на глазах. Она запинается о собственные ноги, о ножки столов и стульев, о длинные мантии других людей. Она постоянно ненароком меняет цвет волос, когда чихает, а потом долго ругается, когда обнаруживает это.       Как много он бы отдал, чтобы потерять себя в ней, а не в белесой серебряной монете луны.       Пойти бы за ней в ведьмин круг по мягкому мху, плясать там до упаду, пить медовый нектар из цветочных лепестков — семь лет, или больше, или даже до конца жизни…       — Добрый вечер, профессор Снейп! — неожиданно тонким голосом пискнула Тонкс, и тут же Римусу в ребра ткнулся острый локоть.       Чары развеялись. Он закашлялся, разливая на себя остатки сладкого пива — прямо на любезно связанный Молли оранжевый свитер с узором из шоколадных лягушек.       На узком тротуаре дементором во плоти застыл Северус Снейп. Лицо бледное как луна, черные глаза под нахмуренными бровями смотрят настороженно, перебегают с Люпина, все еще стряхивающего со свитера капли, на смущенную до покрасневших корней волос Тонкс.       — Нимфадора, — его низкий голос пробирал до костей почище холодного осеннего ветра.       Римус заметил, как она сердито поджала губы в ответ на обращение, но промолчала. И тогда, удивляясь собственной смелости, он сам бросил Снейпу укоризненное:       — Не называй ее так, Северус. Она же просила.       Во взгляде Снейпа легко можно было прочесть сожаление об утраченной возможности плюнуть Люпину в зелье.       — Я к тебе, — сквозь зубы процедил он.       Римус кивнул, поднялся на ноги и жестом пригласил Снейпа пройти в дом. Тонкс задержалась на крыльце, чтобы убрать следы их незапланированной вечеринки. Она лишь проводила его благодарным взглядом и послала воздушный поцелуй, от которого щеки залило привычным уже жаром.       Короткий путь до кухни в компании мрачного как туча Снейпа развеял и без того хрупкие остатки хорошего настроения.       — У тебя… все хорошо? — осторожно поинтересовался Римус, ощущая легкий укол дежа вю.       — Нет, — рыкнул Снейп; показалось, что он только усилием воли проглотил рвущееся следом после «нет» наружу ругательство, — у меня все как угодно, но не хорошо, и знаешь, почему? Потому что в субботу вечером я не могу пить сливочное пиво в компании хорошеньких девиц — мне вместо этого надо аппарировать в пыльную собачью конуру на другом конце страны, чтобы нянчиться с оборотнем!       Короткая речь породила в Римусе столько противоречивых чувств, что его чудом не разорвало пополам. Он был оскорблен из-за того, что Снейп почему-то решил, что с ним нужно «нянчиться», но еще больше он был оскорблен брошенной вскользь характеристикой Нимфадоры как «хорошенькой девицы». В каком это смысле — хорошенькой? С каких это пор Снейп ее такой считает? У него что же, все-таки есть виды на его…       Нет. Нет, не на «его», нет никакой «его»… Вернись, пожалуйста, на землю, Римус.       — Тебе вовсе не обязательно со мной нянчиться, Северус, — обиженно покачал он головой, продолжая при этом мысленно вести с собой переговоры о том, что нельзя бить людей только потому, что тебе померещился их чрезмерный интерес к твоей…       Нет-нет. Остановись, Римус.       — И вообще, зачем ты здесь? Ты же говорил, что зелье будешь передавать через Кричера? — внезапно вспомнил он.       В темноте подвальной лестницы глаза Снейпа сверкнули стальным блеском.       — Раз здесь, значит, на то есть причина.       Римус закатил глаза. Он начинал понимать желание Сириуса вытрясти из тощего засранца всю душу.       К слову о Сириусе — хозяин дома обнаружился на кухне. Он вальяжно развалился на кресле в торце длинного обеденного стола: одной рукой переворачивал страницы в потрепанном томике античной поэзии, а второй отщипывал от грозди круглые черные виноградины. Увидев Снейпа, он замер, так и не донеся до рта очередную ягоду: серые глаза сузились в предвкушении, как у почуявшего добычу хищника.       Римусу стало неуютно.       Когда он понял, что Сириус и Снейп не собираются обмениваться приветствиями, то обернулся к последнему и продолжил разговор:       — И… какая? Причина?       На мгновение ему показалось, что непробиваемая черная броня Снейпа дрогнула, и под ней проявилась… неуверенность? Сомнение? Робость? В любом случае что-то, что к Северусу Снейпу обычно не имело никакого отношения.       — Я взял на себя смелость несколько доработать состав зелья. Для достижения лучшего эффекта при меньших побочных и… ну вот. В общем, я добавил туда экстракт…       — Какой еще экстракт? — вскинулся Сириус, до этого момента напряженно делавший вид, что не замечает незваных гостей.       — Экстракт не твоего собачьего дела, Блэк! — громко и резко ответил Снейп, дернувшись в сторону Сириуса.       От неожиданности Римус издал что-то среднее между смехом и фырканьем, и этот неуместный звук несколько разрядил обстановку, которая стремительно нагнеталась, словно темнеющее перед грозой небо.       Тишина продлилась секунду-другую, а затем Сириус демонстративно захлопнул книгу и поднялся из-за стола, высоко держа голову и распрямив плечи — очевидно, для того, чтобы напомнить Снейпу, насколько он выше.       — Я буду в гостиной, Лунатик, — раздельно произнес он и вышел из кухни, по пути якобы случайно пихнув Снейпа плечом.       Тот неразборчиво прошипел ему вслед что-то, что, как сильно надеялся Римус, не было смертельным темным проклятием.       — Он тут совсем одичал, — почувствовал необходимым пояснить Римус.       — Может быть, ты не заметил, Люпин, но он всегда таким был, — внезапно разоткровенничался Снейп, проводя замысловатые манипуляции с фиалами, наполненными дымящимся зельем. — Дикий, совершенно бешеный цепной пес без единого намека на благоразумие. Возомнивший себя хозяином всего мира… как будто у него задница отвалится, если он хотя бы один день не проведет высококлассным агрессивным мудаком. Решил, что звание короля школы дает ему привилегии…       Римус боялся даже вздохнуть лишний раз, чтобы ненароком не прервать этот поток мысли.       Любопытно, как доводы Снейпа отражали, будто в кривом зеркале, слова самого Сириуса.       Весьма любопытно.       Правда, что с этим открытием делать?       Тем временем Снейп с ловкостью фокусника наполнил нелепую керамическую кружку-тыкву уже готовым Аконитовым зельем и протянул ее Люпину. Тот, не глядя, подмахнул горячее питье одним глотком. В конце концов, если Снейп в чем-то был хорош, он был в этом чертовски хорош. И сомневаться в его мастерстве зельевара Римусу еще ни разу не приходилось.       Зелье действительно меньше горчило и как будто оставляло не такой противный привкус, скорее похожий на… горький шоколад?       Он почти решился спросить об этом, но насупленный вид Снейпа сулил ему долгую и мучительную смерть, если он произнесет еще хоть слово. Так что благодарность ограничилась молчаливым кивком.       Когда Римус, проводив Снейпа (только взглядом, большее было бы уже наглостью), поднялся в гостиную, то услышал из-за приоткрытой двери звонкий смех и оживленный разговор под аккомпанемент любимого альбома The Scorpions Бродяги.       Улыбнувшись, Римус подумал о том, чтобы присоединиться к ним.       В тонкой полосе открывшейся перед ним сцены Сириус и Тонкс, расположившись на потертом пыльном ковре у камина с бутылками пива в руках, придумывали для Снейпа прозвища посмешнее. Они смеялись — очень похоже, запрокидывая назад голову, — невзначай дотрагивались друг до друга и сидели так близко…       Слишком близко.       «Он все еще красавчик, даже после Азкабана, не так ли?»       Да. И он подходит тебе гораздо больше.       Они оба были такие красивые в жарком оранжевом свете от каминного огня — яркие, притягивающие взгляд, свободные и громкие.       Думаю, ты мне нужна, я тоже тебе нужен,       Вот место, где мы живем…       Так будет лучше для всех. Сириус наконец-то сумеет стряхнуть с себя ледяной холод Азкабана, ведь Нимфадора, как солнце, пронизывает теплом всех, кто находится рядом, а сама Тонкс получит мужчину, способного открыто сказать ей, насколько она великолепна, и не сгореть при этом от смущения.       Она заслуживает большего, чем малодушного, нищего оборотня, развлекающегося мелкими пакостями за счет других.       Римус постарался как можно тише закрыть дверь.       Потом он просто скажет им, что от зелья его начало клонить в сон.

***

      Последнее собрание Ордена прошло за два дня до полнолуния и превратилось для Римуса в ад.       У него раскалывалась голова и ныла каждая косточка в теле, а от насыщенного запаха мясного ростбифа, приготовленного Молли, тошнило. И в тот момент, когда Сириус и Снейп, словно по щелчку, сорвались в очередную громкую, всецело охватывающую всех вокруг ссору, Римус возненавидел себя и свои недальновидные, только все портящие идеи.       — Да от сотрудничества с дохлыми крысами, которых я гиппогрифу таскаю, больше толку, чем от твоего шпионства, Снейп!       Он обратил умоляющий взгляд на Дамблдора, но тот уже даже не пытался. Подперев щеку рукой, директор Хогвартса задумчиво перелистывал лежавшие перед ним стопкой пергаменты, изредка исподлобья поглядывая на спорщиков — просто чтобы проверить, не утомились ли они достаточно, чтобы можно было спокойно продолжить собрание. Молли наблюдала за ними с таким видом, с каким магловские домохозяйки следят за развернувшейся на телеэкране напряженной сценой в мыльной опере, Кингсли читал этикетки на бутылках вина, Флетчер мирно посапывал в углу, не обращая на шум никакого внимания. Билл и Тонкс (белоснежные волосы, собранные в легкие, как облака, пучки на макушке, ямочка на подбородке, румянец цвета сахарной ваты) обменивались хитрыми взглядами и посмеивались в кубки с вином.       Римуса в который раз за последнее время больно кольнуло в сердце. Не будь он самим собой, мог бы сейчас быть на месте Билла, веселиться, делить с ней секрет, о котором не знает никто на свете. Но после того вечера, когда Римус увидел Тонкс с Сириусом в гостиной, он избегал ее всеми способами. Ссылался обычно на плохое самочувствие, прятался в своей спальне сразу же после собраний и не выходил оттуда до тех пор, пока дом на Гриммо не покидал последний член Ордена.       Он осознал, что беспардонно пялится на Тонкс только когда она перехватила его взгляд. Глаза — без изменений, широко расставленные, с поднятыми вверх внешними уголками, темные с искорками цвета жженой карамели — смотрели на него прямо, бесстрашно и почти вызывающе.       — Ну, ты-то у нас эксперт в области общения с крысами, Блэк. Только я все никак не запомню: ты их предпочитаешь есть или все-таки держишь при себе в качестве подхалимов?       Сириус с грохотом поднялся и хлопнул ладонями по столу. Это оказалось слишком для Римуса. Он поморщился — на голову словно надели котел и хорошенько стукнули половником — и повернул к другу слезящиеся от боли глаза.       — Сириус, прошу тебя.       Чудо, что Бродяга его услышал: звук вылетел изо рта едва слышным хрипом. Но он услышал, и тут же послушно замолк, кинув на Римуса обеспокоенный взгляд. И хотя напряженная угрожающая поза, пышущая яростью как растопленная печка — жаром, говорила о том, что он готов в любой момент рвануть в бой, Сириус не проронил больше ни единого слова и тихо опустился на свое место. Единственный ответ, который от него получил Снейп — злобный, обещающий скорую расправу взгляд.       Римус облегченно выдохнул. Это было приятно — понимать, что он, возможно, единственный человек в этой комнате, ради которого Сириус готов лишить себя редкого удовольствия поругаться вдоволь. Раньше этим мог похвастаться разве что Джеймс. Римус устало прикрыл глаза и приложил дрожащие пальцы к векам.       Собрание продолжилось уже на несколько тонов тише.       Но даже в благословенной алой темноте он чувствовал на себе так и не отведенный никуда пронзительный взгляд темных, как вишни, глаз.