Почему я ушёл от вашего папы

«Зайди в туалет» — отбивает омега, мельком глянув на лестницу на второй этаж. Ответа ждать долго не приходится. «Зачем?» «Есть разговор» Арчи молчит довольно долго, секунд двадцать. «Нет» Эди звучно цыкает, принявшись с остервенением строчить. «По телефону, придурок! Ничего тебе Манс не сделает!!!» Он заглядывает в самодельный домик из подушек, где в обнимку сопят его белокурые ангелочки, и отходит подальше, поближе к лестнице, опасно поближе к кабинету Манса, откуда через считанные секунды непринуждённо вываливается Арчи, тут же закрывшись в туалете. Он звонит первым, чтобы Манс не дай боже не услышал его рингтон. — Что-то серьёзное? — сходу начинает Арчи. — Да. Есть варианты, что будем дарить этому ревнивцу? — Я ему уже семь лет подряд дарю вискарь. Всех всё устраивает. Что ему еще надо-то? Бабок дуром. — А я ему всю жизнь дарю угадай что. В этот раз предлагаю сделать совместный подарок. — Да? И что дарить будем? — Это будет лучший подарок в его жизни — я клянусь тебе. Он очень давно этого хотел, а я… Ну, не то чтобы я был против, просто до детей было как-то некогда, а после дети маленькие, надолго одних не оставишь, поэтому… — Дель, скажи честно, мне опять снесут харю? — Нет. Нет, не должны, по крайней мере. Да и… Ты же хочешь порадовать его? — Боюсь, что не настолько. — Хорошо, Арчибальд, хорошо, — язвительно выдавливает омега, нахмурив тонкие брови. — Чего ты хочешь? — Счастья и здоровья себе любимому. — Не ерничай. Обещаю тебе встречу с ним. — Встречу с кем? — С твоим ненаглядным Александром Поляковым. Ты же на него дрочишь? — Жидковаты козыри, Дель Бруно. Встретиться с ним я и так могу. Торгуется, подонок. За это Адель ненавидит их всех. Всех альф и всех окружающих, потому что в кругах мафии по-хорошему ничего не делается. — Свидание. — Секс. — Свидание. И это моё последнее слово. — Всего хорошего, — усмехается, падла самоуверенная, привыкшая, что всё всегда идёт, как хочется ему. — Цени мою доброту, Арчибальд. У меня слишком много рычагов давления на твою упрямую тушку. Хочешь проверить хоть один? Альфа многозначительно пыхтит в трубку целую минуту. — Я не хочу ввязываться ни в одну твою авантюру, ни в одну сделку с тобой и вообще никак не желаю поддерживать твою гребаную инициативу! Это всегда — всегда! — идёт мне во вред! — Во вред, говоришь? Всё это связано исключительно с Мансом! Мне напомнить, от кого зависит благополучие всего клана и тебя в том числе?! Всем казалось, что отбитым он был до детей, но по-настоящему отбитым он стал именно что после! Шажок вправо, шажок влево — и пиздец! — рявкает уже несдержанно и вдруг замечает мужа в дверях. Чуть улыбается ему, спускающемуся навстречу, и мягко воркует в трубку: — Ладно, папуль, я еще позвоню. Не скучай. Люблю. Германн незаметно морщится, утыкаясь носом ему в волосы. Потому что каждый звонок родителю может быть очередным нытьём на альфу, которому, конечно же, потом за это влетит. Он и сам улыбается, обнимая своего альфу. — Чего ты здесь стоишь? — спрашивает Манс без тени подозрения в голосе, а скорее с усталостью. — Не хотел будить наших крошек. Они так мило заснули, это что-то! Пойдём, покажу. — Короче, делаем так. Ты помогаешь мне, а после этого идёшь, счастливый, на свиданку. Всё понял? — Господи, почему Мансу не досталась милая нежная девушка? — Потому что Мансу не нужна была девушка. Мансу нужен был тыл, такой же воин рядом. И я всё ещё не слышу ответа на свой вопрос. — Да понял я, понял, воин ты наш. Но всё-таки… это ведь странно, да? Что ты под его вкусы попадаешь только цветом волос. — Странно, конечно. Только вот, я никогда не хотел быть сильным. Ты себе представить не можешь, как мне хорошо с ним, как раз таки потому что с ним я могу быть слабым, мягким и нежным. А он ведь и не мог бы быть с кем-то другим. Он сильный альфа — ему постоянно нужно добиваться своего партнёра, чтобы интерес не пропал. Это всё… — Эди крутит пальцем в воздухе, подбирая определение, — природа. — Это что же, получается, природа подталкивает меня трахнуть альфу? — похабно усмехается Арчибальд. — Ой, Арчи, какая природа? Ты просто шизик. И, если что, не вздумай показаться с Алом своему отбитому дружку. Он его запах давно запомнил. Я в свое время постоянно им пах, поэтому… Манс его грохнет, наверное. — А если Манс учует его запах на мне? — Господи, Арчи, откуда в тебе столько самоуверенности? Алекс тебе ни в жизнь не даст прикоснуться к себе. — Арчи обиженно пыхтит, но глотает. — Кстати, ты не знаешь, где Манс? Что-то я его… потерял. Омега сглатывает, шустро перебирая в голове отмазки, потому что на плече лежит чей-то вполне определённый подбородок. За это Эди тоже ненавидит альф. Слишком осторожные, мнительные и тихие, когда надо. — Эди? Ты чего там? — Нашёл, — сипло давит из себя омега. — Уже нашёл, Арчи, спасибо. Скидывает просто молниеносно и всё думает, сколькое Манс услышал. Сколько? Одна тёплая ладонь так и остаётся на его животе, а вторая поднимается выше, поворачивая его голову за подбородок так, чтобы глаза в глаза. — О чем говорили? — напряжен, но не критично. Следит за его эмоциями и мимикой, чтобы просто удостовериться, что он не врет. — Ты всё ещё ревнуешь? — шепчет нежно, слегка улыбнувшись. Манс кушает. Вроде. — Арчи звонил за любовным советом. Я пообещал ему немного посодействовать. — И кто же его тайная пассия? — Он попросил не говорить. — Почему? — Потому что это альфа. Манс дёргается, враз нахмурив брови. Смотрит на него пристально и, видимо, ждёт, что он вот-вот признается, что это шутка. — Чего ты так реагируешь? Сам ведь мужика трахаешь. — Это разные вещи, Дель. Ты омега, ты нежный и… сладкий — везде, блядь, сладкий — и ты по природе мой. Ты желанней любой бабы, серьёзно, для всех альф. — Как видишь, не для всех. В любом случае, мужик есть мужик. Не терроризируй его этим, ладно? Манс что-то полуутвердительно мычит и обнимает его покрепче, видать, хорошо перенервничав от такого потрясения. — Обещаешь? — Обещаю. Арчи долго молчит в трубку. Он, честно говоря, думал, что альфа опять устроит головомойку, выслушав его план. Но Арчи тоже устаёт вдалбливать ему в череп, что он псих, и, видимо, уже даже не хочет знать зачем и как. — Камиллу бы попросил, нет? — давит из себя морально заебанный им мужчина. — Я хотел. Но она, блин, беременная. Венсель там над ней трясется. Думаешь, отпустил бы её ко мне, а? У нас с ним, может, и чудесные отношения, но он прекрасно понимает, что я её зову не чаек попить. — Ладно. Ты ужасный друг, знаешь об этом? — Может быть. Но сколько раз я спасал твою задницу, м? — Иди на хрен, Дель. — Ага. Всё, скинул тебе контакты и ссылку. На тридцатое число, не забудь. Арчи привычно шлет его по накатанной ещё разок, и на том разговор кончается. Омега несколько раз оглядывается, но мужа так и нет. Муж, вроде, бесится с малышней во дворе, но… Не зря же его муж почти всегда появляется, стоит ему затеять разговор с Арчи. И это тоже объяснимо. Звонит он Арчи преимущественно тогда, когда Манс не рядом. Не рядом Манс, только когда работает. Работает Манс с Арчи. И, конечно, стоит Арчи исчезнуть, начинает скучать и искать его. Роль ещё играет и природная мнительность, но это скорее второстепенно. А он типа в ванне полежать пошёл, расслабиться. В ванне он и правда лежит, расслабляется с ароматической солью, окрасившей воду в нежно-розовый, и бокалом терпкого вина. В планах дождаться, пока дети вымотаются и сладенько засопят полезным дневным сном, а муж, естественно, как миленький припрется к нему. Купаться. И с оттягом трахать его, малость пьяненького, а оттого согласного на все авантюры типа секса на весу в скользкой ванне. Но у него есть ещё одно маленькое и малость пикантное дельце. — Доброго дня моему нежно любимому двоюродному племянничку, — игриво мурлычут в трубку. Эди улыбается. Он обожает Ала уже за то, что того наравне с ним прёт от их передружбы-недоинцеста. — И Вам, дядя, доброго дня. У меня к Вам исключительно деловое предложение. — Деловое? Ради Вас, мой дорогой племянник, я готов сделать всё исключительно на добровольных началах. — Уверен, что не откажешься от своих слов? — на смех всё-таки прорывает, поэтому и Алекс настораживается. — Это связано с Бруно? — Да. Но не с Мансом. С Арчибальдом. — О… Если в твоём исключительно деловом предложении имеется пунктик «переспать», то я радикально за. Эди малость подвисает и только через несколько секунд давит из себя: — Что? — Не мелькает? Ну ладно, рассказывай уже. — Ты… Откуда ты, черт возьми, узнал?! Алекс на том конце взрывается хохотом. До слез, наверное, потому что в какой-то момент начинает даже икать. — Ты там вангуешь, что ли? Серьёзно, Ал! Как ты догадался? — Как? Господи, Дель, да он смотрит на меня так, будто сожрать готов! Взгляд этот, чисто альфий, дикий пиздец. На тебя так Бруно смотрит. — Но ты же понимаешь, что он… не будет подставляться, да? — Понимаю. — И ты согласен? Просто так? — Ага. Заводит, что он так сильно меня хочет. Омега глотает вина, смакуя на языке, и всё пытается подобрать слова. — То есть ты хочешь, чтобы он трахнул тебя? Ал, я… удивлён. Ты же, вроде, альфами никогда не интересовался… — Ой, ну рассказывай мне! Что ты, баб никогда не трахал? И с текущими омежками ни-ни? Там, где ты вырос, сладкие омежки в течку только друг в друга и пихают свои нежненькие членики. А уж учитывая твоё неомежье телосложение… Сколько омег ты перетрахал? Эди прорывает на истеричный смешок, который довольно быстро перерастает в гомерический хохот. Потому что всё, что было до Манса, он не вспоминает никогда. Никогда. Никогда… Потому что вырос в трущобах. В натуральных таких. В стане омег. Потому что омеги — это не люди. Это днище. Хуже омег в обществе статус имеют лишь пользуемые альфы. Ему исключительно повезло с характером. Потому что всех этих омег должен кто-то кормить. И он пахал. И трахал-трахал-трахал текущие задницы, пока у самого текло. Омеги ведь не люди, дырки какие-то, которые без члена в этой дырке думать не могут. И он такой. Был и есть. Благо, что у него отбитый Манс под боком, который точно так же жить без него, без дырки, не может. И где был родной папаша?.. Где был родной клан Поляковых? — Всё нормально? — осторожно спрашивает Алекс, уже слишком явно понимая, что затронул то, что затрагивать не стоило. — Всё чудесно, друг мой! Ты спрашиваешь скольких я перетрахал? Миллион, блядь! Мне кажется, даже у Манса столько баб не было, сколько у меня в свое время омег. — Ты… точно в порядке? Прости, если… — Ал, детка, не грузись. Если ты согласен, то я только рад. Я обещал ему свидание с тобой, поэтому пойдете на свидание, а там уж разберётесь. Адрес и дату я тебе вышлю. Алекс скомкано прощается, пока он вливает в себя бокал залпом. Омеги, блядь… Он не ненавидит свою сущность гребаного омеги только из-за Манса. Из-за Манса, который взял и выдернул его из того дерьма. Который заставил забыть, что он тупая дырка. Который подарил ему детей. Небывалый, собственно, случай. Альфы, как правило, с омегами ничего большего, чем всунул-высунул не имеют, несмотря на то что омеги, вроде как, как раз таки для альф и созданы. А у него Манс. Который просто любит. Он тихонечко всхлипывает, опускаясь поглубже в воду. Где все те забытые омеги сейчас — знать совершенно не хочется. Там же, вероятно, где и все остальные. На Небесах. К тридцати ведь омега уже старье, уже не нужен. Так было с его мамой, например. И, господи, если бы не Германн, он бы никогда не узнал, что у него есть отец. Вопреки всему, любящий. Дверь тихонечко открывается. Он мгновенно переводит взгляд на проем, жадно впитывая черты этого человека. Любимый. И глаза злые, но безысходно злые. Такие глаза у его мужа каждый гребаный раз, стоит лишь заикнуться о его, Эди, прошлом. — Подслушал, — шепчет, гася окончание всхлипом. Манс подлетает сразу же. Падает на колени перед ванной и, перегнувшись через бортик, крепко впечатывает его в себя. Дышит им и будто бы говорит «забудь». Забудь. Этого и не было никогда. Потому что ты всегда был мой. Слезы останавливаться не желают. А Манс делает только хуже. Повторяет одно и то же слово, будто заклинило, и уже просто утыкается в метку на холке носом. — Прости. Прости, прости, прости, прости меня… Ему бы, может, и хотелось спросить за что, но Манс не ответит. Никогда не отвечал. Немного интересно лишь, беспричинная ли это вина. Потому что если причина есть, то он её знать не хочет. Ни за что не хочет знать, за что столько лет и так усердно надо замаливать прощение. Муж щекотно водит носом по холке, пока его трясёт от рыданий. А потом вдруг кусает поверх метки, и он весь замирает, перестав даже дрожать. Зубы не разжимает, но крови никакой нет. Есть лишь первобытное волнение в этой самой крови и лёгкий налёт страха. Потому что это тупо. Тупые инстинкты, благодаря которым этот альфа может его практически парализовать как кутенка какого-то. В сексе — да — кусай меня всего, особенно там, особенно метку, потому что ощущения просто улёт, но… Отпускает, конечно. Нежно зализывает налившийся багровым отпечаток собственных зубов и, опустив одну руку в воду, также нежно, будто кошку гладит, приласкивает его член. — Ты дурак? — хрипловато хмыкает омега в шею своему альфе. — Я отбитый, — скалится задорно, тем не менее с беспокойством отслеживая малейшую его реакцию. — Я могу?.. — и член его всё так же ласково сжимает. Боится, что он всё еще грузится. Очень боится. — Можешь. Манс так резко и невозмутимо забирается к нему, сразу подмяв под себя, что он путает. А Манс нет. У Манса всё нормально, Манс целует его, раздвигая коленом ноги, и бескомпромиссно удерживает за холку. Эффект, конечно, не такой, как от укуса, но пробирает всё равно. — Ты… разделся бы хоть. Руки уже сами тянут резинку насквозь промокших спортивок вниз вместе с боксерами, пока его шею собственнически вылизывают. И телефон, вывалившийся из кармана, вызывает лишь смешок. — Телефон, Ма-анс. — Похрен, детка. Как же похрен, а. Подхватывает его под задницу, как и всегда, внезапно, и сердечко привычно замирает на те мгновения, пока ноги не стиснут крепкие бока, а спина не упрется в стену. Манс опускает одну руку, вынудив его задрожать, — потому что хоть и доверяет, но страшно — и нащупывает вход, без лишних прелюдий проникая внутрь двумя пальцами. Двигает ими резковато и, собственно, тупо собирает смазку, чтобы впоследствии размазать её по собственному члену. Эди ему благодарен, честно. Потому что Манс далеко не всегда вспоминает, что вода — самая хреновая смазка на свете. Но когда внутрь проталкивается крупная головка, дыхание всё равно замирает. Всё равно пробирает, всё равно прекрасно чувствуется размерчик, хотя, господи, подумать страшно, сколько лет они регулярно спят. Манс почти нежный. Входит необычайно глубоко, а движения плавные, но сильные. Он что-то невнятно мычит, откидывая голову назад. Под прикрытыми веками пляшут маленькие взрывы, вырывая из груди чувственные стоны на каждый толчок. Но муж у него ревнивый и вполне обоснованно считает, что свое право надо показывать даже в мелочах. Особенно в мелочах. И именно поэтому признает секс с ним только глаза в глаза, если то, конечно, позволяет поза. Он слабо вскрикивает, распахивая ресницы, когда ему хорошенько засаживают до самой матки. Взгляд осоловелый, а внутри всё не прекращает пульсировать фантомным ощущением члена в шейке матки. — Ма-а-анс, — капризно хнычет омега под пристальным животным взглядом, — не хочу так, не дел… Ай! Мир замирает, а с ним и его дыхание, потому что Манс снова слишком, слишком глубоко. Он пытается сглотнуть, испуганно бегая глазами по довольному лицу напротив. — Убери, — хрипит, видимо, довольно убедительно. Манс выходит и опускается вместе с ним обратно в воду. Он сидит на крепком животе и смотрит на мужа. — Ёбнутый ублюдок. Альфа нежно улыбается, поглаживая ладонями его бедра. Отбитый же. На приколе, блядь. — Не трогай, — шипит, дергая от себя наглые ручонки, опять полезшие внутрь. — Я тебя убью когда-нибудь. Ночью подушкой задушу, в курсе? А потом скажу, что так и было. — Да, солнце, в курсе, — со смешком отзывается мужчина, шутливо поднимая руки вверх. — Пощадишь? И глазки милые строит. Сама невинность, ей-богу. Он чуть отползает назад, направляя в себя пульсирующую головку, и слабо морщится, чувствуя, что вода всё-таки попала. Манс смотрит на него жадно, не мешает. Покорной тряпочкой притворяется, давая ему поиграть. Вверх-вниз. Нужный угол находится довольно быстро, и становится хо-ро-шо. Глаз он так и не отводит. Чревато. А потом взгляд начинает непроизвольно бегать. По мужу, естественно. Естественно, он залипает, а дыхание в разы тяжелеет. В кровь плескает очередная порция жгучего возбуждения. Белая футболка липнет к коже, красиво очерчивая грудные и пресс, что никак не может не нравиться. Сильные руки расслабленно закинуты за голову, что тоже лишь подчёркивает красоту мышц. И не то чтобы он не знал, что его муж ходячий секс на ножках, но в сексе у него не так уж и часто есть реальная возможность полюбоваться. Адель закусывает губу и понимает, что дальше так продолжаться не может. Хочется трогать-трогать-трогать и на финише довести до оргазма, чтобы выломало под ним. Хо-очется. Манс видит его взгляд и, слегка вздернув брови, поигрывает мышцами рук. Кранты, короче. Сразу. Пальцы на ногах сладко поджимаются, а собственные ладони уже медленно задирают провокационную футболку, засовывая ее край улыбающемуся мужу в зубы. Двигаться он толком перестаёт сразу. Лишь ерзает на члене, сжимает-разжимает мышцы внутри, кайфуя от одного чувства заполненности, и неторопливо шарится ладошками по гладкой коже, ловя тактильные микрооргазмы. Ногтем подцепляет маленький кофейный сосок и чуть царапает, следом растерев подушечкой пальца. Манс довольно выдыхает, а член внутри него ощутимо дергается. Он его лапает. Лапает собственного мужа. Так откровенно, что прёт не одного его. Как девственник, которому друзья подарили шлюшку. Сжимает рельефные мускулы, скользкие от воды, наверняка до боли, царапает тупыми ногтями, оставляя багровые полосы на загорелой коже. И как же хочется высказать всё то необъятное, что обуревает его в этот момент, но слов нет. Ни одного. Он лишь глухо стонет, впиваясь в желанные губы поцелуем через футболку. И плевать. На все. И особенно на смартфон, постоянно упирающийся краем ему в лодыжку. Манс с ним в этом плане солидарен. Он как отмашку даёт поцелуем, и Манс, с силой притиснув его к себе, начинает подкидывать бедра. Глубоко. Но хорошо глубоко, до звёздочек перед глазами и маленьких взрывов внизу живота, которые очень быстро сливаются в один. Бесконечно долгий и до безумия приятный. Спермы с него выливается будь здоров. И кажется, что больше, лучше некуда. Так всегда кажется, пока его не садят на узел, а внутри не начинает плескаться чужое семя. Манс крепко держит его, конвульсивно дергающегося на каждое микродвижение внутри, и несдержанно стонет сам, выламываясь от кайфа. Вода уже остыла, но холода нет. И слишком приятно думать, что греет их любовь. — Так, ещё раз. Пусть сидит работает где-то до часа. А потом, когда мы закончим, ты едешь к нему и слезно умоляешь посмотреть на твой подарок, понял? Под любым, блядь, предлогом, но он должен быть на месте. И ещё… когда он зайдёт внутрь, быстро запри его снаружи. Ничего не говори, просто нахрен запри. Запасной ключ будет у меня. Да и, если что, телефон я с собой тоже возьму. — Понял-понял. Ты хорошо всё продумал. Там как нехрен делать будет его вытащить. Он по-любому чуток задепрессует, что ты с малышней свалил, поэтому всё пойдёт как по маслу. Самое сложное это запереть его. Он же дверь выломает на раз. — Я не дебил, Арчи. Дверь будет металлическая. — И ты думаешь, что его это не смутит? — Я думаю, что он не заметит. Пока не решит её выбить. Тем более от тебя он подвоха ждать точно не будет. Если будет орать, можешь ещё крикнуть ему, что в жизни нужно пробовать всё. Пусть чуток понервничает. — Господи, Дель, скажи честно, ты гений или полный идиот? Я никак не могу определиться. — Я дурак, но любящий. И не забудь про свиданку, Ал будет ждать тебя в клане Полякова, спишетесь короче. — А как он ну… отреагировал? — Кто? — Кто, Дель? Саша, конечно. — Саша, — с лёгким смешком качает головой парень. — Что? — чутка смущённо отзывается альфа. — Его у Полякова все так зовут. — Твой Саша не блевал дальше, чем видит. Такой ответ тебя устроит? — И как ты его уговорил на это? — Поверь мне, Арчи, это было нелегко. Но чего не сделаешь ради дорогого друга… — Любимый, — ласково притершись к чужому плечу, зовёт омега. — М? — Манс переводит на него горящий взгляд сразу. Уже горящий. Потому что на дворе ночь и лежат они в собственной постельке. И Манс сдерживаться не привык. Без особой причины — тем более. Но они по традиции перед альфьим днем рождения пару дней ни-ни, чтобы, так сказать, аппетит нагулять. — Слушай, завтра… Мне надо к отцу съездить. Он заболел и… я волнуюсь, правда. Возьму мальчишек и съездим с утреца. Дня на пол, наверное, поэтому… Ты не обидишься? Германн не то чтобы рад. Удивлён и каплю ошарашен, потому что это подло. Вот так кидать одного в такой праздник… Но Манс не знает, что папа здоров. Манс поджимает губы, но кивает. — Езжайте, конечно. Поляков как-никак уже в возрасте… Отвезти вас? — Выспись лучше. Я Арчи попрошу. Эди знает, что спать альфа без него не будет. Как встанет с ним, так и не заснёт. Но Манс снова безропотно кивает, чтобы не вынуждать его чувствовать вину. Ему жалко своего альфу. Особенно жалко будет завтра с утра, когда тот будет их провожать. Манс загрустит. В такой-то, блин, праздник… — Всё, папуль, оставляю мальчишек тебе, — целует отца в щеку и отстраняется. — До завтра. Может, до послезавтра. Если вдруг что, звони Венселю. Они там щас все на детях помешаны — только рады будут, хорошо? — Хорошо. Удачи тебе с подарком и поздравь там Манса от меня. — Конечно. Я его от всех разом поздравлю, — хихикает, вновь целуя отца, и, бросив последний взгляд на носящихся по дому мальчишек, окончательно уходит. — Ну не тупи, Арчи! По центру его ставь, прямо здесь! — нелепо махнув рукой, командует парень. Альфа что-то бормочет себе под нос, в который раз передвигая наверняка не лёгкого «козла». Он нервно докуривает лёгкий косяк, тщательно смяв бычок о донышко пепельницы. Нервишки ощутимо шалят, волнительно и малость страхово. Закрывает окно, убирает к чёртовой матери пепельницу и чуть ежится в одних белых, слегка прозрачных за счёт тонкой ткани брифах, плотнее кутаясь в объемное худи на молнии, беззастенчиво стыренное у мужа. Арчи поглядывает то на время, то на него (последнее делает с явным волнением). Эди тихонько фыркает, самостоятельно поправляя «козла» под нужным углом и, пару раз обойдя его со всех сторон, становится прямо перед ним. Худи приходится снять. Арчи приходится сглотнуть. Он мастерски прогибается, укладываясь на станок корпусом, и разводит ноги под крепления. Альфа, чей пах теперь находится перед его лицом, сглатывает ещё раз. — Ну чего встал-то? — Арчи вздрагивает, бросив быстрый взгляд вниз и обратно. — Давай пристегивай. Арчи кивает пару раз и как-то очень ловко закрепляет ремнями его запястья. Деловито обходит его и вполне однозначно выдыхает от открывшегося видочка. Но сразу омега этого не замечает. — Потуже затяни, — подергав сковаными руками, просит Дель. — Синяки останутся. Ты так и так не выберешься, — неожиданно серьёзно говорит альфа, невзнайчай касаясь его бедра, на середине которого затягивает следующий ремешок. Омега неприязненно ежится и не надуманно напрягается, стоит лишь уловить усилившийся феромон. И всё разом становится не дружественным и не смешным. — Ар-р-рчи, — грозный рык поднимается откуда-то не просто из горла, а из самой груди. — Не кипишуй, а? — похабно усмехается скотина за его спиной, застегивая последний ремешок, и снова «ненароком» оглаживает его голень. Омега несколько раз с силой дергается. И ничего. На поясницу ложится широкая тёплая ладонь, чуть гладит, но так и остаётся на месте. — Го-о-осподи, вот поэтому Манс и ревнует! Дебилы! Дебильные альфы! У тебе чё, реально стоит на всё, что движется? И не движется? Ты ж альфу собрался трахнуть, Арчи! Нахера тебе я?! Альфа вновь оказывается у его лица, напяливает ему непроницаемую маску на глаза и, довольный проделанной работой, хмыкает. — Я так-то омег тоже люблю. А ты красивый и пахнешь шикарно… — бормочет и потом вдруг взрывается: — Господи, Эди, не заставляй меня это говорить! Да, у меня на тебя стоит! Конкретно причем! Но это не значит, что я вдруг забыл, что ты омега моего лучшего друга, или что твоих детей я нянчу уже четвёртый год! Просто… блядь! Как же это всё мерзотно, а! Цыкает, видать, сам на себя и уже разворачивается, чтоб свалить, — он слышит. — Короче, прости! Реально прости! Я… дебил, да! Лежи или чё ты тут собрался делать… Я за Мансом! Вот теперь уходит, и Эди может лишь облегченно выдохнуть, заслышав хлопок двери. Всё-таки, не скури он волшебный косячок, уже извелся бы в страхах, а так… не то чтобы их нет, но они как-то на фоне. Тело расслабленно, и лишь чуть прохладно, но это всё смазано и далеко. Близко конкретный расслабон и сладкое предвкушение, хорошо приправленное терпким флером ужаса. Страшна не боль, не то, что с ним сделают, и уж ни в коем случае не муж! Господи! Подумать только: мужа собственного бояться! Жутко от того, что что-то пойдет не так. А что-то ведь по-любому пойдет не так. Как без этого-то? Особенно у такого одаренного, как он. И как его муж — тоже. Наперекосяк! И даже зная это, он от идеи не отказался. Ну потому что Манса порадовать хотелось искренне и очень-очень сильно. Потому что мужа он любит. Такого еще поищи… Лучше, конечно, могло бы быть. Но не намного. А вот хуже!.. Да и что вообще говорить? Он и сам не идеал (хотя близок). Много чего может произойти. Щас как ворвется толпа, ка-а-ак изнасилует его. Или Арчи вернется — с этого идиота станется. Или Арчи заведет Манса куда-то не туда, к другому омеге. И хоть в верности мужа сомневаться не приходится… А вдруг? Манс ведь давно этого хотел. Или Манс решит пострелять (не в него — в дверь), а пуля отскочит и попадет ему в копчик. И тогда всё — овощ на всю оставшуюся! И это не кажется дуростью: Манс всегда со стволом и совсем не гнушается им пользоваться. А лежит он недолго, минут двадцать, за которые успевает провалиться в легкую дрему с витающими на краю сознания «если». А потом скрипит замок на двери. У мужа бодрый голос — у Арчи нервный. Они о чем-то переговаривают до того, как Манс решает оглядеть подарок. Разговорчики стихают в один момент, как обрубает. Ему, Эди, становится лишь страшнее. Тишина висит, наверное, секунд десять, а потом слышится это: — Арчи, ты ебобо? Арчи издает нервное «ага» и шустро захлопывает дверь, предварительно выскользнув наружу. Щелкает пару раз замок, и этот звук будто отрезает все пути отступления. Не его мужу — ему. Манс щедро лупит по двери и, наверное, понимает, что она таки не деревянная. — Ты ебанулся там, что ли?! — рявкает так, что яички поджимаются не у одного Арчи. — Забыл, что у меня омега?! Дети?! Да он мне яйца отрежет и в мешочек себе на шею повесит, если узнает, что я просто стоял рядом с голым омегой! Ты!.. — Манс резко обрывается, и вот теперь становится натурально жутко. — Вот оно что. Так, ты всё-таки решился… Думаешь, если он разок поцеловал тебя, то всё? Сердце и дырку предложит? Звоночки ещё эти, блядь… Зря я на них глаза закрывал, да? Он-то ладно — я в своём муже не сомневаюсь — но, сука, ты… Силой хочешь взять? Или подмешать чего? — А ты как думаешь? — Я думаю, Арчибальд, что выкину эту шлюху с окна прямо тебе на голову. И прострелю оба твоих яичка. Сколько здесь? Метров пятнадцать? Ты же знаешь, я попаду. Эди мысленно крестится. Но молчит. Действие шмали заметно поблекло, и сил никаких нет. Особенно страхово пискнуть хоть что-нибудь. Манс с дуру не разберётся и пристрелит его. Видели плавали. И кто бы мог знать, что в голове у его мужа такие жирные тараканы… Вполне осознанные и умные тараканы. Видимо, Арчи тоже понимает, что угрозы не бесплотны. — Да не нужен мне твой омега, Манс, — звучит слишком неуверенно, чтоб это хоть малость убедило Манса. — Я просто хочу, чтоб ты ну расслабился, что ли. В такой праздник один сидишь, грустишь… — Было бы в твоей башке чуть побольше мозгов, ты бы притащил сюда его. Я б тебе по гроб жизни благодарен был. — Угу. Ну… я короче пошел. Вы тут сами разбирайтесь как-нибудь. Телефон Арчи предусмотрительно у Манса умыкнул по его плану. Именно это тот и понимает, звучно похлопав по карманам джинсов. Вздыхает так тяжко, что ему становится муженька даже жаль. Лучший день рождения на свете, блядь. Вот это они ему праздничек организовали… Изначально ему думалось, что Манс чутка поистерит насчёт измен и таки решит ну как-то хоть приблизиться к нему. Да, по одной лишь заднице в новеньких, незнакомых Мансу труселях узнать его с такого расстояния возможности нет, тем более что он предусмотрительно обрызгался нейтрализаторами, которые выветриваются в течение часа. Но подойди тот вплотную — без проблем. Они друг друга на вид, на ощупь и как ещё угодно узнают всегда. Ну невозможно не узнать человека, с которым регулярно спишь пятнадцать лет! Что-то в общем-то пошло не так (как ему и думалось, в целом). Но Манс стрелять не спешит, что даёт какую-никакую надежду. И из окна его выкидывать — тоже. Хотя, чуток посидев у двери в раздумьях, к окошку таки подходит — он слышит. Открывает его, отчего холодок мгновенно облизывает обнажённую поясницу, и, навалившись на печально скрипнувший подоконник, выглядывает вниз. А потом щёлкает затвор. Раз-два. Истеричный смешок вырывается сам по себе. Сам. Мгновенно и настолько непредсказуемо, что еле удаётся его подавить. Но нелепое хрюканье альфа слышит. И замирает. Всё вокруг замирает, пока уши не улавливают обречённый стон. — Детка, что же ты… Боже… Торопливые шаги, и вот уже его лицо объято теплыми ладонями, а губ нежно касаются чужие. Он жадно отвечает, вдруг отчаянно возжелав касаться в ответ. Ремни натягиваются, вгрызаясь в кожу запястий, а толку ноль. Манс, заприметив его попытки, отстраняется. Ласково оглаживает плечи, спускаясь по рукам ниже, и, сжав кончики его пальцев, встаёт. Замирает. Снова замирает, откровенно любуясь открывшейся картиной. Он сглатывает и, растерянно подняв голову, упирается носом прямо в чужую ширинку. Ни секунды раздумий. Щека уже обтирает плотную ткань с намечающейся выпуклостью, а следом осторожно смыкаются зубы, оттягивая джинсу на себя. По макушке заботливо треплют словно собаку. — Рано, солнце, ещё рано, — голос тёплый, словно обволакиващий своей нежностью. — Как ты себя чувствуешь? Не замёрз? Не затекло ничего? Кровь к голове не прилила? Может, передохнешь чуток? Сколько ты уже так? — Всё хорошо, — слегка хрипит, а внутри уже клокочет в предвкушении. Плескает другим, пикантным страхом неизвестности, разгоняя кровь по телу. Манс на его заявление хмыкает и уходит закрывать окно. Перемещается по комнате, останавливаясь у стенда с разнообразной атрибутикой. Долго выбирает там что-то, присматривается… Конечно, ему, Эди, интересно. Не то чтобы им всё это прям в новинку. Баловались и не раз, но… не в таких масштабах. Манс и розгами разок ему колени отходил, и стеком обманчиво ласково гладил, и кокетливые сердечки на его коже паддлом выбивал и кое-что погрязнее сердечек… Но чаще, конечно, ремнем. То есть первым, что под руку попадалось. А Манс, безусловно, собирается его пороть. Всё-таки берет что-то. А, как оказывается сзади, омега инстинктивно просто покрывается мурашками. Враз становится холодно, отчего пробирает мелкой дрожью. Зуб на зуб не попадает. — Готов? Никаких стоп-слов. Манс его искалечить может лишь в приступе ярости. В приступе возбуждения — так, покоцать чуток. Разогреть. Манс всё-таки больше доминант, чем садист. — Да, — выдыхает, жмурясь под маской, потому что всё: дальше не отвертишься. Сзади тишина и ни одного движения, ни одного колебания воздуха довольно долго, лишь пристальный взгляд на его тело. А, как на поясницу ложится горячая ладонь, омега, едва не вздрогнув, сжимает зубы до ощутимого скрипа. — Расслабься, — говорит мягко, спокойно, но уже не просит — требует. Водит теплыми ладонями по спине, плечам и шее, массируя позвонки, ровно до тех пор, пока он не превращается в покорную безвольную лужицу. Когда Манс касается ягодиц, всё так же ласково сжимая их ладонями, он не сдерживает довольного выдоха, слегка подаваясь навстречу. Альфа задирает белоснежные трусы, максимально оголяя кожу, и, не сдержавшись, проходится большим пальцем по ложбинке между ягодиц, натыкаясь на своеобразную преграду. Улыба-ается — это слышно даже в голосе. — Как же ты меня балуешь. Так основательно подготовился… Манс дово-ольный. Ещё немножко лапает его, и вдруг на секунду касания исчезают. Уши улавливают свист рассеченного воздуха одновременно с лёгким, но всё равно болезненно бьющим по нервным окончаниям ударом. С губ слетает короткий выдох, а путы трещат. Он не совсем понимает, что это, но… Тяжёлые кожаные лоскуты мимолетно облизывают ягодицу и через мгновение хлестко ложатся поперёк обоих. Плеть. Милая игрушка на разогрев, которая очень быстро таковой быть перестаёт, стоит лишь чуть затянуть прелюдия. Они разок баловались с ней, и ему хватило. Потому что плеть, нежная и острая (в зависимости от силы и угла удара) в ощущениях, единственная заставляла его не вздрагивать, дыша через раз, а тупо мычать что-то просительное, виляя задницей в попытке уйти от прикосновений. А сейчас вертеться возможности нет. Первые удары сладкие, приятные, отчего член вполне объяснимо приподнимает голову. Он тихонько выдыхает, всё норовясь незаметно потереться причинным местом об угол опоры. Не так уж незаметно — это он понимает, когда на нежной коже вспыхивает более ощутимая, не игривая красная полоса. Член крепко стискивают вместе с яйцами через трусы, вырывая из него слишком довольное мычание. — Я бы хотел отшлепать твою жадную дырку, но на тебе так мило сидят эти трусики… — улыбается, пробираясь пальцами под тонкую ткань, и ласково гладит ту самую закупоренную дырку. — Давай-ка я тебе помогу. Ладонь плавно смещается ниже, чтобы оголить член, подперев резинкой белья налившиеся яички. Манс пару раз проводит вверх-вниз по стволу, будто оглаживает любимого жеребца, и, подобравшись к концу, сжимает головку, проталкивая кончик ногтя большого пальца в маленькую дырочку. Он дергается, толкаясь Мансу в кулак, и Манс убирает руку. Тихий разочарованный стон обрывается звонким шлепком. Заводит. Его так заводит эта игра… Манс вполне целенаправленно распаляет их обоих. По члену неуловимо пролетают шершавые пальцы, чуть выводя его вперёд, на глаза альфе, и следом плетка обрушивается прямо на него. Он не дергается даже: кожаные полосы практически ласкают. Просто затаивается, пытаясь понять, щекочут ли ему нервы или готовят к чему-то большему. Ещё разок. Туда же. И еще раз, посильнее, но… Задница вспыхивает, и весь он — тоже. Непроизвольно сокращаются мышцы. Везде. И отголоском мазохистского кайфа тренькает импульс от пробки, слегка изменившей свое положение внутри. И больше никаких игр. Мошонка и член подвергаются теперь уже вполне настоящим ударам. Ремни натягиваются, мягко вгрызаясь в кожу. Альфа основательно принимается за него. Плеть методично проходится по ягодицам, лишь изредка сбавляя силы для контраста, и так же периодически достаётся промежности. Омега что-то невнятно хнычет, пока разум медленно уплывает и чистится. Ничего, кроме ритмичных шлепков, он и не чувствует. Слишком, слишком доверяет мужу, позволяя вести себя куда-то в никуда, куда-то за грань. Проклевываются смутные догадки, потому что… было. Но говорить ничего не хочется. Получается лишь приподнимать задницу, дыша открытым ртом. — Куда ж ты так рано? — уже сквозь дымку слышит Адель. Касания исчезают на какие-то секунды, что иррационально бросает в ужас. — Манс, — хрипло скулит омега, в панике дергая путы, и от того, что те не поддаются, паникует лишь больше. — Манс! — Ш-ш-ш, солнце, я здесь, я с тобой. Манс почти ласково сжимает его покрасневшую ягодицу теплой, обжигающе теплой ладонью. И от этого тоже хорошо. И от этого хочется стонать. — Не бойся, ты меня от себя не отвяжешь. Никогда. Как ты себя чувствуешь? — Мм… Хорошо, — расслабенно бормочет омега, вмиг успокоившись от одного лишь звука родного голоса. — Тогда продолжим. С уст срывается жалобное «ай» с первым шлепком. Паддл. Можно сказать, родненький. Удары уверенные, точные, такие, что заставляют его дёргаться и ныть «ай» после каждого. Нега чуть подергивается, слетает, но не полностью. Он подлетает насколько это возможно в его положении, когда становится уж совсем невмоготу, совсем ярко по одному и тому же месту. Манс опускает его поясницу тяжёлой ладонью, прекрасно чувствуя мелкую дрожь тела, и продолжает. Раз за разом, пока он не теряет способность даже ныть. Лишь коротко выдыхает на каждый шлепок и всё больше обмякает. Всё кончается. Мир где-то там, за стенкой. Адель чувствует, как его бережно касаются, как освобождают от пут и подхватывают на руки. А тело — желе. В голове кристальная чистота, а на лице улыбка. Его гладят по голове, целуют то в лоб, то в бровь, то в висок. Выплывать из спейса не хочется, не можется. Хочется капризно захныкать, чтоб Манс понял. Но Манс всё понимает, Манс бережно будит его лёгкими похлопываниями по щекам. — Давай, солнце, давай, потихонечку. Дымка подергивается, но не отпускает. Лишь усилием воли он собирает разум обратно по крохотным таким кусочкам, всё больше цепляясь за родной голос. — Давай-давай, — шепчет, поднося к его губам горлышко бутылки, — аккуратненько. Омега делает несколько торопливых глотков и чуть давится. Манс тут же полностью садит его на свои колени, взволнованно заглядывая в глаза. Боится. Для любителей сабспейс — штука вполне опасная. Он улыбается, чувствуя упирающийся ему в бедро стояк. Манс, вроде, выдыхает. — Это было круто, — шепчет, целуя податливые губы мужа, — спасибо. — Это тебе спасибо, солнце, — выдыхает уже окончательно, принимаясь растирать его спину и плечи. — Столькое вытерпел… Ничего не болит? Не затекло? — Не знаю, — улыбка так и не сходит с губ, — не чувствую. Альфа слегка усмехается, откидываясь корпусом на спинку дивана. Расслабляется, придерживая его за бедра, и лишь лениво созерцает его. Это всегда немножко смущает. — Ну как? Я всё такой же красавчик, что и пятнадцать лет назад? — Нет, — честно так и просто. Он охреневает. Хочется придушить гада собственными руками и разрыдаться. Понятно, конечно, что не молодеет, но… — Нет?.. — переспрашивает таким тоном, что и до муженька-тугодума должно бы дойти. — Нет. Сейчас ты мне больше нравишься. Раньше тебя даже потискать не за что было. Ты был очень жёстким, одни мышцы, и менее чувствительным, кстати. После родов у тебя заметно так повысилась чувствительность, особенно внутри. — И… нафига ты так долго жил со мной, если я тебе не нравился? — оскорбленно хмурится омега. — Эди, — бедро нежно сжимают, а в глазах мужчины одно тихое обожание, — когда я выходил за тебя замуж, я и представить себе не мог, что на свете когда-либо появится хоть кто-то лучше тебя. И я считаю так до сих пор. Лучше тебя только наши дети. Смущение топит окончательно. Он выдыхает, упираясь лбом в крепкое, надёжное плечо мужа. — Я тоже тебя люблю.