Волк в овечьей шкуре

      Дверь тихонько скрипнула, открываясь.       Римус напрягся: он понял, что это не Сириус, еще до того как его чуткого носа коснулся дразнящий аромат малины. Сириус никогда не открывал дверь в его спальню так деликатно, даже когда до полнолуния оставалось пару часов. Обычно он распахивал дверь с ноги и вваливался внутрь… ну, Римус бы сказал «как к себе домой», но это и так был его дом. Сириус призывно потрясал бутылкой огневиски или сквозь смех начинал громко зачитывать особенно впечатлившие его цитаты из книги. Он совершенно точно никогда не входил внутрь на цыпочках, затаив дыхание, и не заглядывал осторожно, пытаясь выяснить, спит Римус или нет.       — Не сплю, — разрешил он ее сомнения хриплым голосом, но глаза так и не открыл.       Удивительно, что она до сих пор не запнулась обо что-нибудь в темноте: он задернул плотные портьеры в тот же миг, когда зашел в комнату после собрания.       Что-то тихонько звякнуло около головы, а затем он почувствовал, как продавился под чужой тяжестью край кровати. На виски легли тонкие ладони, удивительно прохладные для такой солнечной девушки, и Римус, вопреки собственному рассудку, потянулся вслед за этим невесомым касанием. Оказывается, он нуждался в этих ласковых легких прикосновениях, хотя никогда до этого даже не знал их. Но ее руки творили чудеса. Болезненный звон в висках постепенно проходил. Неравномерно бьющееся сердце успокоилось, пока он вслушивался в ритмичное тихое дыхание. Тошнота исчезла, успокоенная кисловатым ягодным запахом.       — Я принесла зелье, — услышал Римус, — профессор Снейп передал. Говорит, какое-то мега-супер-пупер-обезболивающее, от которого ты будешь как огурчик.       Он не удержался от смешка, хотя тот сразу же отозвался болью в чугунной голове.       — Что, прямо так и сказал?       — Ага, слово в слово, — в звонком голосе явственно слышалась улыбка.       Прежде, чем он подумал, что делает, Римус повернул голову и мягко поцеловал кончики ее пальцев, замерших от неожиданности.       Тонкс словно попала под Петрификус. Даже дыхание задержала.       О, нет. Что же он наделал?       Римус распахнул глаза, чтобы в зеленоватом полумраке спальни увидеть ее бледное ошарашенное лицо.       — Прости, — шепотом выдавил он из себя, — мне не следовало.       — Почему это? — прозвучало достаточно резко.       — Ну, ты и Сириус…       — Что — я и Сириус?       Глупо, наверное, было отвечать на это: «Я тут решил, что ты и мой лучший друг просто идеальная пара, и я не могу разрушать ваши выстроенные в моей голове отношения».       Да, звучало как-то не очень.       — Что я и Сириус, Римус?       Римус приподнялся на локтях, чтобы не вести такой сложный разговор лежа в постели, как какой-нибудь умирающий старик. Ладонь Тонкс, соскользнув с его виска, опустилась на плечо.       — Это совершенно понятно, на твоем месте любая бы… он действительно даже после Азкабана весьма хорош собой.       — А я, значит, по-твоему, «любая».       Римусу совершенно не нравилось, куда идет этот разговор. У него появилось противное неуемное щекочущее ощущение в солнечном сплетении, знакомое еще со школьных времен: все прямо сейчас катится в бездну, каждое неосторожное слово может быть использовано против тебя, как меткое заклинание, и если ты, Римус Люпин, немедленно все не исправишь, то будешь жалеть об этом остаток своей никчемной жизни. Так что думай, Люпин, думай, думай… но это было не так-то просто. Он по-прежнему чувствовал слабость, и голова немного кружилась, так что использовал это как предлог для паузы, чтобы собраться с мыслями, и суетливо потянулся за зельем на прикроватной тумбочке. Оно подействовало почти мгновенно. Несколько глотков остро-мятного, густого напитка с запахом зеленого чая — и он словно пробудился после долгого сна излечившимся и бодрым.       — Нет, не любая, — ответил он вернувшимся полным голосом. — Но твои чувства к нему, — «которые я выдумал», — понятны.       Едва ли это можно считать «правильными словами».       Тонкс сощурила невероятные темные глазищи, отняла от его плеча ладонь (и Римусу тут же захотелось потянуться следом как щенку), скрестила руки на груди и ехидно ухмыльнулась тонкими бледными губами.       — Ага, то есть мои чувства к нему ты разглядел, великий знаток человеческих сердец Римус Люпин. А что насчет моих чувств к тебе?       У него перехватило дыхание. Запах малины стал сильнее, забил застоявшийся пыльный аромат давно не проветриваемой комнаты. По шее до самого затылка пробежал холодок. Это было странно: в груди разливался жар, какого он не испытывал никогда в жизни и, тем не менее, он весь покрылся мурашками, как будто вылез из Черного озера на морозный зимний воздух.       — Чувств ко мне? — переспросил он.       — Вот именно.       Тонкс вздохнула, и, хотя не было произнесено ни слова, Римус понял: все решено. Она не даст ему увильнуть или сбежать. Придется сделать выбор.       Тоненький голосок в голове, испуганный, дрожащий, слишком уж напоминающий трусливый фальцет Питера, подсказывал ему отойти. Забиться в угол, закрыть лицо руками, попросить ее уйти туда, где светло, громко и радостно, где Сириус с широкой усмешкой и глупыми шутками, Билл Уизли с крепкими объятиями, да хоть безликий молодой аврор, красивый, сильный и любящий — кто угодно, кто сделает ее счастливой. Но не он. Конечно, не он. Ему и себя-то счастливым за столько лет не удалось сделать… Он услышал, как скрипнул старый матрас, почувствовал, как неподвижный воздух всколыхнулся в темноте, как легкие Амортенцией заполнил запах малинового шампанского.       А потом Римус пропал.       Поцеловать ее оказалось все равно, что выпить эльфийского вина. Одно прикосновение мягких, как цветочные лепестки, губ — и все гнетущие, тревожные мысли выпорхнули из головы стайкой легкокрылых бабочек. Он больше не в силах был от нее оторваться. С шумом втянув носом воздух, вдохнув головокружительный аромат полной грудью, он резко сел на кровати, издавшей очередной жалобный скрип. Руки обхватили ее за поясницу, притянули к себе — ближе, еще ближе, пока тепло от ее кожи не прогнало холод внутри; с тихим стоном оторвался от губ, лишь для того, чтобы тут же припасть к тонкой изящной линии челюсти, провести цепочку невесомых поцелуев до уха, к виску, и по мягкой теплой щеке обратно к упоительным, волшебным губам.       Его бросило в дрожь.       Он никогда раньше такого не испытывал. Никто прежде не доводил его до такого исступленного состояния, до этой необходимости на грани безумия. Как ему вообще могло хоть на миг прийти в голову отказаться от этой девушки, от бесценного дара, когда он даже думать о ней другим не позволил бы?       Пальцы пробрались под тонкую ткань ее футболки, огладили легкими касаниями выгнувшуюся поясницу. Римус провел носом по длинной шее, от изящного изгиба ключицы до точки за ухом, в которой пьянящий искристый аромат становился сильнее всего.       Нежные прохладные пальцы взъерошили ему волосы на затылке, а горячий шепот у самого уха произнес сквозь стон его имя, и он ответил, задыхаясь от восторга:       — …Дора.       Он хотел рискнуть, назвать ее полным именем, но первая часть смазалась и утонула в бессильном стоне.       Она внезапно отстранилась. Темные глаза лихорадочно блестели, приоткрытые зацелованные губы покраснели, и волосы… Римус только сейчас заметил, что волосы у нее теперь ярко-розовые, как фруктовая жвачка.       Он нерешительно прочистил горло.       — Я сделал что-то не так?       Она обхватила его лицо ладонями, продолжая скользить по нему внимательным взглядом, с лукавой улыбкой мотнула головой, и, Мерлин помоги, какая же она была красивая!       Spéirbhean, вдруг вспомнил он выученное давным-давно слово на ирландском, означавшее «женщина, затмевающая своей красотой небеса». Именно такой она и была.       Яркой как небо.       Легкой как ветер.       Теплой как солнце.       Его Нимфадора.       В этот раз он сам сделал первый шаг, встретив ее губы на середине пути. Сам ухватился за край футболки и потянул вверх, стаскивая, обнажая белоснежную в полутьме кожу. Несдержанно зарычал, обнаружив отсутствие нижнего белья, и одним резким движением перевернул Тонкс, опрокинув на спину и нависая сверху.       От такой дерзости она, кажется, потеряла дар речи. Захлопала длинными ресницами и, смущенно фыркнув, сменила цвет волос на пастельно-сиреневый. Дыхание, тяжелое и прерывистое, коснулось его щеки. Римус ощутил волну самодовольства, прокатившуюся от макушки до копчика, и не сдержал триумфальной улыбки.       — О, — запыхавшись, пробормотала Тонкс, многозначительно вскинув брови, — а ты тот еще волк в овечьей шкуре, да?       Римус усмехнулся.       К черту все.       — Да, — горячим шепотом прошелся по разгоряченной коже шеи, упиваясь ее дрожью как волшебным нектаром, — я именно такой.       И он отпустил своего внутреннего зверя, который, оказывается, мог не только приносить вред, но и ластиться к прохладной ладони, как новорожденный щенок.       Нимфадора была трепетной и отзывчивой, жадной и нетерпеливой, и он понять не мог, как столько всего могло быть намешано в одной хрупкой девушке чуть больше пяти футов роста. Как она может одновременно так нежно стонать, робко прижимаясь к нему бедрами в молчаливой просьбе, а после властно направлять его пальцы и судорожно выдыхать короткие указания: «сильнее», «ниже», «быстрее»…       И — приказ, от которого он сходил с ума совершенно по-особенному, — резое, почти хнычущее, кружащее голову:       — Еще.       Еще. Толком не раздеваясь, наспех расстегнув ширинку и стащив ее джинсы до колен, потому что нет никаких сил терпеть хотя бы секунду.       Еще. Войти, тут же одурев от влажности, узости, жара, от давно — да что там, никогда до этого — не испытываемого восторга на грани божественного откровения.       Еще. Набрать темп, не отрывая безумного взгляда от ее лица, сияющего в темноте серебром, от потемневших, страстно закушенных губ, от зажмуренных глаз и трепещущих ресниц.       Еще — рваными, всхлипывающими, тихими стонами. Еще, едва слышным бормотанием, в котором можно различить что-то похожее на «нужен» и на «ждала». Еще, требовательной хваткой тонких пальцев на плечах.       Еще, еще, еще…       Копившийся внутри огонь в конце концов рассыпался по телу искрами удовольствия, резкими, яркими, от которых дыхание сбилось и в глазах потемнело. Как будто на солнце посмотрел. Ослеп на мгновение.       А когда прозрел, увидел перед собой счастливую, сытую улыбку на тонких губах, румянец на высоких скулах, блеск в темных глазах под трепещущими длинными ресницами, светло-русые волосы, мягкие, как дорогой шелк.       Ее. Настоящую.       Римус обессиленно прижался лбом к ее лбу и закрыл глаза в надежде запечатать это мгновение. Он обреченно ожидал, когда же на него накатит стыд, сожаление о сиюминутном порыве, когда же обрушится понимание, что именно он натворил из-за своего слабоволия, из-за невозможности сказать «нет» глупому, влюбленному, человеческому сердцу.       Но ничего не происходило.       Была только она. Запах, тепло, ощущение чуть влажной от пота кожи под кончиками пальцев.       Римус улыбнулся. Потянулся ближе, легко прикоснулся нежным, полным обещаний поцелуем краешка смеющихся губ.       С нижнего этажа, скорее всего из гостиной, раздался оглушительный грохот.       — Что это? — встревоженно прошептала Тонкс.       Римус сглотнул.       — Дом старый, полон всякой темной ерунды. Тут частенько что-то шумит, — он не знал, кого пытается успокоить больше: ее или себя.       Но грохот повторился снова, а затем снова, и обостренное перед полнолунием чутье Римуса уловило всплеск магии, совершенно точно не принадлежащий дому.       Ну и — вишенкой на торте, большим финалом выступления, последним мазком в картине, изображающей катастрофу — два голоса, хорошо знакомых.       Расслабленное послеоргазменное состояние тут же исчезло. В животе завязался змеиный узел из тревоги, страха и чувства вины.       Отрывистый, лающий голос Сириуса, прерываемый громким пугающим смехом, и обычно шелковый, мягкий, тихий голос Снейпа, сейчас потерявший все свое очарование, зато приобретший, кажется, резкий неразборчивый северный акцент.       В гостиной явно не последний квиддичный матч обсуждали.       Ну, разумеется. Глупо было надеяться, что днем на собрании Сириус ради него вовсе отказался от идеи повздорить со Снейпом. Он просто поменял время в своем расписании.       — Черт возьми! — резко выдохнул Римус, рывком вскакивая с кровати.       Тонкс тут же подскочила следом, но запуталась в джинсах, все еще болтающихся на щиколотках, и едва не упала.       Он поймал ее у самого пола.       Они торопливо застегивались и заправлялись, шарились в темноте в поисках палочек, мимоходом осмотрели друг друга, как будто на их лицах могло быть написано, чем они только что занимались.       Подозрительный шум из гостиной лишь нарастал, пока они неслись через две ступеньки, спотыкаясь и держась друг за друга, с палочками наготове, на ходу договариваясь, кто кого будет оттаскивать.       Это, впрочем, не потребовалось. Едва только они спрыгнули с последней ступеньки, мимо них черной тенью пронесся разъяренный Снейп — Римус мельком заметил алые мазки на бледной скуле и припухшие разбитые губы.       — Северус! — бросил он вслед, но оклик, разумеется, был проигнорирован.       Бухнула тяжелая входная дверь, и тут же завопила, возмущаясь, Вальбурга Блэк.       Гостиная была разгромлена, как будто ее не двое человек для дуэли выбрали, а, как минимум, компания Орденцев и Пожирателей. Книги со стеллажей в беспорядке валялись на полу, большей частью раскрытые. Парочке не повезло особенно сильно: их пожелтевшие страницы опадали в воздухе, словно осенние листья. Украшавшие каминную полку стеклянные колпаки с ценными экспонатами превратились в груду опасно сверкающих в тусклом свете ламп осколков, когда-то тяжелые бархатные портьеры висели печальными лохмотьями, изящный лакированный кофейный столик лишился двух ножек, а в воздухе стоял насыщенный запах рома из разбитых бутылок. Досталось даже фамильному гобелену с семейным древом: часть благородного семейства Блэк была отсечена точным широким разрезом, словно кто-то как следует полоснул по нему бритвенным лезвием. Вокруг, заламывая тонкие ручки, с визгливыми причитаниями носился Кричер.       Сириус лежал посреди всего этого безобразия, даже сейчас в немного картинной позе: приподнявшись на локтях, скрестив длинные ноги в щиколотках, все еще сжимая в бледных пальцах волшебную палочку. Воротник светлой рубашки был залит кровью, текущей из явно разбитого носа, темные волосы, взмокшие от пота, прилипли ко лбу, но глаза сверкали восторгом, которого Римус у него давно не видел. Как после отлично разыгранной шалости.       Заметив, что он в комнате не один, Сириус захохотал, тут же скривившись от боли, и ткнул себя в скошенный набок нос:       — Кто бы мог подумать, что у скользкого сученыша так хорошо поставлен удар? — прогундосил он тоном, полным невольного восхищения к талантам Снейпа.       Римус неодобрительно хмыкнул, склонив набок голову.       Тонкс рассмеялась.