Шабёр

      Всю дорогу домой Гермиона изучала телефон и мою биографию в нем, периодически отрывая взгляд от картинок и букв, и спрашивала, будто не веря написанному.       — Реально прям пересадка? — она смотрела на меня такими восхищенными глазами, а я ехал как надутый пеликан и гордился тем, о чем и рассказывать изначально не хотел — о деле всей своей жизни.       — Реально, — ответил ее же словом, а она опять блинно сквернословила и открывала новые вкладки в браузере, явно ища что-то неприличное. В какой-то момент Гермиона даже немного отвернула телефон, чтобы я не заметил экрана, хитро прикусывая нижнюю губу, а я засмотрелся до того, что, вернув взгляд на дорогу, сильно вильнул рулем, чтобы не выехать на соседнюю полосу. Но и резкое поведение не привлекало ее внимания: казалось, она открыла ящик Пандоры и выуживала из него все ужасы моего прошлого, которых было не так уж и много.       — Тебе тридцать два, — прочитала, вновь отрываясь от телефона, а я почувствовал ее изучающий взгляд на себе. Уверен: в интернете можно было найти и более личную и не самую приятную информацию, нежели возраст и знак зодиака.       — Верно, — кивнул, стараясь больше не смотреть в сторону пассажирского кресла, но Гермиона словно нарочно не отводила от меня взгляда, ожидая, возможно, что прожжет во мне дыру. — Что? — не выдержав, все же бросил короткий взор, параллельно перестраиваясь в полосе.       — Ничего, — явно соврала, но я услышал, что ложь давалась ей с улыбкой. Но, возможно, Гермиона решила, что раз она начала говорить правду, то нужно и тут не изменять принципам своего вечера: — Ну, я просто думала, что меньше. Да и вообще не особо думала о возрасте, если честно.       Слова ее резко оборвались, и я вновь отвлекся от дороги, пытаясь понять, в чем причина. А она уже отвернулась к окну и слишком глубоко дышала. Можно было подумать, что у нее проблемы с сердцем, но вот кончик выглядывающего уха, который окрасился в пунцовый, намекал о том, что она подумала о чем-то не самом приличном, — и это определенно льстило. Правдивость в людях меня всегда привлекала, проще было говорить правду: не думать о том, что и как ты соврал, и не путаться в показаниях лжи. Гермиона сегодня показала черту, которая мне очень понравилась. Как бы ей не было стыдно перед родителями, она не смогла врать.       — Ну, а сколько тебе? Восемнадцать? — улыбнулся, замечая, как она вновь повернулась в мою сторону. Я, конечно, лукавил: Гермиона не выглядела на восемнадцать. Взгляд выдавал всю серьезность — таким в восемнадцать не смотрят. Хоть лицо и было совсем юным, особенно сейчас — с улыбкой и без пучка на затылке.       — Двадцать пять, — немного печально ответила, явно надумывая себе лишнего. А может и вспоминая напутствия мамы про возраст. — Почему медицина? Почему именно кардиохирургия? — этот вопрос всегда задавали, ища там давнюю историю, которая подтолкнула меня к выбору этой профессии, я всегда врал, не желая вдаваться в столь личные детали. Но Гермионе врать не хотелось, точно не сегодня, но лучше — никогда.       — В детстве у меня был друг, — воспоминания давно перестали приносить боль, они осели пылью на мыслях, не принося ни печали, ни горя. Они просто были и все, как часть моей истории и жизни. — У него был порок сердца, — Гермиона приложила руку к губам, понимая, что последует дальше. — Ему нужна была пересадка, но вот подходящего все никак не находилось. И когда удача повернулась к нему и сердце нашлось, хирург, который был компетентен произвести эту операцию, ушел в запланированный отпуск. Когда с ним пытались связаться, он поднимался на борт самолета, связь была кошмарная. И, в результате, он не вернулся в больницу. Его коллега был на операции и попросту не успел. Это сейчас я понимаю, что это не вина врачей, а в целом системы здравоохранения: узкопрофильных специалистов очень мало. Пока решался вопрос с врачом, пока брали анализы, в общем, он не дожил и сердце отдали другому. Как-то так.       Пыль с давних воспоминаний немного сдула скопившееся в мыслях ощущение принятия, оголяя неприятные нервные окончания, давая вновь ощутить горечь от потери. А, казалось бы, прошло больше двадцати пяти лет, а боль как новая, стоит только разбередить рану.       Тишина салона на секунду прервалась коротким шмыгом, и, посмотрев, я увидел, что Гермиона внимательно смотрит на меня, а ее глаза полны слез, которые удерживались последние секунды на границе ресниц, норовя оставить влажные росчерки на щеках.       — Эй, — улыбнулся и свернул на второстепенную дорогу, чтобы остановиться. — Гермиона, это слишком старая история, чтобы из-за нее переживать, — припарковавшись, я быстро отстегнул ремень безопасности и повернулся.       — Прости, — она прикрыла глаза, после надавила на них пальцами, совсем не беспокоясь о том, что от туши останутся темные следы. — Просто… не знаю, какой-то сегодня слишком насыщенный день: свидание это дурацкое, родители, которых я не видела больше, чем полгода, но совсем не испытала радости. Ты вот еще, я вообще тебя плохим в своей голове нарисовала, а ты оказывается совсем не такой.       Ее откровения заставили меня сесть ровнее и приподнять брови, глупо моргая.       — Почему это я плохой? — стало даже немного обидно. Самую малость. — Я делал что-то такое, что обижало тебя?       Ответ, конечно, был очевиден: я смутил ее при первой встрече, потом с силой затолкал в ее же квартиру, потом согласился на «услугу за услугу». Потом без приглашения пришел и приготовил блины, но это было просто необходимо после такого количества слов «блин».       Гермиона убрала руки от лица и смотрела на меня очень внимательно и даже изучающее.       — Я, — она запнулась, моргнула, и переполненные слезами глаза не выдержали, отпуская капли стекать по щекам.       — Ну ты чего, — я, не задумываясь о действиях, потянулся левой рукой вперед, стирая влагу с кожи.       Гермиона улыбнулась, а я смотрел, как мерцают ее глаза в тусклом освещении проезжающих позади машин. Рука задержалась на щеке, я не мог оторваться от ее тела даже в таком невинном прикосновении.       Знал, что не могу сближаться с Гермионой, понимая, что мне нечего ей предложить, кроме короткого романа, у которого не будет продолжения. Меня ждет выбор, от которого будет зависеть не только моя жизнь, но и сотни других.       Но она была такая манящая, такая привлекательная, со своими этими заплаканными глазами из-за старой истории, из-за своей сегодняшней правды и из-за всех мыслей и признаний. Я знал, что ей нужен не я — не тот, кто может сорваться ночью по звонку и улететь на другой конец планеты. Не тот, кто разучился любить и верить, что для этого чувства есть место в сердце.       Но от прикосновений к ее коже, от осознания того, что мы в запертом пространстве авто дышим с ней одним воздухом, пропитанным нашими общими ощущениями, хотелось почувствовать вкус ее поцелуя, услышать стоны, слетающие с губ, подарить ей весь мир. Мир, где нам не суждено было встретиться, если бы не эта квартира, если бы не этот выбор, что лежал на плечах неподъемным грузом.       Если бы мы встретились раньше, месяц назад, все могло бы быть по-другому. Гермиона будто тоже чувствовала мои страхи и прильнула к руке плотнее, прикрывая глаза.       — Драко, — прошептала, согревая руку дыханием. У меня сердце замерло от того, как прозвучало мое имя ее губами. Казалось, что сейчас я услышу самые важные слова или, наоборот, услышу приговор.       — Да?       Гермиона открыла глаза и посмотрела на меня уверенно и открыто.       — Поцелуй меня, пожалуйста.       Я не хотел отвечать словами, я хотел ответить тем, где был уверен, есть только мышцы для работы организма, но нет чувств. Я убеждал себя в этом, как мог. Подался вперед, понимая, что Гермиона не двигается, она так и замерла в просьбе, смотря прямо мне в одинокую душу, согревая своим теплом, казалось, арктические льды в груди. Неясное чувство волнения щекотало внутри, делая момент по-настоящему волшебным.       Замерев меньше, чем в сантиметре от поцелуя, я заколебался: мог ли я поступить с ней так — дать надежду там, где ее не было.       — Гермиона, — прошептал, чувствуя сладость ее дыхания. — Я…       Она не дослушала, забирая все мои признания, соприкасаясь губами. Немного солеными от недавних слез, но сладкими от того, что были такими желанными. Я будто нырнул со скалы в океан неизвестности, который встретил меня ласково, горячо и требовательно. Наши губы приоткрылись, сталкиваясь в начале кончиками языков, но потом, доверяя друг другу все больше, мы открывали собственные страхи, борясь с неизбежностью будущего.       Гермиона застонала, совсем тихо, но это подстегнуло меня к более решительным действиям. Я убрал руку от ее щеки и сжал талию, пробираясь под распахнутое пальто, ощущая ткань, как вторую нежную кожу. Мне хотелось ее всю, не только этот крошечный момент невинной близости, мне хотелось вернуться с ней в душ, касаться губами шеи, спускаться ниже и оставлять отметки собственных поцелуев, чтобы быть с ней, даже не находясь рядом.       — В штанах, — Гермиона отстранилась, тяжело дыша. А я желал согласиться, что от них нужно было бы избавиться, а секс в машине казался мне просто отличной идеей. Дорога домой была слишком уж невыносимо долгой.       — Да…       Вновь потянулся за поцелуем, а Гермиона заговорила:       — У тебя в штанах вибрирует.       Пока она не произнесла это, я даже не чувствовал, как телефон на беззвучном режиме пытался привлечь внимание.       — Черт, прости, — еще раз коснувшись ее губ, я отстранился, пытаясь изогнуться, чтобы достать телефон из переднего кармана брюк.       — Да, конечно, — Гермиона села ровнее и, прислонившись затылком к подголовнику, мечтательно улыбалась, прикрывая глаза.       Я тоже улыбался, как мальчишка, чувствуя жар на губах от поцелуев, ощущая, как по венам бегало возбуждение, старательно надавливая на ширинку, но сейчас даже этот дискомфорт был приятным.       — Да, — ответил на незнакомый номер, а сам потянулся, чтобы поправить закрученный ворот пальто Гермионы.       — Доктор Малфой? — уточнил мужской голос на том конце телефона.       — Верно, — подтвердил, касаясь ворота пальто, а Гермиона перехватила мою руку и слабо коснулась ее губами. Такой простой и невинный жест, короткий поцелуй, а я почти выронил телефон, совершенно не слыша, что мне там говорят. Почему она могла быть настоящей в таких мелочах? Такой до неприличия привлекательной, нежной. В этот момент было ощущение, что вокруг нас нет мира, болезней и проблем. Нет важных решений и последствий после их принятия.       Увезти ее из Лондона, забрать с собой, даже если она будет против? Довериться? Рассказать все и надеяться, что она примет меня таким, какой я есть, со всем моим прошлым?       — Доктор Малфой, вы меня слышите? — голос в трубке напомнил о своем присутствии, когда я позволил себе замечтаться.       — Да, повторите, плохая связь, — уже внимательно слушая, поправил теперь свой ворот водолазки, который стал слишком душить.       — Сердце для Виктории нашлось. Меньше часа назад произошла авария, и погибшая была донором органов.       Я не сразу поверил услышанному.       — Четвертая отрицательная, вы уверены? — самая редкая группа крови, а шанс на то, что найдется подходящий донор, минимальная.       — Да, мы ждем только вас, доктор.       Я посмотрел на Гермиону, понимая, что мне придется ее оставить не только через месяц, но и сейчас. Отвезти домой, взять собранный всегда чемодан и улететь, оставляя ее одну.       — Да, прилечу ближайшим рейсом.       Сбросив звонок, я не сразу положил телефон, давая себе хоть пару секунд передышки. Я все еще чувствовал возбуждение, даже телефонный разговор не смог погасить то, что загоралось в ее присутствии.       — Мне нужно срочно улететь, — признался, но не заводя машину, ожидая вердикта. Она кивнула, немного грустно улыбаясь, а у меня закололо там, где обычно была пустота.       — Куда?       — В Германию, девочка сейчас находится там, трансплантологи уже готовят срочную перевозку сердца.       Гермиона не ответила, доставая телефон из пальто, а я сидел и ждал ее реакции, которой не было, — ни возмущения, ни закатанных глаз в недовольстве.       — Ну, — она приподняла взгляд, смотря уже с осуждением, которое я не сразу распознал. — Поехали, чего ты стоишь. Я забронирую тебе билет.       Я переваривал сказанное, думая, что ослышался. Гермиона вновь подняла взгляд, но в этот раз улыбаясь. Так искренне и открыто, что я ответил, растянув губы в улыбке, наверное, как у Чеширского кота.       — Ты что? Я не обижаюсь, и хватит так улыбаться, — она ткнула меня свободной рукой в бок, явно смущаясь.       — Как так? — уточнил, а сам смог завести машину и начать двигаться в сторону квартиры, не веря в реальность происходящего. Непроизвольно начали появляться сравнения с Асторией и десятки ее обид: «Работа для тебя важнее меня», «Ты собрался жениться не на мне, а на своей работе».       — Ближайший рейс через три часа, — сообщила Гермиона, вновь вызывая улыбку у меня. — Бронирую? — уточнила, а я кивнул. — Вот опять ты так улыбаешься. Ты в рекламе зубных паст не снимался?       — Нет, — но перестать улыбаться не мог. Рядом с ней это казалось обязательным. — Так, почему я показался тебе плохим? Ты так и не ответила.       — А это важно?       Я чувствовал, что она тоже улыбается. Захотелось быть ближе к ней, и хоть на каплю, но я сделал это, правой рукой найдя руку Гермионы и переплетая наши пальцы. Я давно не чувствовал такого простого момента счастья — легкого, нежного, почти невесомого. Держать за руку девушку не по правилам этикета, или чтобы все знали, что вы пара, а просто из-за того, что захотелось.       — Это все Бритни, — ответила Гермиона, немного поглаживая мою ладонь большим пальцем.       — Спирс? Не любишь ее творчество?       Хоть и не видел, но понял: она точно закатила глаза.       — Особенно, если она дает сольные концерты по средам.       Шутку я оценил, понимая, что «Среда» появилась из-за того, что я пытался убедить себя, что все, что я чувствую, — это лишь мои фантазии. И я наивно полагал, что знакомясь с девушкой, приводя ее в квартиру, смогу заполнить это странное чувство одиночества, которое пропадало только рядом с одной очень интересной особой.       — Обещаю, больше без концертов, — совершенно откровенно произнес, будучи уверенным в своих словах. Наверняка, у Гермионы возникло ощущение, что через мою постель прошли сотни девушек. Но специфика работы, да и прошлые неудачные отношения совершенно стерли желание сближаться и запоминать их имена. Они были, особенно — в отпуске. Но не так уж и много, как, уверен, нафантазировала Гермиона.       — А ради меня концерт? — уточнила, переставая поглаживать мою кожу пальцем. — Ну, в смысле, — запнулась, пытаясь сформулировать мысль точно горизонтального характера. Я не помогал, продолжая улыбаться фарам встречных автомобилей. — Ну, когда ты вернешься, ну, а ты вернешься? — в вопросе прозвучала тревога, которая стерла с моего лица веселое настроение.       — Обязательно, — Гермиона расслабилась, я почувствовал это по тому, как она немного разжала ладонь, которую до этого сильно сжимала. — Я бы вновь повторил концерт в душе, — отшутился, а сам пересел поудобнее, понимая, что разговоры такие не приводят ни к чему хорошему, особенно за рулем автомобиля. Хотя у нас было еще целых три часа для двоих…       — В смысле? Мы же нет?       — Нет, — успокоил, хотя лучше бы да. Но вспоминая состояние Гермионы… — Ты уснула, стоя в душе, так что нет. А я, как и говорил, не фанат некрофилии.       Свободной рукой Гермиона прикрыла лицо, явно вновь краснея. Но руку, что была переплетена с моей, не убрала.       — Какой позор, — тихо прошептала, а я ничего не ответил, паркуясь у нашего дома.       Мы поднимались молча, все так же держась за руки, как подростки, явно наслаждаясь этим моментом.       — Зайдешь перед вылетом? — уже стоя в дверях, спросила Гермиона, прислонившись к косяку. Не хотелось уходить, но собраться было нужно.       — Не будешь спать? — уточнил, понимая, что скоро можно будет встречать рассвет.       — Нет, просто зайди, не хочется прощаться сейчас.       — Даже не поцелуешь? — хитро прищурившись, я сделал шаг ближе, готовясь вновь почувствовать этот вкус.       — Обязательно, — Гермиона приподнялась на носочки и коснулась моей щеки губами. — Но не сейчас, сейчас слишком рано прощаться.       Она отошла на шаг, скидывая туфли и бросая пальто на пол, опуская бретельку платья вниз.       — Я обязательно зайду, и даже если ты уснешь, я все равно тебя разбужу, — Гермиона приподняла бровь, слегка облизывая верхнюю губу. — Ключи — я так их тебе и не вернул.       — Я буду ждать, сильно.       Она закрыла дверь, а я так и замер на месте, фантазируя о нашей очень скорой встрече.