Почему я ушёл от вашего папы

— Молодой человек, — с явным недовольством тянет дамочка бальзаковского возраста с необъятными буферами. Молодой человек окидывает её оценивающим взглядом и слегка кривится, понимая, что с возрастом явно ошибся. Тёте уже хорошо за сорокет. — Молодой человек! — лишь более раздувается тётка, вынуждая буфера колебаться вслед её возмущенному дыханию. — Вы вывеску вообще видели? Магазин ДЛЯ МАМ! Фил и Рик, сидящие на его руках, на такую наглость даже обращают свои чистые взоры и аккуратненько хватают его маленькими пальчиками за края одежды. — И чё? — Вы тут похамите мне ещё… тут! Вы смущаете всех мамочек своим присутствием! Если Вам нужны подгузники, то вперёд, в ближайший гипермаркет! — А вы, собственно, кто? — Консультант! — А-а, вот оно что. Тогда послушайте меня, пожалуйста, консультант. В мире существует такое понятие, как «омега». Вот этих ангелочков родил я сам и вырастил тоже я. — Вот и идите со своими ангелочками в магазин для омег! У нас всё только для женщин! Тётка аж притаптывает в возмущении, твердо убежденная в собственной правоте. Молодой человек слегка улыбается и ласково проговаривает привычное «дети, уши». Детки, его драгоценные ангелы, послушно закрывают малюсенькими лапками свои ушки. — Сыш, тётя… — Какая я тебе тётя?! — Базар на ноль, хуйлуша! И не «тебе», а «Вам», ясно тебе, обрюзшая чертила?! — натурально гаркает, и весь магазин замирает в удивлении. — Засунь свой распухший язык в свою заросшую вагину и продай мне эти очаровательные колготочки с тигрятами! А если ты ещё раз посмеешь довести меня до крика перед моими ангелочками, то я прищемлю твои сраные половые губы кассовым аппаратом и по закону буду прав, уяснила, хамка старая?! Тётка раздувается лишь больше и вся отвратительно краснеет от шеи вплоть до корней редких волос. — Sneller, sneller! Он бросает колготки на стойку и ждёт, пока та пройдёт за рабочее место и наконец пикнет ему чудесные колготочки дрожащими руками. Заглядывает в глаза своих ангелочков поочерёдно и мягко улыбается, чтобы те открыли свои нежные ушки. Задерживается ещё на секунду, чтобы мимолетно приложить карту, и наконец уходит восвояси. Руки чуток тянут и болят. В одной Рик, в другой Фил и ещё по паре-тройке нагруженных пакетов на каждой. Непривычно, конечно, но никакой усталости и в помине нет, пока на его уставших руках сидят его дети. Двойняшки неизменно о чем-то дискутируют, пока он движется к выходу из торгового центра. Уставший. Всё-таки уставший, и это жутко нервирует, потому что только полдень. Потому что прошло только три дня. А ему тяжело. И это бесит-бесит-бесит! Филу и Рику уже почти три с половиной года. А он так и не вернулся в прежнюю, дородовую форму. Потому что беременность сожрала все его сухие мышцы, все кубики и весь бицепс. Он… размяк, да. Сейчас это ясно как никогда. Не растолстел, весит всё столько же и выглядит также стройно, только вот раньше этот вес занимали тяжёлые мышцы, а сейчас — лёгкий жирок. Силушка пропала совсем. Он останавливается у родненькой машины, давя облегчённый выдох, и от души пинает по низу багажника, чтобы тот волшебной функцией открылся. Первым делом сажает туда ангелочков, потом распихивает пакеты и только после этого устало плюхается сам, наблюдая за возней мальчишек. Фил с несходящей улыбкой соображает Рику новомодный причесон, кривовато прикалывая тому свою заколку с чёлки, пока Рик с хмурой серьёзностью отдирает с бумажного пакета ручку. Улыбка сама по себе расцветает на лице, и двигаться уже не хочется совсем. Проскальзывает мыслишка забить на всё и вся и потребовать вон того парня, «незаметно» притаившегося в чёрном гелике через пару машин, отвезти их домой, но… Сам доедет, в принципе. Парень, бедолага, и так уже задолбался следить за ними третий день, вон, бургер по-быстрому хомячит, понимая, что вот-вот придётся снова ехать вслед за ними. А, как взгляд его замечает, аж замирает, не в силах проглотить. Он лишь вяло отмахивается с лёгким смешком и наконец поднимается на ноги, следом поднимая на руки и своих ангелочков. Рассаживает их по креслам, проверяет ремни пару лишних раз и только тогда закрывает багажник и садится за руль. — Пап, пожалуйста. Посидишь с ними, а? Буквально пару… ну, может тройку ча… — Мам! — голосит Рик с дивана, злобно пыхтя оттуда. — Феликс, не нервируй брата, ты ему так все волосы повыдираешь! Вон, деда щас к вам придёт, будешь ему косички на бороде заплетать, договорились? — Да! — довольно-довольно лыбится Фил, уже ласково поглаживая брата по голове. — Ну так?.. — со вздохом продолжает он, жалобно заглядывая в отцовские глаза. — Эди, мальчик мой, ну, чего ты как неродной? Ты же знаешь, я всегда по вам скучаю, а особенно по нашим мальчишкам. Ничего без тебя не случится, хоть на неделю мне их оставь. — Но я же не оставлял их раньше одних у тебя. Мало ли… — Ты мне не доверяешь, что ли? — Доверяю. Только не забудь их покормить через полчаса и дай Адалрикусу чего-нибудь погрызть. Ты же знаешь, он любит чем-нибудь похрустеть. А Феликсу не давай много мяса, он тогда про овощи совсем забудет, ну… Ты и так это знаешь. — Адель, — добродушно улыбается папа, ни слова больше не говоря. — Ладно… Ты прав, я пойду. Спасибо тебе. Если что, звони. Целует отца в щеку, обнимает крепко на прощание и, уже десять раз попрощавшись с детьми до этого, уходит. Один. Это так… странно. Одному. Выгоняет машину из гаража, задумчиво гладит руль, с нервяков кусая губы, потому что ехать туда, куда он собирается, не стоит совсем. Совсем-совсем-совсем не надо. Омега ещё с минуту ерзает, пытаясь решиться, хотя в глубине души знает: он уже давно на всё решился. Лучше так, чем… по-другому. Лучше так. Потому что то чмо, в которое он превращается, стоит лишь его недотрахать, опасно для всех, включая его самого. Предупреждать, естественно, никого не собирается. Уже едет. Притормаживает у аптеки, чтобы по привычке забежать за контрацептивами, потому что после определенного случая использует только свои. Детей он, конечно, обожает, но троих, если не четверых, — гены у кого-то сильные (не у него, между прочим) — он не вывезет, честно. Так-то, в целом, не залетит не в течку, но она только-только прошла, и… дни всё ещё «опасные». Внутри волнительно и сладко дрожит, когда он выскакивает с пачкой презервативов. Успевает лишь ухватиться за ручку пассажирской двери, как чувствует яркий запах хлороформа и мокрую тряпку у лица. «Блядь, — думается ему, — кажется, чмо с недотрахом всё-таки выйдет на сцену» Глаза открываются неохотно, а в ушах звенит. Неприятно, но потерпеть можно. Не впервой. Запястья скованы за спиной чем-то мягким и скованы не так уж туго, а сам он бережно уложен животом на постель. Голый. Ну… Ни родное постельное белье, ни родной запах, ни даже родные прикосновения к спине ему и вовсе не нужны, чтобы понять, кто таков наглец, посмевший провернуть его вероломное похищение. Потому что нет в мире больше ни единого человека (ладно, может, ещё отец), что стал бы связывать кому-то руки шелковым шарфом. Его шарфом, если что. — Ты идиот, Манс. Ты идиот. Ты!.. Ты идиотина тупая! — дрыгается, скидывая с себя прикосновения, и, будто заведенный, остановиться не может. — Так сложно кнопочку на телефоне нажать?! Так мое имя — не перепутаешь! Не-ет же! Мы же самые, блядь, умные, да?! Напролом?! Сзади прилетает лёгкий смешок, а следом и лёгкий поцелуй, пришедшийся на его обнаженную ягодицу. — Там не твоё имя. Там «любимый». Парень вздрагивает, стискивая зубы, потому что обожетымой. Потому что возбужден во всех смыслах. И такие вот сказки типа тысяча и одна ночь его ощутимо торкают. Вот он, лежит на шелковых простынях, с руками, перевязанными шелком, и не хватает только султана-хуйлемана тоже в шелках. Хуйлеман не дремлет, хуйлеман дразняще лёгкими прикосновениями шершавых подушечек пальцев проходится от холки до ложбинки меж ягодиц, куда чуть погодя ныряют проворные пальцы и, нащупав скользкую промежность, тут же меняют ход действий. Раскрывают его всего, чтобы их хозяин с наслаждением цокнул пару раз для красоты момента. — Какая честь видеть твою дырку, которая настолько нуждается в моем члене, — хриплым шёпотом прямо на ухо, отчего его ощутимо передергивает. — Ма-анс, — вдох и выдох, лишь бы не пожалеть обо всем, что уже сделал, — трахай уже. — Так сразу? — наигранно удивляется собеседник, убирая руки совсем, отовсюду. — Да, черт возьми! — рявкает раздражённо из-за собственного тупого тела и сердца. — Меня дети ждут! — Меня тоже. Но ты же меня к ним не пускаешь, м? Почему это я должен пускать к ним тебя? — Потому что я мать! — А я отец. — Хуёвый ты отец! И любовник хуёвый! И муж вообще отстойн… Ммпф! Рот затыкает широкая ладонь, а перед глазами появляется новенькая пачка презервативов. — Зачем купил? Голос на шутку не намекает совсем, а он и ответить не может. — Что? Приглядел уже кого, м? Не слишком ли быстро, Эди? Ладно я!.. Ладно я, черт! Даже о детях забыл, стоило лишь захотеть член! Парень с силой кусает палец той ладони, что бесцеремонно отобрала у него способность преобразовывать мысли в речь, и, стоит лишь той отпустить, выплевывает сухое «конченый». — Конченое ты животное. У самого мозги от недотраха уже отключаются. Развяжи мне уже руки. Запястья, к слову, освобождают. Он выбирается из-под мужчины, облокачиваясь спиной о спинку кровати, и принимается разминать кисти. — Да что ты на меня смотришь? К тебе я собирался. К тебе, Германн, к твоему члену. Потому что секс с тобой меня абсолютно устраивает. В отличие от всего остального… — Ко мне? Будто бы ты наступил на свою гордость. — Взял и наступил. Не впервой. Потому что мы оба знаем, что если не вытрахать из моей башки всё дерьмо, то к детям меня подпускать нельзя. Германн… теплеет. Вздыхает, подцепив его подбородок, и долго смотрит в глаза. — Возвращайтесь, Дель. Пожалуйста, возвращайтесь. Я понял, почему ты ушёл. Больше подобного не повторится: я всё для этого сделаю, поверь мне. Просто… я подыхаю без вас. Не могу так. Не могу один, хочу с вами. Хочу обнять наших мальчишек, хочу посадить их на плечи и пойти все вместе гулять в парк. Ты же, господи… Ты же знаешь, Эди, ты знаешь, как я вас люблю. — Нет. — Я умоляю тебя, Эди, пожалуйста. Просто вернитесь. И всё. Я больше ничего не прошу. Можешь не разговаривать со мной, можешь обижаться — пожалуйста. — Манс, нет. — Ну почему? Что мне сделать, чтобы ты сказал «да»? — Я не знаю. Я… не знаю. — Я клянусь тебе, сейчас в клане настолько безопасно, насколько это вообще возможно. Детям опаснее даже с твоим отцом, чем здесь, с тобой и со мной. — Я верю. Но ты обещал мне, что у нас не будет детей, а, в итоге, как придурок прокалывал все презервативы. Я это сглотнул, Манс, я простил тебя. А потом ты обещал мне, что наши дети всегда будут в безопасности. — Они бы не пострадали. Никогда и ни за что. Это и был всего-то мелкий клан. Они так просто высказывают свою позицию, ты ведь… — Да меня достали эти клановые разборки! Если бы у нас не было детей, я бы тебе и слова поперёк не сказал! Ходил бы еще вместе с тобой на эти разборки! Но ты захотел детей, ты взял на себя ответственность и ты пообещал мне, что на наш чёртов дом никогда не нападут! А в итоге мне приходится объяснять им, что это за громкое «ба-бах» на улице и почему с потолка что-то посыпалось! Манс, ты серьезно не понимаешь?! — Это был первый и единственный раз, я клянусь тебе! — Да нихуя я не верю! Я тебе не верю, ясно?! И, пока ты это доверие не вернёшь, хер тебе, а не дети! — А ты? — Если ты меня наконец-то трахнешь, то я, так уж и быть, буду периодически заходить. Уже вечером, у отца в особняке, уложив детей спать, он сидит в гостиной с разбросанными ляжками и тихо кайфует от такой нужной физической удовлетворённости. Немного напрягает лишь, что они… не дома. Отца он любит и он ему, безусловно, доверяет, но дома всё-таки уютнее. Зато дети, вон, рады. Носились целый день по особняку и по его приезде уже изрядно вымотали и себя, и деда. Фил с Риком толком не понимают, куда делся их отец, и это хорошо. Конечно, задали уже пару вопросов, но он уверенно заявил, что их крутой папка сражается с бандитами и ну прям пипец как занят. Фил был в восторге. Рик, кажется, обиделся, что его не взяли. Потому что Адалрикус крутой, и ему бы по-хорошему помогать папе, а не покупать с мамой дурацкие колготки. Но колготки, на самом деле, классные, иначе Рик не трогал бы тигров на них весь день типа невзначай. — Ну как? — неопределенно спрашивает отец, устало приземлившись рядом. — Не помирились там, нет? — Не-а. — А чего ссорились? Ты так и не рассказал. — Я… боюсь за них. За детей, очень сильно боюсь. И фиг с ней, с защитой, но… Рик так на него похож. Он по-любому займёт его место в будущем, а Феликс уйдёт куда-нибудь в двойные агенты, что, наверное, ещё хуже. Я это чувствую, я это вижу уже сейчас. — И чего же ты хочешь от Германна? Чтобы он бросил клан? — Нет. Если он его бросит, нам всем конец. Сразу. Нельзя так просто выйти из клана, если ты его глава. — Тогда чего же ты хочешь? — Не знаю. Хочу им хорошего будущего, только и всего. — Пускай растут в клане, Дель. Ну, займут они место отца в будущем, разве это так ужасно? Мне кажется, пусть лучше они знают, что им угрожает опасность, чем прячутся от неё всю жизнь. Тем более мы все им поможем, защитим. — Может, ты и прав… — Так, чего же ты тогда Манса мучаешь? — Не знаю. Отец молчит лишние секунды и вновь осторожно подает голос: — Может, дело не в детях, Эди? Адель сглатывает, прикрывая глаза. Потому что дело, наверное, не в детях. Дело, честно говоря, совсем не в детях. — Поскольку ваша мама слишком инициативный человек, мои родные, — парень тяжко вздыхает, в очередной раз объезжая яму, и разговаривает больше для себя, чем для детей, — мы снова куда-то едем… Ответа, понятное дело, он не получает. Фил с Риком прилипли глазами к окну и периодически пытаются пихнуть друг друга для профилактики. Это… хорошо. Хорошо, что у него самые чудесные на свете дети, потому если бы это было не так… Он бы ни в жизнь не ушёл от мужа. Никогда и ни за что. Как минимум потому что с ним дети в большей опасности, чем в родном клане, и не только из-за того, что он «слабый омега». У него в жопе громадное шило, которое надо куда-то девать. Когда у тебя есть муж, это не так заметно, но… Они едут. На водопады, блядь. За тридевять земель, в горы, где, по слухам, есть какие-то водопады. Нужны ли эти водопады детям? Вряд ли. Нужны ли они ему? Тоже нет. После Ниагарского, который довелось видеть, на другие уже не тянет. К сожалению, эти вопросы он задаёт себе слишком поздно: когда его феррари проваливается в очередную яму и проваливается глубоко. Детки, испугавшись резкой встряски, тут же начинают пищать в тон безжалостно пищащей феррари, но Адель не говорит ничего нецензурного. Выходит из машины, открывает заднюю дверь и целует обоих крошек в лобик, ласково поглаживая по светлым головушкам. Феликс ловит его ладонь двумя своими и отдавать не хочет. Рик, вроде, хочет попонтоваться перед братом, но глазенки такие же напуганные. — Мама, — Адалрикус всё-таки цепляет его ладонь и крепко стискивает своими пальчиками, — а папа нас спасёт? — Спасёт, — уверенно выдаёт Фил. — Папа нас спасёт! Да? Мама. Взгляды растерянные и очень светящиеся надеждой. Он кривовато улыбается и шепчет «конечно». Конечно, спасёт, куда денется-то, а… А дети по Мансу скучают. Вибрация в кармане пугает. Эди вздрагивает и, только глянув на экран, уже не хочет брать трубку. Но детки видят знакомое «любимый», узнают, сразу заголосив, и первую минуту он даже ничего не говорит, дав Мансу послушать, как малышня его ждёт и любит, и скучает. Манс явно растроган. Манс молчит до тех пор, пока голоски ребят не стихают. — Послушай, детка, — голос непривычно хриплый, будто на слезы кого-то точно пробило, — я хотел… очень хотел тебя выпороть. Но я люблю тебя и деток тоже очень — передай это им, ладно? — поэтому с места, пожалуйста, не двигайтесь и подождите меня минут… двадцать. Обещаю, что пороть не буду, но объяснения стребую, договорились? Эди что-то нелепо угукает и сбрасывает. К черту. И откуда Манс всё знает? Откуда?! В горах за ними особо не последишь. Он достаёт детям всяких вкусняшек из сумки, поднимает мальчишек на руки и облокачивается на грязные отбойники у обочины. Всяко лучше, чем в машине тухнуть. Рик постоянно пихает ему свои мармеладки — он, зная, что Адалрикус чисто Бруновская порода, ест без пререканий. Рик слишком похож на Манса, такой же настойчивый и пробивной, такому фиг откажешь. И если Германну он ещё как-то может отказать, то вот своему сладенькому ангелочку… Зато Феликс всегда кормит своего голодного брата. Через одну отдаёт тому мармеладочки, и Рик этому уже не противится. Он мечтательно пялится на горы. Отвлекается, только когда слышит звук подъезжающей машины. — Мамочка, а это что? — Как будто кого-то вырвало, — хихикает Фил, и он, к сожалению, не может не согласиться. — Это… Ре-но Ло-га-н, — задумчиво вычитывает парень, когда таинственный «рено» притормаживает на обочине возле них. — Удивительно. Оно же как-то ещё едет… Из рено вываливается человек. Идёт к ним с серьезной мордой и зачем-то панибратски хлопает капот его алой крошки. — Забуксовал, парень? — Ну… да? — Давай, садись за руль, щас тросом подцеплю твоего коня и вытянем за пару минут. Братишек своих только пристегни покрепче, шоб не трясло сильно. — Это мои дети, — ляпает Эди, ну, просто потому что обидно. — Да? А молоденький-то какой! Ну, ладно, щас я поищу тросы. — Мне тридцать два, дядя. И не надо ничего искать, мне не нужна помощь. Феликс крепче цепляется за него пальчиками. Рик усердно тычет ему мармеладкой в губы. — Ты чё, парень? Брезгуешь, что ли? — хмурится мужик, скрещивая руки на груди. — Я мужа жду. Он у меня, знаете, ревнивый очень, так что… Было бы круто, если б Вы поехали дальше по своим делам. — Да! Папа у нас крутой! — выкрикивает Адалрикус, хотя ссыкотно им всем троим. Мужик молчит. Опять хмурится. А потом поднимает на него глаза и смотрит уже с презрением. — Ты чё, омега, что ли? Эди знает, что дальше пойдёт, поэтому после его просьбы детки послушно закрывают уши. — Ну, понятно, насосал, нарожал своему альфе наследников, задницей своей всё отработал и ездит теперь на феррари! — Да ладно Вам. Если завидуете, можете сами попробовать. Не так уж и легко, между прочим, насосать на феррари, но, поверьте, Вам это будет сделать легче, чем омеге. — Это ты намекаешь, что я гомик?! — Вы? Нет, Вы не гей, хотя ориентацию всегда можно поменять, не расстраивайтесь. Эди улыбается, уже торопливо ссаживая деток на прежние места. — Всё хорошо, — шепчет своим ангелочкам. — Мама отойдёт на пять минут, а вы пока поиграйте, ладушки? — А папа не придёт? — испуганно лепечет Фил. — Мама не должна никуда идти! — поддакивает ему брат. — Тише-тише. Я сейчас встречу папу, и мы быстренько всё решим. Пять минуток, и мы с папой снова придем к вам, договорились? Его ангелочки шмыгают носиками, но доверчиво кивают. Он бережно закрывает заднюю дверь своей крошки и снова поворачивается к мужику. Тот всё так же доброжелательностью почему-то не светится. Он «невзначай» разминает кисти и молится, чтоб Манс как можно дольше не приезжал. Потому что дрался он последний раз много лет назад, и сила уже давно не та, особенно после беременности. Но мышечная память есть, он всё помнит. Поэтому Манс не нужен. Манс его убьёт, если узнает, что он сунулся в драку. Мужик ещё не совсем понимает, что с ним собрался драться омега, но какое-то понимание, вроде, на лице проклёвывается. Эди улыбается и, подойдя ближе, засаживает тому в скулу с левой. Тот инстинктивно замахивается, он кое-как уклоняется и со всей дури вмазывает в живот, чтобы тот согнулся. Сгибается. Омега хватает его за волосы и выбивает коленом челюсть. Сердце нахер выпрыгивает из груди. Мужик валяется на земле, согнувшись в три погибели. Но он как ебнутая волчица, охраняющая потомство, остановиться не может. Добивает лежачего ногами, вспоминая, как это делали с ним десятки раз. Худшее, что есть в драке. Однако действенное. В какой-то момент его оттаскивают, в профилактических целях залепив легенького леща. Он дергается, пихается, но через пару минут, постепенно окутываемый родным запахом, успокаивается. Манс осматривает его сбитые костяшки и счастливым не выглядит. — Возьми салфетки, вытри кровь, чтобы дети не видели, понял? Он кивает. Германн шустро выцыганивает малышню и расцеловывает каждого куда достаёт. Смеётся и собственнически жмет ангелочков к себе. Ангелочки заливаются восторгами, наперебой рассказывая всё, что произошло за последнее время. Он тихонько вытирает кровь, не замечаемый детьми, и может лишь вздохнуть, смотря на счастливые лица. Потому что получается, что он сволочь. Не Манс, а он. Потому что лишает деток любимого отца. Германн как-то незаметно проносит детей мимо избитого и оказывается уже у своей машины. Усаживает деток, садится за руль и смотрит на него. Эди вздыхает, но плетется на пассажирское. Они уже в родном особняке Бруно. Манс ушел сдавать детей Арчибальду, единственному, кто с рождения сидит с ними один. А он, собственно… ушёл. Быстренько дал по тапку, пока про него не вспомнили. За детей больше волноваться не надо, пришло время волноваться за себя. Но бегать от Манса, на самом деле, бесполезно, тем более что он не против того, что его ждёт. Самого на адреналине ого-го как ебашит и хочется именно того, что сейчас хочет сделать с ним муж. Но страшно. И от этого ещё сильнее хочется. Его ловят, конечно. На запястье смыкаются сильные пальцы и одним рывком разворачивают в обратную сторону. — Удивительно, что Поляков меня до сих пор не трахнул, — усмехается, крепко хваткой таща его в определённом направлении. — Я думал, мне опять придётся вилять перед ним хвостиком и стараться ненароком не нассать в его тапки. Ты чё, рассказал ему всё? — Рассказал, — манерно хмыкает омега, между тем, совершенно не сопротивляясь, — думал почему-то, что он тебе вставит хорошенько, но, как видишь. — Альфья солидарность, — довольно цокает о великий альфа, заталкивая его в тёмную спальню. — Как бы твой отец тебя не лелеял, даже он понимает, что ты тупо гонишь, дорогой мой. Эди оставляет реплику без комментария, только потому что разрядки хочется намного больше, чем чего-либо ещё. Наскоро сдергивает с себя узкие джинсы и уже прыгает на одной ноге, застряв в штанине, когда в спину прилетает ехидное «нетраханная сучка». Замирает, оборачиваясь на всё-ещё-мужа, и растягивается в обворожительной улыбке, лишь чудом не потеряв равновесие. — Язык может сказать правду, а может отлизать пизду, так что шустрей давай, пока есть, что облизывать. На постели он оказывается за секунду. Его сшибают с ног, заваливая грудью на матрац. Руки тут же заламывают, стягивая до боли в костлявых лопатках, и с силой давят на шею, вжимая лицом в пропахшее его альфой белье. — Когда это ты пиздой успел обзавестись, дорогой мой? — шипит в самое ухо и, видать, найдя его занимательным, почти ласково прикусывает хрящ. — Быстрее, быстрее, быстрее, Манс, — приглушенно хрипит в матрац, весь сгорая в нетерпении. Шею отпускают, только чтобы влепить смачный удар по заднице. Он вскрикивает, сжимаясь изнутри, и это лишь сильнее торкает. По мошонке срывается первая вязкая капля природной смазки, которую альфа с усердием размазывает по всей промежности. — Давай, детка, попроси меня. — Пожалуйста. — Громче, — по заднице прилетает ещё раз, и востороженный возглас сдержать уже не получается. — Пожалуйста! Пожалуйста, Германн, черт тебя дери, Бруно, пожалуйста! — Мило, — довольно хмыкает Манс, дразняще двигая одной лишь фалангой указательного внутри него. — Но это не так работает, сладенький. Ещё один один удар наконец выбивает из него неуверенное «любимый». Мужчина над ним замирает. Он облизывает пересохшие губы и повторяет снова, добавляя молящее «пожалуйста». — Пожалуйста, любимый. Любимый умудряется вставить без рук, сходу прям так засадить. Он помереть готов. Уже. На этом члене. Пальцы бестолково цепляются за простынь, а сам он что есть мочи подаётся назад, до упора, до тупых звёздочек перед глазами, до охрененного чувства на грани la petite mort. — Повтори. Мозги не соображают. Понять, что от него хотят, кажется нереальным. Он половину даже не улавливает. Просто знает, что ему нужно. Просто не хочет, чтобы это кончилось. — Ма-а-анс! Хватают за волосы, разворачивая голову полубоком к себе, и влепляют звонкую пощёчину. — Повтори! — хлестко, безукоризненно, почти приказом. — Любимый. Любимый, мой любимый, самый… с-сука-а-а-а… Самый! САМЫЙ, М-МАНС, ЛЮБИ-ИМЫЙ! Надолго, конечно, их не хватает в таком темпе. Он захлебывается, давится собственным голосом и может лишь жалко ныть на грани слышимости, пережидая самую сильную судорогу. Манс еле успевает выйти из него, пережимая узел в основании. Дышит открытым ртом тяжело и хрипло, рассматривая его расширенными зрачками, пока пальцы всё сильнее сжимают узел. Эди на дрожащих конечностях добирается до любимого члена и высовывает язык, на который тут же ложится головка. У Манса видочек полубезумный. Он бережно обхватывает его голову дрожащими ладонями и засаживает ему чуть ли под корень. Омега давится, но мужественно это переносит, пока его рот натурально долбят. Хватает минуты, чтобы альфа торопливо вытащил и с недостойным всхлипом забрызгал его язык. Манс валится рядом с ним. Пару минут они просто пытаются отдышаться и могут лишь вяленько цепляться друг за друга, пытаясь лечь поудобнее. А потом, когда становится совсем хорошо, его прорывает на добрый смех. Он стискивает голову своего альфы в объятиях и чувствует себя до жопы счастливым. Тот смеётся тоже. — Я люблю тебя, Манс, я тебя люблю. Какой же ты!.. Бли-и-ин, господи, сколько лет прошло, а я так и не понимаю, как ты это делаешь. — Делаю что? — малость заинтересованно отзывается разморенный альфа, по-хозяйски лапая его филей. — Ну-у-у, — сразу хочется кокетничать и флиртовать легонько, хотя не скажешь, что после стольких лет брака флирт ещё возможен. Но ему хочется, он играется голосом и нежно чешет короткие волосики на голове мужа, которые ему очень-очень нравятся. — Ты всегда делаешь, что я хочу, что мне нужно. Я сам далеко не всегда могу это сформулировать, а ты всё понимаешь, м? Шепчет всё так же кокетливо прямо на ушко и плечико сразу гладит совсем не нежное и не женское. Манс нихера, как и всегда, особо не понимает, а его торкает, ему хорошо. — Да ничего я не делаю. Хочу тебя трахнуть — и трахаю, делов-то. Выпутывается, скотина, из его объятий, чтобы нашарить брошенную на тумбочке пачку сигарет и прикурить одну прямо в постели. Эди, может, и возмутился бы потере контакта, если б в теле не было такого удовольствия. Альфа, правда, быстро подтягивает его себе под бочок. Всё-таки одно из качеств Манса, которые до сих пор удерживают их вместе, его чрезмерная тактильность, которую он о-бо-жа-ет. — Но, блин, Манс, с тобой так кайфово трахаться, я хуею. — Ты чего это вдруг? Мы, вроде, последние лет пятнадцать регулярно сексом занимаемся, разве нет? — Да. И каждый раз круто. Я себе даже представить не могу, за что мне такое счастье перепало. — Дель, не неси херню. — М? — Ну, ты так говоришь, будто одному тебе кайфово. Я думал, ты прекрасно всё видишь по моему лицу. Да и, детка, в сексе с тобой я реально могу себе позволить всё, а не только то, что кайфово, например, омеге. — Ты поэтому у меня такой верный? — притершись, едва ли не мурлычет парень. — Отчасти, думаю, да. — М-м… И честный очень. Знаешь, это то, за что я тебя полюбил. — Да? — Угу. Ещё легкомысленность. Всё плохое сразу забываешь, будто и не было никогда. — Ну, не скажи. — Да, Манс, да — я же вижу. Чуток портит недогадливость, а так… Ну, я пойду, наверное. Папа волноваться будет. Сам знаешь, если я заставлю его волноваться, трахнет он всё равно тебя. Адель заливисто смеётся, подмигивая муженьку, и шустро заскакивает в душ, щелкая замком изнутри. Манс лишь вздыхает. Потому что на коротком поводке Эди без его на то желания не удержишь — он это слишком хорошо понимает. А на длинном тот и сам сидеть никогда не хотел. — Пап. — М? — Мне нужно выпить. — Пей. Я с малышней посижу, не волнуйся. — Нет, ты не понимаешь. Мне не с кем пить. — Это что же, получается, у тебя друзей нет? — удивлённо спрашивает отец, подперев подбородок ладонью. — Есть. Но они ж все Бруновские. Ему, может, и не сольют ничего, но все будут советовать вернуться. — Дорогой мой, поверь старому человеку на слово, каждый мало-мальски посвящённый в ситуацию посоветует тебе вернуться. — В этом и проблемка. Это, блин, проблема, — омега ещё вздыхает, жалея себя, и наконец поднимается с места. — Ладно. Тогда я ушёл. До утра. — Мне стоит переживать? Адель приостанавливается, задумчиво прикусывая нижнюю губу, но лишь отрицательно машет головой. — Никому не стоит. Уходит. Это тоже ощущается странно. Дети спят, и ночь действительно полностью в его распоряжении. Мужа нет. Муж не повезёт его в лесополосу выискивать маму-ежа с маленькими ёжиками-детками, которые ну прям совсем малипусики, которые розовенькие ещё. И не трахнет его там. Ну, потому что ежей не нашли, а, вроде как, приехали уже. Друзей, друзьяшек и друзьяшечек у него… много. Там вообще как нефиг делать компанию найти, только вот, хочется чего-то и провокационного, и в меру приличного. Чтобы не чересчур. Чтобы не подумали, что он как тупая разведенка от отчаяния отрывается как в последний раз. Развода он вообще не планирует. Наверное. Тем не менее грех свободой не пользоваться. Одевается прилично. В меру. И клуб выбирает приличный. Для приличных людей, для друзей Бруно, коим этот клуб и принадлежит, на чьей территории стоит уже много лет. Вроде, и странно видеть его там, а, вроде, и нет. Раньше ведь он чего только, господи, не творил… А с появлением деток ни капли в рот, ни сантиметра в… Ну, последнее уже, конечно, ложь. В общем, ничего странного, что он, второй Бруно в клане, появляется в своём клубе. Дети подросли, и он наконец вернулся к прежней жизни. Так ведь и должно быть, да? Драные коленки в узких чёрных джинсах обдает слабым ветерком, когда он распахивает дверь своей крошки, отремонтированной за считанные дни. Рубашка стандартная, белая, с накрахмаленным воротничком, как и положено начальству. А на груди привычно висит старый-старый медальон с изображением пацифисткого знака. Над ним всегда из-за этого ржали. Всегда. Даже фоткали специально в те моменты, когда медальон случайно падал жертве на изрезанное лицо. А он любил побаловаться с ножичками. Охрана здоровается в ответ на его улыбку, но он первым делом всё равно идёт к управляющему. Тот чем-то занят. Кем-то, вернее. Адель деликатно кашляет, погромче хлопнув дверью, благо, что отвлекает в самом начале. Девицу непонятного рода-племени изгоняют, а сам омега заглядывает в рабочий ноутбук, обняв мужчину со спины. — Слушай, детка, — «персидские-жёны-точка-ком» на чужом рабочем столе, к сожалению, не слишком привлекают, — кто у нас сейчас на баре, м? — Всё по-старому, Дель Бруно. Вам как обычно или?.. — Ты… уверен? Или, может, всё-таки сомневаешься? Потому что, ну, вдруг мне захочется чего-то новенького, и я это… съем или чуток понюхаю. Управляйка заметно сглатывает. — Ну так мне стоит это кушать, а? — Не стоит, пожалуйста. Давайте я… — А почему другие кушают? Гости у нас всегда очень уважаемые, тебе ли не знать. — Вы только не переживайте, Дель Бруно. Вы не переживайте. С этим у нас всё хорошо, только Вам сейчас стоит быть осторожнее. Вы же только после родов, Вам ещё… рано. Давайте что-нибудь полегче, давайте… — А давай так, детка: я жру это дерьмо, а ты разгребаешь последствия. Так тебя устраивает? — Н-не надо. — Не надо? Почему? — Вам вредно, — шепчет бледный управляйка, кажется, начиная зеленеть. — Ладушки, — Адель очаровательно улыбается, молитвенно сложив ладошки на груди, — попробую все новинки. — Дель Бруно! — управляющий едва голос не срывает, падая ему в ноги. — Не надо! Умоляю Вас, не надо! — Если гости кушают, то и я могу, разве не такое правило действовало всего лет пять назад, а? — в голосе явно звенит сталь. — Я всё это обязательно опробую. И расскажу о впечатлениях мужу. — Дель Бруно! — Отсосись, парень! Стряхивает с себя чужие прикосновения и, конечно, оказывается у бара, перечисляя всё то, что ранее здесь не появлялось. Сгребает в горсть всё. Управляйка, кажется, ищет лопату. Могилу себе рыть. Потому что Манс закроет глаза на то, что он обдолбанный. А вот на то, что обдолбанный дрянью, нет. А Манс наказывает всегда со вкусом, чтоб неповадно было. Манс начинает с самых дорогих: с детей, с жены, с родителей — и только потом переходит непосредственно к виновнику. Это страшно. По лестнице взлетает легко. Неторопливо идёт мимо кабинок, пока не находит любимый номерок. Стучит, конечно, приличия ради, на что получает преувеличенно чинное «входите». Один Поляковский, альфа, дядька его двоюродный, который всего года на два его старше, два Анжеловских, родненьких, и одна Венсельская. С Венселем у них постоянные тёрки на границе, но это больше для профилактики, чтоб не расслабляться. Компания вообще побольше, но в этот раз одни старички. Как знали, а… — Кто спалил? — улыбается каплю виновато, плюхаясь рядом с дядькой, с которым у него, на самом деле, чуть менее платонические отношения, чем положено. Поляков тут же бесцеремонно ощупывает его обтянутую джинсой задницу и одобрительно цокает. — Хоро-ош. Годы идут, а ты только хорошеешь, сладкий! — Да ладно, Алекс, ты мне льстишь. Что, совсем за пять лет не изменился? — Ал, ты грабли-то убери. С Бруно они только временно в разладе. Кстати, это-то тебя и спалило, Эд. Предсказуемо. — О-о, Камилла, не будь такой жестокой. Что, даже не скажешь, что наш мальчик расцвел? — это уже Анжеловец. Второй, брат его, неразговорчив совсем, но «коктейли» мешает — закачаешься. — Детки пошли тебе на пользу, Дель, серьёзно. Вид у тебя здоровый, счастливый, сы-ытый, ну, понимаешь, о чем я. — А Манс глотает, что ли? — ржет Ал под боком, падая ему на плечо. — Детка у нас голодная, раз сюда пришла, разве нет? От альфы ушёл, а нового Бруно не позволит, поэтому сюда, тихонечко, чтоб никто ничего не прознал, м? Эди загадочно улыбается. — Теряешь хватку, старик, — Камилле нравится его улыбка, и она нисколько этого не скрывает, мягко поглаживая его голую коленку. — Эди, конечно, голодный, но с ума не сходит. Ну, может, недельку без секса, не больше. Кама хватку тоже теряет. Три дня. Его всегда хватает на три дня. Если бы это был четвёртый, он бы уже отдрочил и Полякову, и себе одновременно прямо здесь. Потому что отчаяния как у разведенки у него всё-таки навалом. — Ладно вам, жизнь мою обсуждать, — в конце концов отмахивается парень, выкладывая на стол все свои приобретения. — Давно эта дрянь у нас? — А чё дрянь-то сразу? Братишке нравится, — удивлённо отзывается Анжеловец. — Да и откуда у вас дрянь возьмётся? Бруно всех в ежовых руковицах держит, — Поляков тихонечко пробирается ему широкой ладонью под рубашку и уже ласково поглаживает спину, отчего его заметно торкает. — Или детка сомневается в своём альфе? — Сомневаюсь. Из-за этого, наверное, и разбежались. Кама изящно копается в небольшой горке того, что он притащил, и вытаскивает оттуда отчасти знакомую травку, которую тут же перехватывает молчаливый Анжеловец. — С каких это пор ты на план перешла? Здоровье подводить стало или всё-таки о детях задумалась? — О детях я и правда думаю. Муж уже напирает, да и я не молодею… Но шмаль для тебя. — Ты серьёзно думаешь, что меня возьмет этим? — Возьмет. Это хорошая трава — сама пробовала. А тебе бы лучше как раз о детях и подумать. Что ты им скажешь, если утром они увидят тебя убитым? Эди капризно поджимает губы, но правоту признать приходится. Анжеловец благородно передаёт ему косяк, он кивает, подпаливая конец Поляковской зажигалкой. Яркий запах дури перебивает даже альфий аромат Алекса, возвращая ему какие-то мозги, пока приятная ладонь выкручивает ему сосок. Желание трахаться, конечно, не пропадает, но он вновь вспоминает о муже. И об управляйке. — И правда хорошая трава… А чё тогда управляйка так нервничал? — А ты как думаешь? Вы как-то оба после появления детей остепенились, приземлились, поспокойнее стали. Вот Бруно и сказал, видать, ему, чтоб тебя не травили, — налегке отзывается Анжеловец. — Странно как-то… — он нехотя убирает чужую ладонь уже из штанов и, приложившись к косячку, встаёт. — Сгоняю-ка я к нему, проверю, как дела. Стоит лишь открыть дверь кабинки, как музыка буквально оглушает. Он останавливается, чтобы докурить, и жмурится, пытаясь привыкнуть к слепящим софитам. А потом через убийственный запах дури доносится не менее убийственный феромон самца. Член после Поляковских заигрываний у него ещё не упал и на этот феромон отзывается как по команде. Е-па-бать… Он надеялся на петтинг с Алексом, но тут, кажись, намечается целый секс. На хрен забыв про управляйку, он залетает обратно в кабинку. Косяк уже истлел, но это уже и не парит. — Тут, походу, Бруно. Как думаете, его управляйка вызвал? Ну, чтоб мне пизды вставить. Кама скептически вздергивает бровь. — Ты чё, Дель, серьёзно? Думаешь, твой муж реально такой тупой, чтоб из-за какого-то косяка лететь спасать тебя? — А какого хера он здесь забыл тогда? — С чего ты вообще взял, что он против того, чтоб ты обдалбывался? Раньше ты даже в вену шырялся, и чё-то Бруно ни разу не вякнул, — девушка выразительно закатывает глаза, пряча во взгляде улыбку. — Он через одну кабинку от нас. С Венселем переговоры насчёт границ ведёт. — О мой бог, и ты молчала?! Ладно, я… Я ушёл! Наверное, навсегда. Хлопает дверь кабинки, и он, весь в предвкушении, деликатно стучит в нужную, прежде чем заглянуть. У Бруно глазища испу-уганные, потому что прямо на нем не стесняясь висит грудастая девица. Но ему настолько похрен на мелочи жизни, что он её даже не замечает. — Добрый вечер, — улыбается обворожительно, кивая главе Венселей, — могу я украсть у Вас мужа или вы ещё заняты? — Конечно, крадите, Дель Бруно. Мы так давно с Вами не виделись, а Вы только хорошеете. — Как и Ваша очаровательная супруга. Рассказывала мне, что вы деток уже планируете. Вы не бойтесь, детки это хорошо, да, милый? Манс, ещё чуток заторможенный, пару раз кивает. — Во-от… Она, кстати, через кабинку от Вас сидит, — внутренне хихикает, чувствуя себя капельку отмщенным, потому что Камилла явно не ожидает столь скорой встречи с супругом. — Ну, мы пойдём. Хорошего вечера! Стоит двери хлопнуть, Манс сам начинает тащить их куда-то в определённом направлении. Куда-то в знакомую подсобку. С диваном. Потому что в свое время заебались трахаться у стены. Пропихивает его туда, щёлкает замком и вдавливает в ту же стену. Эди тупо хихикает, пока чужие губы не находят его на ощупь. Лижутся, лапают друг друга и трутся стояками. Как малолетки. Ему нравится. Его прёт. От всего этого альфы. От широких плеч, от короткостриженной головы с мягкими волосиками и от неугомонного кадыка, который уж очень хочется прикусить. От того, что он изменяет этому породистому самцу с менее породистыми, прёт вдвойне. От адреналина. И от понимания того, что его — самый лучший. Манс отлепляется от его губ, только когда у самого распухают. Борется с его скини, к которым у него давняя любовь-ненависть, и всё равно умудряется дурашливо куснуть его за губу. — Бросил детей, — охрипшим голосом шепчет альфа, усердно сдирая его джинсы, — обкурился, с чужим альфой пообжимался, да? Чудесный какой у меня муж. — Обожаю, когда ты ревнуешь, — заполошно шепчет он в ответ, помогая стянуть джинсы ровно до того состояния, чтобы тупо оголить задницу. Манс тут же звонко и ни фига не играючи шлепает по ней. Он давится криком, но терпит. — А что с тем альфой, м? Учуял мой запах и побежал как сучка в течку? — Манс пробует его дырку на эластичность, проскальзывает двумя пальцами внутрь и, понимая, что ни хера он не растянутый, чуть сдаёт обороты. — Так ты бросил его… Возбудил и не дал. Какой нехороший омега. Притворно цокает и вновь бьёт. Ни капли не слабее. — Если бы я ему дал, — только за это ему прилетает ещё раз, вынуждая проглотить окончание, — ты бы меня убил. — Чем вы там занимались? — Он просто… просто меня обла-… Ай! Облапал, черт тебя дери! И всё! Истерика потихонечку распаляется. Потому что больно. Неприятно больно. — И всё? — Да да! Да, да, да, Манс! Мы расстались — я вообще не обязан тебе… Германн всё-таки дожимает. Выбивает из него болезненный вскрик и брызнувшие из глаз слезы. Омега жалобно всхлипывает и ощутимо трясется, но усердно кусает губы, лишь бы не ляпнуть чего-нибудь. — Расстались? Хорошо, пускай, я тогда тоже за ту телку оправдываться не буду. — Тоже?! Я вообще-то оправдался! Он сглатывает, готовясь к новой боли. Потому что есть тонкая грань между выбесить и разозлить. Если выбесить, получишь охуенный трах, а вот злой Манс может до секса вообще не дойти. Выпорет ремнем и свалит. Было уже такое и не раз. — Тебе нравится больно, солнце? — псевдоласково, хотя у него ледяные мурашки под шкурой от этого тона. — Н-не нравится. — Правда? А у меня почему-то создалось обратное впечатление. Ты лучше не вводи меня в заблуждение, хорошо? — Хорошо. — Так во-от, ты говорил о нашем расставании, — широкие ладони вновь начинают двигаться по его телу, и это значит одно из двух: альфа постепенно теплеет или альфа сейчас задушит его нахрен. — И мне стало интересно, может, ты запамятовал, что наши отношения скреплены не честным словом, а печатью в очень важных документах? — Запамятовал. — Вот видишь, как славно, что я тебе напомнил. Так, ты всё ещё хочешь расстаться? Адель молчит. Потому что сказать «да» значит соврать и, возможно, довести альфу окончательно. Сказать «нет» — вернуться. Ни того, ни другого не хочется. — Ладно. Будем считать, что твой ответ «люблю-тебя-мудака», да? Ты же поэтому не возвращаешься? Потому что я херни наворотил? — Да. — Даже подсказку не дашь? Теплеет. Всё-таки теплеет. И в голосе появляются просительные, мурчащие нотки. Омега тихонечко расслабляется, понимая, что обошлось, и думает над подсказкой. Отказывать Мансу чревато последствиями. Отказывать всё-ещё-полузлому Мансу просто страшно. — Знаешь, я понял сегодня, насколько мы поменялись с появлением детей. — Да? — улыбается уже, наконец утягивая его на диван, где принимается неторопливо избавлять от скини. — Да. Очень сильно. Раньше, помнишь, как было? Мы могли вообще не видеться пару месяцев. Пересекались, тупо чтобы перепихнуться, и пошли каждый решать дела клана. Интрижки постоянные, драки… — Какие это интрижки? — явственно напрягается альфа. — Ну, я не прям про измены. — Ты, блядь, специально меня провоцируешь? — Манс! Чё ты мне мозги трахаешь? Хочешь сказать, ни разу тебе не отсасывал никто, кроме меня, за те десять лет? А сегодня? Та баба тебе сто проц уже отсосала, когда я пришёл. Я тебя знаю как облупленного. Если б ты за эти три дня не кончил ни разу, как я, например, ты бы даже не заметил, что от меня другим прёт. Выебал бы сначала, а потом бы разбирались. — Значит, этот упырь тебе отсосал? — С появлением детей у меня ни разу никаких интрижек не было, — уже шипит омега, намеренно впиваясь ногтями в любимые широкие плечи. — Если ты ещё раз поднимешь эту тему сегодня, я выебу тебе мозг за каждый отсос в твоей жизни. Манс нарочито цокает, но затыкается. — Я вообще хотел сказать, что… Мы стали лучше. Раньше я, конечно, любил тебя ничуть не меньше, но сейчас я чувствую, что мы семья, что ты мой альфа. — Ну… да. Ты был очень свободным, а сейчас одомашнился. И я очень не хочу возвращать тебе эту свободу, хоть запретить и не могу. — Ты тоже одомашнился. Но свободу я тебе возвращать не собираюсь, ясно? — Да пожалуйста. Подсказку-то ты мне дашь? — Я тебе её уже дал, просто ты у меня недогадливый. — Де-етка, — просительно тянет Манс, потянувшись к его члену. Они уже тупо лежат в объятиях друг друга, поэтому, когда его касаются с подтекстом, он явственно вздрагивает. — Нет, — выдыхает, хотя затеянная им же игра бесит давно, особенно когда они вновь оказываются рядом, — я всё ещё злюсь. — Хорошо. Тогда завтра жду тебя с детьми хотя бы на пару часов. Я соскучился. Укладывает его на диван спиной, а сам сползает ниже, пока не оказывается лицом перед его членом. — Ты чего там делать собрался? — Минет, раз уж тебя сегодня обделили. — Ты угараешь, что ли? — Нет. Только минет, солнце, иначе завтра ты, довольный, никуда не пойдёшь. — Пойду! Манс добродушно усмехается, ласково погладив его коленку. — Эди, ну, иногда ты совсем забываешь, что не только ты меня знаешь как облупленного. **** Конечно, он приходит. Ещё бы не пришёл, а… Даже если б не позвал, припёрся бы. Потому что минет — это ни хера не секс. И никакой удовлетворённости внутри нет. Манс основательно на него кладёт. Он, Эди, в целом, Мансу побоку. Мансу нужны дети. А, когда детки заснут, Манс его трахнет в качестве приятного бонуса. Он и не против особо. Вальяжно валяется на широком диване и вполглаза наблюдает, с каким неподдельным счастьем его альфа строит вместе с детьми убежище из подушек. Манс их обожает. Больше него любит. И он детей больше Манса любит. Поэтому, наверное, никакой ревности и нет. Выспаться он после бурной ночи не успел (всю ночь видел яркие воспоминания из прошлого), поэтому тихонечко на этом же диванчике и засыпает. — Да какого хера, Манс?! Почему ты считаешь, что можешь носиться черт пойми где, пока я тут помираю?! — Прости, детка, осталось совсем чуть-чуть. Честно, я буду, как только смогу. Со всех ног к тебе. — А мне пока что?! Арчи попросить, чтоб он меня поёбывал, пока ты не вернёшься?! — Адель! — Что?! У меня течка раз в полгода, и каждый раз ты умудряешься её просрать! — Ну прости, солнце! Я уже закончил, руки помою и лечу к тебе. Ты дома? — Нет, блядь! Вырезаю у Венсельского пидора, который в дом к нам пробрался вчера, «идиот» на лбу! — Эди, езжай домой, ради бога! — Ты угараешь, что ли?! Я дома! Или ты реально считаешь, что я 24 на 7 о клане думаю?! — Вот и замечательно. Сиди дома, мой хороший мальчик, я буду минут через двадцать. — Ага. Резче там, резче, иначе Арчи придётся от меня побегать. — Люблю тебя. — И я тебя люблю, — усмехается, осматривая размытое из-за выступившей крови «идиот» на чужом лбу. Скидывает, обтирая любимый нож о майку бедолаги, и наконец поднимается с него. — Ну что там? Едет твой благоверный? — вскидывает бровь Кама, вздыхая при взгляде на соклановца. — Да, уже на подъезде. Главное, чтоб раньше меня не припёрся. — Ты прости ещё раз, Дель, мы правда не знали про этого… — Да забей, Кам. Хихикает обдолбанно и ласково чмокает подругу, по пути накидывая куртку. У самого входа его ловят за талию, сходу вовлекая в глубокий французский. Он голодно стонет, притягивая Полякова за голову всё ближе к себе, и забирает с чужого языка вкусную таблеточку. Джинсы сзади окончательно промокают от близости альфы, и ему приходится нехотя отлепиться. — Не скучай, детка. Я к мужу. В клановом особняке он оказывается минут за семь. На ходу сдирает с себя одежду под удивленные взгляды соклановцев и бежит в их личное крыло. Первым делом в душ. Задница вся промокла, и это ощутимо бесит. Успевает даже вздрочнуть по-быстрому, чтобы тупо не сойти с ума в ожидании. А, стоит только выйти, не запарившись даже вытереться, на него тут же налетают. Он стонет прямо в поцелуй, весь мгновенно прикипев к своему альфе. Тот дышит с одышкой (наверняка бежал к нему), но всё равно не может оторваться от его губ. Подхватывает на руки, чтобы омега оплелся вокруг него руками и ногами, и тащит к постели, где поза совершенно не меняется. Манс отрывается от него, только чтобы вытащить член. Вставляет сразу — там течка делает свое дело. — Опять зависал у этих шлюх в стриптизе? — спрашивает через стон, потому что после течки они опять разбегутся по делам. Привыкли уже обсуждать все проблемы во время секса. Другого времени тупо нет. Их ребёнок это клан. Огромное такое детище, которое они оба холят и лелеят. — Детка, я встречаюсь там с важными людьми. — С Анжелой и Кристиной? Манса пробивает на смех, а бедра набирают темп. — Они создают хорошее настроение. — И периодически сосут твой член. — Не без этого. Но! Твои минеты — дар богов, серьёзно. Снисходили бы они на меня чуть почаще… — Я только за! Манс!.. — Да, солнце, кончай, — стонет хрипло, пережидая, пока он перестанет так тесно сжимать его внутри. — Я знаю: было бы у нас чуть больше времени, ты бы меня всего облизал, не то что минет. И перестал бы шляться по чужим альфам. И я бы больше не видел твои огромные зрачки… — Да-а… — Манс!.. — выкрикивает, хватаясь за крепкое плечо. Глаза распахивает с полным осознанием, что кончает. Судорогой всё тело сводит, всухую. Манс в ахуе стоит с ним на руках. Видимо, хотел перенести его с дивана на постель. — Солнце, тебе плохо? — Мне хо-ро-шо, — хрипит, трогая член, но там всё сухо, и это успокаивает. — Где дети? Они садятся обратно на диван, где в не меньшем ахуе сидит Арчибальд. — Спят, — тихонько отзывается Арчи. — М-м… А что случилось с тем стриптиз-клубом, где вы раньше тусовались? — Ты чего, Дель? Кошмар приснился? — Эротика. Я в стриптизе работал и отсасывал всем за полтос. А потом нагрянули фараоны и пришлось им всем по кругу давать. — Эди, блядь, христа ради!.. — корчится так смешно, что его прорывает на «ха-ха». — Так что с клубом стало? — А что тебе приснилось? — А что с клубом? — А что приснилось? — А с клубом что? — А приснилось что? — Манс, тебе ответить, что ли, сложно? Я первый вопрос задал. — Да ничего с ним не случилось! — А чего вы тогда там не висните? — Потому что у меня уже давно нет никаких «интрижек». Не считая вчерашней. Всё? Или ты что-то ещё хочешь узнать? — Да нет… — Что снилось? — Течка. Ну, в которую ты презервативы попрокалывал. Арчи незаметно ржет всю их перепалку, а тут прорывает в голос. Манс и сам лыбится, ни капли не раскаиваясь. Никогда за это не раскаивался всерьёз. — Это было лучшее решение в моей жизни. — Да, альфа, да, ты гений, — с долей шутки отвечает он, хотя сейчас понимает: если бы Германн тогда не решился, они бы уже разбежались. Потому что жили кланом. Потому что времени друг на друга с каждым днем становилось всё меньше. — Не хочешь ещё домой? — намекающе спрашивает Арчи. — Не хочет, представляешь? Вчера попросил подсказку, а он и её не дал. — Я дал! — Ничего ты не дал. — Если не нравятся мои подсказки, спроси у Арчи! Манс так резко выворачивает голову в сторону бедного Арчибальда, что вздрагивают они оба. — Ты знал?! Всё это время знал, блядь?! — с такой обидой, что становится жалко. Арчи правая рука Манса уже много-много лет. Когда они с Мансом встретились, Арчи уже был его правой рукой. И, конечно, сложившаяся ситуация выглядит как своего рода предательство. — Я ему угрожал, — ляпает омега, схватив мужа за руку. Германн смотрит на него как на идиота. — Ты угараешь? — Нет. — Чем это он тебе таким угрожал, что мои угрозы не сработают? — Тобой, — со смешком отзывается Арчи. — А если я пообещаю, что ничего тебе не сделаю, даже когда узнаю? — Я тебе не поверю. — Арчи, ты же знаешь меня. Я всегда сдерживаю свои обещания. — Да, друг, я тебя знаю. Поэтому и не верю. — Дель. — Чего? — Тебе не хватило вчерашнего? — Хватило… — А мне кажется, что не хватило. — Да за что?! — За то, что сделал что-то с Арчи! Омега вскакивает, шустро прячась как раз таки за спину Арчи. — Я пожалуюсь папе! — Не надоело ещё Полякову по каждой хуйне ныть? Всегда за его юбкой прятаться будешь? — Да! Я не мазохист вообще-то, да, Арчи? — Ну, вроде, да… — Вот! Если бы я рассказывал папе обо всем, что у нас творится, он бы давно меня забрал! — Так чё молчишь-то, куколка, если я такой хуёвый?! Эди сдувается. Цокает, закатывая глаза, и вообще нахрен уходит. — Эди! Ты куда собрался?! Догоняет же ещё его. — Ты мне кое-что торчишь вообще-то. Одними минетами сыт не будешь. — А на вопрос почему не отвечаешь? — Ты дурак, Бруно? Угадай с одного раза. — Нет. Хочу, чтоб ты сказал. — Потому что я люблю Германна Бруно! Его член и сердце! И руку тоже! Обе руки! Манс лыбится. Отдалённо слышится ржач Арчи. **** — И долго ты ещё будешь на него дуться? — А что? Мы тебе уже мешаем? Я, вроде, всего пару раз тебе детей оставлял. — Эди, не коверкай мои слова! — недовольно хмурится отец. — Я люблю тебя и своих внуков. И именно поэтому я хочу, чтобы у них был отец, а у тебя муж! Потому что и ты, и дети его любите. Омега тяжко вздыхает и шепчет виноватое «прости». — Ты на нервах, сынок. Всегда. Неосознанно даже, разве ты сам это не понимаешь? Потому что ты без защиты своего альфы и твои дети — тоже. И мальчишки из-за этого тоже нервничают, потому что они зависят от тебя и твоего настроения полностью. — А что мне делать, пап? — Мириться. Либо разводиться. Время подумать у тебя было. Если всё-таки выберешь второе, то, так и знай, будете жить у меня, пока не найдёшь себе достойного мужа. — Угу. — Давай, решайся. Оставишь мальчишек мне и иди к нему, отношения выяснять. — Угу… — А папа сказал, что это из-за мамы он не может приходить каждый день. — Да. Потому что мамочка на него злится, — поддакивает брату Рик. Эди делает глубокий вдох и выдох. — Да, крошки, всё именно так. — Надо мириться. — Да, надо мириться! Ты всегда говоришь, что я с Филом должен мириться! А я злюсь! — И я злюсь! Я не хочу мириться с Риком! — Папу надо простить! Его славные ангелочки ещё долго зачехляют ему то, что он ранее зачехлял им сам. Потому что Фил с Риком, как это обычно бывает у братьев, как кошка с собакой. И, вроде, всё он понимает. Он не против, наверное. Но нельзя же взять и простить без причины. Остаётся либо придумать причину, либо как-то донести его альфе, на что же он всё-таки обижен. Последнее сделать практически невозможно. Миссия невыполнима, блядь! Потому что Манс ку-ку, нах! Намёков не понимает, даже самых прозрачных! А причина только одна, дебильная. Дебильная, потому что она всегда была. Его вселенская любовь. А если она была и раньше, то почему простил только сейчас?! Манс, конечно, особо докапываться не будет на радостях от возвращения детей, но омежья гордость уже будет задета. — Слушай, Арчи, расскажи ему. — Ты угараешь? — Нет. — Прости, Дель, но я тоже вынужден сказать тебе нет. — Боишься? — Он меня убьёт. Разве ты этого не понимаешь? — Убьёт он тебя, если я всю историю перековеркаю. Кому он поверит, тебе или мне, а? — Ты изверг, Дель. — Прости. Правда, прости, но… Ладно, если хочешь, можешь рассказать только причину. Всё остальное расскажу я. — И что изменится? Моё убийство отсрочится? — Я клянусь тебе, максимум, что он сделает, — вломит тебе. Пожалуйста, Арчи. — А взамен что-то будет? Ну, гарантии какие-нибудь… — Я буду ухаживать за твоей могилкой? — Дель! Это ты меня в это втянул! Да я бы никогда!.. — Да, я знаю. Я уже извинялся. Но ты ж правая рука главы целого мафиозного клана, ты всегда должен быть готов к смерти от его руки, нет? — Ни хера подобного! За него — подохну! За тебя и особенно за мальчишек — вообще без раздумий! Но за твои загоны!.. — Ну, сори, Арчи, сори. Что я сделаю-то теперь? Так надо. — Блядь! Да лучше бы ты был бабой, чем омегой, ясно?! — Да, я знаю, мне это уже тыщу раз говорили. Ну… удачи, короче. У тебя срок два дня. — Пошёл на хер! — Да… Я тоже тебя люблю. Он сидит и ждёт звонка. Наивно надеется, что Арчи сразу всё расскажет, но Арчи предсказуемо тянет до последнего. То есть его личный лимит без секса в три дня оказывается пройден. Манс ему даже отзванивает, выяснить, всё ли с ним окей. Ну, потому что в здравом уме он бы ни за что не пропустил важную отметочку в три дня. Он шлёт Манса на хер. Потому что у него недотрах. И в этом виноват, если что, Манс. Отец, видя его состояние, забирает детей и его к ним не подпускает. Правильно, честно сказать, делает. В таком состоянии его лучше ни к кому не подпускать. — Арчи, — жалобно тянет омега в трубку. — Отсосись, Дель, у меня ещё день есть. — Угу. Привези мне дилдо. Тишина наступает звенящая, и Эди решает уточнить. — Он в спальне, в шкафу, на самой верхней полке. — Это ты так от Манса прячешь? — Арчи прорывает на истеричный смешок. — От детей. Манс мне его сам подарил. — Слушай, Дель… Если тебе так плохо, может, мне просто тебя забрать? К Мансу. — Нет! Арчи неловко. И Арчи явственно не нравится говорить с ним о таких вещах. — Ладно… Тогда давай ты выберешь себе что-нибудь в магазине, а я заеду, заберу. — Нет! — Эди, я не стану копаться в твоих вещах. Ты хоть представляешь, как это выглядит со стороны? А если Манс увидит?! — Да плевать, Арчи! Скажешь ему правду! Но это только в крайнем случае! — Нет и ещё раз нет. Поищи другой. — Этот — копия Манса. Я не знаю, где он его купил, ясно?! Он охуенный! Другого нет! — Дель… — Я серьёзно! Ты нигде такой не найдёшь! И размер, и изгиб, и головка такая же, да там даже каждая венка на своём месте! Это его член, понимаешь?! И только на его члене я кончаю за считанные минуты! — Я не могу. — Пожалуйста! Ты же альфа — ты должен понимать, как мне херово без него! Он не сдерживает жалобного всхлипа, вылившегося в тихий скулеж, и Арчи смолкает окончательно. Только начинает понимать, чем он был занят всё это время и насколько всё действительно плохо. Как в течку. Только хуже. Потому что мозги не плавит. — Я… постараюсь помочь. Потерпи ещё чуть-чуть, ладно? Мы сейчас у Венселей, тут пьянку закатили по случаю пополнения. Камилла Венсель забеременела, поэтому, сам понимаешь, тут счастья полные штаны. А Манс злой, как с цепи сорвался, черт знает почему, нажирается тут… — Бедненький мой, тоже скучает… — Чего? В голове вдруг что-то щёлкает, и сочувствие своему альфе сменяется страхом. — Арчи, уводи его оттуда. — Думаешь, он захочет уйти? — Да! Блядь, срочно! Нам не нужна война с Венселем! — Да что ты?.. — Арчи, его прёт как меня. И если я просто страдаю, то он бесится. А пьяный бешеный Манс… Господи, Арчи, не тупи! Арчи молчит лишние секунды, а потом шепчет севшим голосом: — Дель… Войны с Венселем не будет. Он, кажется, больше заинтересован убить меня… Он подрывается мгновенно, скидывает и, натянув портки на влажную задницу и член, уже бежит к тачке. «Любимый» издевательски игнорирует, что, в целом, неудивительно. На клановых пьянках всегда шумно. Он уже в полпути до Венселей, когда трубку наконец поднимают. — Манс! — едва ли не с отчаянием выкрикивает омега. — Манс, пожалуйста, спаси! — Детка? — голос охрипший и не слишком вменяемый. — Ты где?! — Я… — Я приехал домой, а тебя нет! — руль резким движением выворачивает в обратную сторону, к их дому. — Манс, мне плохо! Мне плохо, плохо, плохо без тебя! Пожалуйста! В динамике вдруг появляется громкая музыка и шум. — Я скоро буду, солнце, потерпишь?! — музыку перекрикивает, но он слышит. — Сколько? — Полчаса буквально! — Нет! Пожалуйста, любимый, я тут умру без тебя! Или запрусь с другим Мансом и тебя не пущу! — С каким другим?! — Который посговорчивее! — Эди, детка, не драконь меня, — стонет голодно, весь такой же изголодавшийся. — Хочешь — поиграйся пока, чтобы без прелюдий, но не до конца. Хочу, чтоб ты кончил на мне. Порнушный шепот добивает вконец. Омега выстанывает в трубку что-то нецензурное, чуть не потеряв управление, чем добивает своего альфу. Манс, едва не захлебываясь слюной, продолжает описывать, что сделает с ним, когда они наконец смогут коснуться друг друга, и уже запрыгивает в тачку. — Любимый, — скулит, бросив свою алую красотку у ворот собственного дома, — ты где? — Пятнадцать… Нет, десять минут, солнце. Десять минут, и я у тебя. В тебе. Он весь сжимается, а слезы брызгают из глаз. Пальцы вяло скребут широкие плечи, ноги судорожно стискивают твердые бока, а тело как натянутая струна: вот-вот порвется. Но отпускает плавно, короткими судорогами от раздувшегося внутри узла и щекотными добивающими мурашками от натурального вылизывания чувствительной шеи. Он чувственно стонет, покорно распластываясь на простынях под тяжёлой тушей, которая самостоятельно складывает его пополам. Бедра мелко дрожат, а в голове блаженная пустота и в этой пустоте одно «О-ХУ-И-ТЕЛЬ-НО». Когда чуть возвращаются силы, руки сами по себе принимаются оглаживать любимые плечики и не менее любимые волосики. Манс довольно стонет, медленно двигая бёдрами вперёд и по кругу. От этого пробирает приятными слабыми спазмами, на каждый из которых Манс порыкивает. Манс ещё пьяный, хотя и хорошенечко протрезвел после полубезумного марафона на грани. Ещё пьяный, только потому что, как оказалось, успел у Венселей натурально ужраться. Он охренел, когда тот наконец доехал. О-хре-нел. И как проворонил-то? Мало того, что не ожидал (ну, для главы клана как минимум опасно доводить себя до невменяемости на дружественной, но всё-таки чужой территории), так ещё и всё это возбуждение затуманило не только его мозги, но и его альфы. Голос у того был невменяемым, да, и он понимал, что тот был подпитым, но списал всё на сжирающее вожделение в крови. — Детка, пожалуйста, — охрипший, приятно бросающий в мурашки под шкурой голос ласкает влажную шею. — Пожалуйста. — Да-а, — выдыхает, согласный на всё и вся для ужасно-ужасно любимого альфы. — Эди, — сексуальный хрип как-то разом надламывается, переходя в сипящий, практически плаксивый, — солнце моё, пожалуйста. Просто скажи, что я дерьмовый альфа. Скажи. Скажи, что мне сделать, чтобы ты вернулся. — Манс… — Я дерьмо, солнце. Я тупое некрасивое дерьмо в твоей жизни. Но я… я так хочу там быть. В твоей жизни. — Люблю тебя, — шепчет тихо и спокойно, обхватив скуластое лицо ладонями. — Я так тебя люблю, Манс. Касается лбом упрямого лба напротив, склоняя того за шею, и смотрит. Глаза у альфы пьяные и грустные. И пьяные. И обреченно пьяные, те, которые сквозят одним тупым отчаянием. — Я знаю, — улыбнуться пытается и весь обмякает в его руках, ни вырваться, ни приласкать даже не планируя. — Но ты ведь не со мной, да? — С тобой. Конечно, с тобой, ни с кем другим я просто не хочу… — Нет. — Манс. — Нет, Дель. Это неправда. — Ты… — Я недалекий в плане чувств. Наверное. В твоих глазах, да? Но не настолько. Узел почти спал, но ощущать Манса внутри приятно. Приятно, что тот не рвётся выходить. Лишь это, наверное, удерживает его от заражения этим же отчаянием. Потому что он бы заразился. Но Манс рядом. В нем. Врос в него уже давно и именно этим простым действием не даёт в этом усомниться ни капли. — Ты хотел убить Арчи? — спрашивает омега с явным беспокойством в глазах. — Хочу. — За что? — А разве не за что? — Манс, это… — Он сам сказал — ты подтвердил — что я его убью, если что-то узнаю. Так, зачем узнавать, а? Я и без того могу его убить. — Всё не так. — Он свято верит в это. А он меня о-очень хорошо знает. Я не тупой, Дель. — А спроси меня, почему я ушёл. Манс вяло улыбается и, черт возьми, всё-таки выходит. — Почему же ты ушёл, солнце? Рядом валится и щеку его поглаживает. Нежно. Только глаза — напряжённые, пьяные и такие же отчаянные — выдают. — Причина такая… не слишком красивая. Темноволосая, большегрудая, с татушкой клевера на щеке… Альфа бледнеет на его глазах, потихонечку сливаясь с белоснежным бельём. Губы омеги, напротив, всё сильнее кривятся в жестокой ухмылке, насквозь пропитанной тщательно взращенной, вскормленной за всё это время обидой. — Ты меня разочаровал. Неужели на старости лет вкус потерял? Всю жизнь залипал на миловидных блонди, а тут… — и прядь волос на палец невзначай накручивает. Блондинистую. Ровно такую же, как и у их славных ангелочков. — Ты о чем? — сиплым голосом. — Дурачка не включай. Я про то, как ты засосал эту суку в нашем чертовом доме за пару дней до моей прошлой течки. — Солнце, тебе показалось, — и улыбается. — Ни хера, Манс, мне не показалось! — Ладно, она моя сестра! — У тебя нет сестер! — Двоюродная! — Да неужели?! И почему же я её первый раз увидел?! — Живёт далеко! — И не слышал о ней ни разу! — Я думал, она умерла! — О-о! Ну конечно! И в рот ты сестрёнке языком полез от большой радости! — Она с Австралии! У них традиции такие! — Не пизди мне, Манс! Это не смешно уже! Ты засосал какую-то бабу прямо в нашем доме! Что ещё вы с ней делали, а?! Я не стал смотреть дальше, а интересно же! — Ничего не было! — Рассказывай, блядь! И только попробуй упустить хоть одну деталь! Я найду эту шмару и, если её рассказ не совпадёт с твоим!.. — Не найдёшь, — вяло морщится альфа. — Ты во мне сомневаешься? — псевдоласково интересуется Эди, приподнимаясь на локтях. — Нет. Просто она мертва. — Ты её убил? — Да. Были проблемы, Дель, и с помощью неё я их решил. Да, мне пришлось её поцеловать — один раз! — но это было не от большой любви. — А, ну, если ради клана, — Адель понимающе усмехается, качая головой. — Я люблю тебя больше, чем клан, — говорит Манс, слишком серьёзно смотря на него. — Так это всё ради меня? — Нет, ради меня. Лиетта активизировались, которые на подсосе у Анжело. Эта шавка оттуда, подружка одного крутого Анжеловца. Он такой, знаешь, амбициозный и довольно… ловкий. Мужчины, женщины — всех очень любит. До меня доходили слушки, что он разводит чужих жён. Сам-знаешь-чьих жён. А потом он чуть не трахнул Камиллу Венсель. Камиллу Венсель, Эди, которую трахнуть, кроме самого Венселя, можно только мёртвой. Там сам Венсель её и вытащил. В открытую конфронтацию с Анжело не вступишь, поэтому просто сделал так, чтоб эта баба подсыпала ему яд. — Мать твою, я же ходил на его похороны… — Да, солнце. — Получается, что ты… не доверяешь мне? — Солнце!.. — Ты думал, что он меня трахнет. Поэтому засосал его бабу! — Да! А что было делать, если?.. — Да ничего, блядь! Мне сказать! Я тебе что, бессловесное приложение?! Я тоже мужик, сукин ты сын! — Эди! — А я засосал Арчи. — Что? — Да. Нашего милого Арчи. Чтобы ты, сука, навсегда запомнил! Чтобы каждый раз на него смотрел и видел эту картину. Манс весь напряжённый, стальной. Смотрит на него ошеломленно, неверяще. Хочет что-то сказать, но никак не выходит. Мир у человека рушится. — Он… сопротивлялся? — Он не понял. Я его не предупреждал. Пытался, конечно, оттолкнуть, когда я уже в рот ему языком полез, но я ему втащил, и он как-то притих. Манс сглатывает и отстраняется. Ноги с постели свешивает, весь сгибается, подпирая лоб ладонями. И молчит. Эди прекрасно знает, что он сделал и какой это произвело эффект. Потому что сукин сын Манс его альфа. Его и ничей больше. И если до его беременности интрижки были, то после… Его. Полностью, безукоризненно. И он, Адель, тоже его омега. Никак иначе Эди не хочет, ему тупо не надо. — Ты же… Солнце, ты знаешь, что я никому бы подобного не простил? Эди сидит на постели и усердно отводит взгляд. Потому сейчас понимает, что был всё-таки жестковат. Но чего не сделаешь на эмоциях! — Знаю, — тихо и малость пристыженно. С Мансом в такой момент лучше не конфликтовать и быть максимально услужливым. Манс уже всё, что надо, уяснил. Манса теперь только задабривать. — Тогда… ты же знаешь, что надо делать? — Да, — и мигом поправляется: — Да, любимый. Мягко как кошка подползает к сгорбленному мужу на четвереньках и обнимает со спины, чтобы как можно теснее, укладывая щеку на широкое плечо. Манс всё ещё предельно напряжен. — Я люблю тебя. Я люблю тебя и только тебя. Я дурак. Но я твой и ничей больше. Никогда ничьим больше не был и не буду, — негромко произносит омега, чувственно стискивая своего альфу в объятиях. Манс постепенно расслабляется. Постепенно. Он продолжает проникновенно убеждать мужчину в своих чувствах и прямо-таки ощущает, как с каждым словом того потихонечку отпускает. Но это настолько потихонечку, что убеждать до конца придётся ещё года пол. Года пол быть рядом всегда. Всегда быть на связи, всегда быть на виду, всегда держать огроменную дистанцию со всеми окружающими, чтобы ни малейшего, крохотулечного повода ревности не возникло. Потому что Манс взорвётся и разъебёт всех. Манс это знает и Манс его любит, поэтому буквально сам безмолвно умоляет его спасти их от собственного гнева. Не дай бог, не дай бог… И Арчи от мужа подальше держать ближайшие недели две, а потом не приближаться к Арчи самому все полгода. Манс медленно, но верно позволяет завалить себя обратно на постель, переложить свои ладони ему, Эди, на талию и уже там слушать своего омегу, слушать, чем тот занимался всё это время, и всякие другие глупые мелочи. Только через пару часов, за которые так и не проронит ни слова, альфа сам стиснет его, вплавит его в себя и наконец сможет забыться крепким сном.