Шабёр

      Операция прошла успешно, во время пересадки не возникло никаких проблем или осложнений, персонал был подготовлен идеально, да и это не первая наша общая работа, что облегчило коммуникацию, позволяя работать как слаженный механизм.       — Может пропустим по стаканчику? — предлагает анестезиолог, но я лишь отрицательно машу головой, не готовый находиться в шумном месте, да и в целом не желая разговаривать, понимая, что мне нужно вновь вернуться к уничтожающим мыслям.       Под ребрами щекочет и колет неприятное чувство тревоги, которое я старательно отгоняю, но выходит откровенно паршиво. Коллеги хлопают меня по плечу, поздравляют, а я не ощущаю привычной эйфории. Я счастлив, что девочка будет жить, но это единственная положительная эмоция, живущая сейчас внутри, — маленький лучик света во всепоглощающей тьме разочарования. Меня будто скинули в чан с ледяной водой, а я разучился плавать. Запрещаю себе думать о Гермионе все время, проведенное за работой, но стоило мне покинуть операционную, сделать нужные пометки в электронной карте, как озноб возвращается. Пронизывающий до костей мороз, который прилетел со мной из Лондона, добрался не просто до кожного покрова, а, казалось, заморозил сердце и все внутренности. Еще пару градусов — и я сам стану прекрасным донором.       Горько усмехнувшись этим мыслям, прохожу в коридор и всматриваюсь в темнеющие окна в пол. Я прижался к толстому стеклу лбом, сожалея, что не могу просочиться через материю и почувствовать снежные прикосновения на коже. Может, лед нужно уничтожать льдом?       Город никогда не спит, но сегодня из-за погоды вся работа сосредоточена в травме, а в этом крыле полутень из-за отсутствия других плановых операций. Коллеги уже отправились по домам: их там ждали близкие, семьи или, может, кот. Меня же ждало только одиночество, которое сегодня было особенно осязаемым.       Но мыслей о том, чтобы найти очередную девушку без имени, не было. Казалось, что я запомнил лишь одно единственное и важное имя, и теперь мне было нужно срезать его острым скальпелем из своего сердца. Циклон догнал меня и тут, напоминая, что так просто мне не избавиться от чувства, которое разъедало изнутри и не только от холода.       Мне давно нужно было переодеться, оставить темно-зеленый больничный костюм в стирке, забрать вещи и вызвать такси до гостиницы, принять горячий душ и лечь на холодные простыни. Но я стоял и смотрел, как крупные хлопья ударяются в стекло, так и норовя добраться до меня, будто в Лондоне мне было мало его колючих прикосновений.       В этом крыле никого нет, днем оживленный коридор сейчас в полумраке не предлагает довольствоваться даже кофе из автомата — он сегодня тоже не работает. Но мне не хочется ничего: ни кофе, ни даже чая. Хочется согреться и проснуться в начале месяца, чтобы полностью пережить его по-иному. Не брать у отца ключи, не въезжать в квартиру на третьем этаже, не вл…       Я сам останавливаю себя, не желая даже в мыслях думать о таком. Это смешно: мое покрытое коркой льда сердце не умеет испытывать нежные и теплые чувства. Но я и сам себе лгу, что хочу изменить прошлое. Не хочу, пусть там было горько, неприятно, но это был опыт, который сейчас привел меня сюда. Жаль, что одного.       — Нет, я не знаю, что Вам нужно, сюда нельзя.       Шум отвлекает меня от самокопания. Отрываюсь от стекла, слышу ломаный британский, потом стук будто от пиратской деревянной ноги о кафель, а потом сердце, которое еще недавно замерзло, падает. В начале давая глубокие трещины, а потом разбиваясь на сотни острых осколков льда, принося физическую боль — такую, что я чувствую, как перед глазами темнеет.       Гермиона.       Или мои ослепшие глаза спятили? А мозг выдает желаемое за действительное? Растрепанная, опирающиеся на один костыль, в красном носке с Сантой. Кажется, секунда — и она ударит женщину рядом опорой из рук, лишь бы только та перестала причитать. Она шепчет ей, отмахивается как от назойливой мухи, а медработница не собирается сдаваться, желая вывести нарушительницу, хоть и не прикасается к ней по правилам безопасности. Можно ничего не делать, стоять и смотреть, как скоро ее выведут отсюда охранники. Но я не могу.       — Все хорошо, — прокашлявшись, останавливаю, хоть и вру: все нехорошо, она не должна быть тут, а я не должен видеть ее больше никогда. Слова женщины на ломаном языке затихают, и слышу лишь тихий немецкий шепот, взывающий к богам, чтобы эта адская ночка закончилась. Между нами футов шестнадцать, и я не знаю, хочу ли подойти и сократить расстояние, физически чувствуя потребность наоборот отдалиться, надеясь, что так станет спокойнее. Но Гермиона явно с облегчением смотрит на меня и прыгает вперед, опираясь на костыль. Вопросов в моей голове слишком много: мне хочется схватить ее за плечи и прижать или развернуться и больше никогда не видеть? Но я уже ушел сегодня, не поговорив, а теперь она тут… чтобы соврать еще раз?       — Что ты тут делаешь? — первый вопрос, который озвучиваю, не понимая, как она оказалась в Германии. Голос звучит грубее, чем я бы хотел говорить с ней, но это происходит само собой: ничего не могу с собой поделать, я все еще чувствую острые осколки разбитого льда, которые причиняют дискомфорт.       — Приехала, — улыбается, а у меня губы сжимаются от злости. Хочется накричать или улыбнуться в ответ. Что угодно, но я молчу, а она понимает, что ответа недостаточно, и продолжает говорить: — Самолеты отменили из-за погоды, твой рейс был последним, который вылетел. Я на машине, у Джинни взяла.       Я осматриваю ее, а Гермиона все так и стоит на одной ноге, вызывая новые вопросы. Как она преодолела одиннадцать часов в дороге с поврежденной правой ногой? Но ее лицо хоть и выглядит уставшим, сама она светится. Я даже на расстоянии чувствую ее тепло — из-за этого еще хуже. Хочется сделать шаг назад, но ноги прилипли к полу.       — Что с ногой? — это первое, что должен был спросить, своевременно понимая, что я все еще врач. Судя по позе, если и перелом, то несерьезный. Вообще не понимаю, откуда у меня страх за нее, откуда переживание, что ей было больно, когда она причинила мне гораздо больше своим враньем. Сжимаю левую руку в кулак, чувствуя, как натягивается кожа на разбитых костяшках, — это немного отрезвляет.       Гермиона хихикает, не переставая улыбаться, а я лишь приподнимаю бровь, но потом все же хмурюсь. Если ей весело, то мне совершенно нет. Усталость никуда не делась, если еще пять минут назад я думал о ней, уговаривая себя, что она мне безразлична, то теперь это стало сложнее при виде ее глаз, чистых и светящихся, и улыбки — такой настоящей, как в нашу последнюю встречу.       — А, — она оглядывается и подпрыгивает, слабо касаясь мыском красного носка пола. — Мы можем присесть? Обезболивающее закончилось примерно восемь часов назад, если я не сяду, то заплачу. Но ехала я не для слез совсем.       Самую каплю мне становится стыдно за то, что заставил ее стоять вот так, и мне приходится пересилить себя и сделать шаг в ее сторону. Чувствую, как рядом с ней думать становится еще сложнее.       — Да, идем.       Мне нужно дать ей руку, но я не могу прикасаться к ее коже. Меня передергивает от мыслей, что сутки назад ее касался Уизли. Приходится посчитать до пяти и пропустить Гермиону в открытую дверь, щелкая выключателем в комнате отдыха. Сейчас она пуста, и это нам на руку. Свет намеренно тусклый, чтобы не мешал сну при необходимости. Дверь закрывается, и пространство начинает сужаться до единственного человека, который интересен и одновременно до невозможности неприятен.       Не дожидаясь приглашения, Гермиона заваливается на кожаный диван, кладя раненую ногу на маленький кофейный столик, заваленный медицинскими журналами. Джинсы обтягивают ее бедра, и я старательно отвожу от них взгляд, чувствуя, что могу хотеть ее, даже ненавидя.       — Я бежала открыть дверь, — начинает Гермиона, стягивая с себя пальто, не поднимаясь с дивана, а я про себя отмечаю, что раздеваться сейчас — плохая идея. — Я вообще-то тебя ждала, ну, так бежала, что врезалась мизинцем, — обиженно добавляет, я хочу вставить замечание, но она не разрешает, приподнимая указательный палец, и я послушно сдаюсь, наливая две чашки кофе, чтобы хоть как-то отвлечься от рассматривания оголенной полоски кожи на шее над белой просторной рубашкой. — А там Уизли, я его в черный список добавила, и он не придумал ничего лучше, чем приехать ночью, чтобы извиниться лично.       — Извинился? — все же не сдерживаюсь, с силой сжимая кружку остывшего кофе, представляя на ее месте шею рыжего ублюдка.       Мне на секунду кажется, что Гермиона сейчас покажет мне язык в знак возмущения или средний палец, но она лишь прищуривается и смотрит, явно вкладывая в этот взгляд что-то свое. Прижимает указательные пальцы к вискам и почти буквально стреляет взглядом, я не понимаю, что значит этот детский жест — уголок рта против воли поднимается вверх, но я быстро опускаю его.       — Да, розы притащил, но дело не в этом, я его выставляла, как могла, — язык чешется бросить фразу «поэтому дала», но шутник похоронен под осколками недавно расколотого сердца. Я молчу, делая глоток отвратительного кофе, чтобы хоть как-то занять рот. — Но у меня получалось плохо, палец болел, я злилась, и тут меня спас Живоглот.       Вот тут я почти подавился напитком, пришлось прокашляться и удивленно все же оторваться от рассматривания коричневого варева в кружке.       — Рыцарь без доспехов, — зачем-то ляпаю, но ссылаюсь, что мое замечание — это просто от злости.       — Зато со шпагой! — радостно восклицает Гермиона, подцепляя кружку кофе со стола. — Он ему руку расцарапал в кровь, не сильно, конечно, но я все же не совсем гадина — предложила ему салфеток, а тот полпачки схватил, мне не жалко, но уверена, в ресторане у себя он бы возмутился таким гостям. И кот, в общем, его выпроводил, а там эти разговоры в дверях. Я бы пнула его, если бы и так не на одной ноге стояла, был бы костыль у меня тогда, — Гермиона любовно гладит дерево, прислоненное к боку дивана, — я бы его побила.       А я больше не слушаю Гермиону, перемещаясь воспоминаниями во вчерашний день.       Как все обернулось, прости, что пришлось израсходовать почти все салфетки: не ожидал такой жаркой встречи.       Жаркой встречи с котом? Потом в воспоминаниях сразу появляются салфетки в руке рыжего, когда я врезал ему по носу. Они и тогда слишком быстро показались мне кровавыми, но теперь… Первым его побил кот? Гермиона опять что-то говорит, жестикулируя, почти разливая кофе, но даже не обращает на это внимания, слишком погруженная в процесс.       — Он у тебя в черном списке? — почему-то спрашиваю, хоть она и так это уже говорила. А я в очередной раз понимаю, что Гермиона и правда не лгала — и не только своим родителям, но и мне.       — Да! — пока я вновь вспоминаю последние слова со «звони, главное — не приходи», то картинка сразу меняет краски, а разбитый лед, который похоронил сердце почти на сутки, тает, расползаясь улыбкой на губах. Гермиона ищет в кармане телефон, а мне уже неинтересно ни что там, ни кто.       Она не лгала, а я глупый импульсивный дурак, бросивший все то хорошее, что было, из-за того, что мне показалось.       — Смотри, — она протягивает мне смартфон, а я даже смотреть на него не хочу, а только на Гермиону. Отставляю чашку с кофе и быстро подхожу к дивану, садясь рядом. И, не думая о том, что это слишком нагло с моей стороны, целую Гермиону, вымещая на поцелуе все переживания прошлого дня, все те чувства, которые она будила во мне. Первую секунду Гермиона не отвечает, явно не веря в происходящее, но потом стон срывается с ее губ, и я придвигаю ее плотнее к себе, сжимая тонкую талию через ткань рубашки, забываясь в ее объятиях. Пробираясь ладонью под рубашку, скользя по теплой шелковистой коже, чувствуя, как вслед моим прикосновениям появляются мурашки, и улыбаюсь, не разрывая поцелуй. Гермиона запускает пальцы в мои волосы, сжимая их на затылке, и потом перебрасывает ногу через мои бедра, оказываясь сверху, а я вдавливаю ее в себя плотнее, желая оказаться в ней.       — Где мы? Сюда придут? — шепотом между поцелуями уточняет, а сама имитирует слабые толчки, разжигая все большее желание. Я не сразу отвечаю, подталкиваю немного вверх бедрами, ненавидя все одежды на нас сейчас. Ее темные глаза блестят сотнями огненных искр, становясь, как костры в тусклом освещении, и я хочу гореть с ней и в ней.       — Это комната отдыха, не знаю, — отвечаю, а правой рукой поднимаюсь по плоскому животу, проводя пальцами между грудей и переключая внимание на правую. Отсутствие белья под рубашкой Гермионы точно сводит с ума. Сжимая сосок пальцами, а второй рукой надавливая на поясницу, все сильнее желая раствориться в ней без остатка. Она стонет и запрокидывает голову назад.       — Тогда нам надо остановиться, — шепчет, но вместо того, чтобы следовать своим словам, приподнимает мою рубашку, скользя ногтями по прессу, обнимая меня, почти полностью прижимаясь, вновь прислоняясь к губам своими.       — Надо, — отвечаю и нагло расстегиваю пуговицу на ее брюках, не думая о том, что нас могут застукать в любой момент. Оправдываю себя тем, что это комната отдыха используется редко и пересменка не скоро. Гермиона пахнет кофе, возможно, этот аромат навечно впитался в нее, замещая кровь, и я готов любить его так же сильно, как и ее.       Тяну вверх ее рубашку, не тратя время на мелкие пуговицы, а Гермиона помогает избавиться от ненужной одежды, явно сходя с ума не меньше меня в этот момент. На секунду замираю, наслаждаясь просто видом перед собой: родинкой под ключицей, затвердевшими сосками, к которым припадаю губами по очереди, понимая, что и Гермиона уже тянет за рубашку. Тоже помогаю ей раздеть себя, откидываюсь на спинку дивана, чувствуя спиной прохладную кожу обивки. Гермиона тоже, как и я, замирает, оценивая вид перед собой — ей, как и мне, нравится. Я вижу, как она закусывает нижнюю губу, и не могу смотреть на это и не участвовать. Вновь притягиваю ее к себе, теперь ощущая кожа к коже. Ее твердые соски скользят по моему торсу, и я понимаю, что на нас остались только брюки, которые с каждым мгновением становятся все более тесными. Сжимаю Гермиону за бедра и поворачиваю ее на спину под тихий писк, но не могу более ждать, ныряя в океан желания с головой, и знаю, что она нырнет за мной, не задумываясь. Нам тут не нужен будет воздух, если мы будем друг у друга.       — Нога, нога, — шепчет, а сама уже тянется руками к резинке больничных штанов. Приподнимается со спинки широкого дивана, но рука ее скользит ниже, сжимая член через ткань, а я рычу, не в силах обуздать животное чувство необходимости в ней. Прикусываю ее плечо, а руками с силой сжимаю бедра, толкаясь в ее ладонь, давая ощутить, как сильно хочу ее. Предостережение о ноге я услышал, но отвлекаться на ответ не стал, стягивая с нее джинсы вниз. Она вновь падает спиной на диван и приподнимается, помогая избавиться от одежды. Каждый новый открытый миллиметр кожи, как новая капля алкоголя в крови — она пьянит меня собой. Я стою перед ней на коленях, преклоняясь ее великолепию, как единственной богине в мире.       Гермиона запрещает стянуть с нее рождественский носок, но не словами, а лишь сильнее отводя больную ногу в сторону, открывая себя для меня. Немного склоняюсь и забрасываю ее раненую ногу на плечо, нежно целуя кожу на колене, сильно сжимая бедра. Надеясь, что завтра там будут напоминания сегодняшнего безумия. Немного подтягиваю Гермиону на себя, вынуждая оказаться на самом краю дивана.       Она стонет, закусывает губу и сдавливает свою грудь до красных отметин, добавляя последнюю каплю в бокал моей выдержки. Спускаю брюки больничной формы, сильно сжимаю член у основания и провожу головкой по влажным складкам, размазывая возбуждение, смешивая, создавая наше общее, и из горла вырывается стон.       — Драко, — шепчет Гермиона, когда я немного надавливаю, погружаясь головкой, наблюдая, как соединяются наши тела дюйм за дюймом. — Пожалуйста, я не могу больше.       Шепот ласкает слух, а тело ее настолько напряжено, что дрожит в нетерпении, но я тоже больше не в силах ждать. Но не могу позволить себе сорваться и действовать слишком быстро, мне хочется запомнить наш первый раз, ее красивое тело в моих руках, то как часто приподнимается грудь от рваного дыхания. Гермиона мокрая, горячая, узкая — и все это только для меня. Она стекает на мой член, и я больше не готов сопротивляться.       — Драко…       Тихо, страстно и в самую душу, доставая израненное сердце и излечивая его лишь звуком. Вхожу медленно, но уверенно, с силой сжимая бедра, стараясь удержаться от резких движений, давая привыкнуть себе и Гермионе. Она стонет так, что готов кончить от одного звука.       Мне хочется быстрее, и когда я чувствую, как Гермиона прижимает меня здоровой ногой, наклоняюсь, меняя угол до невозможности глубоко. Одна ее нога все еще на моем плече, забрасываю вторую, прижимая сильнее, двигаюсь все быстрее, резче, доставая до самых чувствительных мест. Я вижу, как закатываются ее глаза, как она сходит с ума на моем члене.       Пытаюсь поцеловать Гермиону, но из-за интенсивности не могу, она сдается и выгибается в спине, ее мышцы напряжены до предела, она оголенный электрический провод, сжимающийся сильнее вокруг меня, готовый к разрядке.       Сам не сразу замечаю, как громко рычу с каждым толчком, все меньше чувствуя контроль над желанием, опускаю ноги Гермионы с плеч, вхожу резко, она стонет, цепляясь пальцами за обивку дивана. Добавляю палец, нажимаю на клитор, и этого достаточно: она сжимает меня так сильно, что еле сдерживаюсь. Когда почти теряю связь с этим миром, Гермиона расслабляется пульсирующей вибрацией по всему телу. Я не могу, не готов, не хочу сдерживаться, в последний момент вспоминая, выхожу и кончаю на бедро. Кажется, на секунды теряя сознание от наслаждения, наклоняюсь, упираюсь лбом в грудь Гермионы, не надавливая, прислушиваясь к сильным и частым ударам сердца, понимая, что оно бьется в одном ритме с моим. Улыбаюсь и молчу, пытаясь ощутить контроль над речью и телом и вернуться из момента настоящего счастья.       — Спасибо, — шепчу, а Гермиона напрягается от моего слова. — Что ты умнее меня и приехала.       Ее тело подо мной расслабляется, и она смеется, обнимая мою влажную спину руками, притягивая верх для поцелуя.       У Гермионы теплые губы и горячий язык, который опять начинает пробуждать очень неуместные желания, особенно в комнате отдыха персонала.       — Еще? — задает Гермиона вопрос, когда чувствует, что я почти готов для продолжения, и теперь моя очередь смеяться.       — То, что нас не застали в первый раз, — это огромный успех, — целую ее в шею, двигаясь вверх к месту за ухом. А она прижимается плотнее, запуская пальцы мне в волосы на затылке. — Надо одеться, — нехотя шепчу, а сам тяну за кудри, вынуждая еще больше открыться для меня. — Показать тебя хирургу, — нагло оставляю засос под ключицей, никогда не испытывая такого желания прежде оставлять хоть один отпечаток на чужом теле. Но тело Гермионы — оно больше не чужое, я только что оставил на нем всевозможные следы.       — Все хорошо, — на выдохе отвечает Гермиона и здоровой ногой прижимает меня к себе. Я упираюсь членом, чувствуя, как она течет для меня опять, и это чертовски сводит с ума. — Больше не выходи из меня, — слова немного отвлекают от изучения каждого дюйма ее кожи. — Я на таблетках и хочу чувствовать, как ты кончаешь.       Улыбаюсь, понимая, что не искал никого, а встретил — лучшее, выводя ее на свой личный пьедестал идеала.       — Я просто выпью кофе, — мужской голос из коридора звучит совсем тихо.       Дверь открывается, когда я все еще между ног Гермионы со спущенными штанами. Из одежды на ней только рождественский носок и мелкие точечные красные отметины по телу. Она не шевелится и не пытается одеться за секунду, а я думаю, как прикрыть ее грудь, не желая делиться даже случайным взглядом. Нежданный гость еще недостаточно прошел в комнату, чтобы увидеть нас, но он развернулся после короткого писка, с которым обычно приходят срочные сообщения о вызове. Мужчина чертыхается и закрывает дверь с обратной стороны, вновь оставляя нас наедине.       Я не чувствую угрызений совести, лишь улыбаюсь, смотря, как расширены зрачки Гермионы, и не могу понять: это от шока или страха.       — Блин, — она начинает улыбаться немного более скованно, чем раньше, я понимаю, что если в сексе она была раскрепощенной, то сейчас начинает немного смущаться — об этом говорит взгляд, который ищет рубашку, напряженные губы.       — Ты очень красивая, — не знаю, как еще сказать то, что чувствую с ней. Целую родинку около ключицы и понимаю, что она расслабляется. — Прости, что уехал, — провожу губами по шее, целуя подбородок, а она приоткрывает губы, облизывая нижнюю кончиком острого розового языка, и мне хочется вновь ощутить вкус поцелуя.       Она смотрит мне в глаза, стеснение отступает, а тяжесть и недосказанность между нами рассеиваются — становится легче дышать.       — Что будет завтра? — тихо шепчет мне в губы. Она все еще не уверена в нас, но главное, что в нас верю я. Гермиона уже сделала главный шаг, теперь моя очередь вести ее вперед.       Я задумываюсь, не зная, как ответить на этот вопрос.       — Будем мы.