Сказка о сломанном зеркале

Аромат свежескошенной травы врывается в ноздри, щекоча. Антон чихает и распахивает глаза в удивлении, мгновенно приходя в себя и поднимаясь на диване до сидячего положения — он уснул! Уснул один, в чужой квартире, устав бродить по коридорам и комнатам и поддавшись баюкающей тишине. Антон спускает ноги с дивана и прислушивается к своим ощущениям. Он выспался. Выспался так, как могут высыпаться только дети, не обременённые проблемами и тяжёлыми мыслями. Он выспался беззаботно. Антон встаёт, потягиваясь — тело вторит отдохнувшему сознанию, и каждая частица его отдаёт негой и лёгким приятным покалыванием. Антон вдыхает явственный запах зелени и дождя, удивляясь, что раньше не замечал их, а потом слышит, как звучит жизнь за окном, врываясь трелями птиц, грохотом трамваев и хлопаньем выбиваемого кем-то на турнике паласа. Откуда взялись все эти звуки и запахи, Антон не понимает, но безоговорочно принимает предложенное. Сердце бьётся, полное радости, и Антон ощущает внутри себя столько чистой энергии, что готов делиться ей с целым миром совершенно бескорыстно. Он никогда не испытывал подобного — у него из груди будто рвётся солнце. Антону хочется, чтобы свет, бьющий сейчас в нём, был везде, поэтому он распахивает шторы на всех окнах и приоткрывает деревянные фрамуги старых рам, чтобы впустить в дом свежий воздух. Поливает фиалки и бегонии на подоконниках и, улыбаясь своим мыслям, выходит из квартиры, закрыв замок на два оборота.

***

— И ты понимаешь, Дим, я такого воодушевления никогда ещё не испытывал! — восторженно кричит Антон в трубку, пока несётся от метро до автобусной остановки, как всегда опаздывая на работу, — Помню, похожие ощущения были, когда узнал, что успешно сдал вступительные экзамены и уезжаю в Воронеж, в другую жизнь. Вот это предвкушение чего-то нового, неизведанного, радостного, слышишь? Понимаешь, о чём я? — Да, Тох, — голос Димы на том конце насмешлив, — я когда на третьем курсе в первый раз косяк раскурил, такие же ощущения испытал — прямо летать хотелось и жизнь сказкой была. Правда, недолго, а потом голова сильно болела и тошнило. — Иди в жопу, Поз, я не употреблял! — Антон, слегка уязвлён неверием друга. — Мог случайно нанюхаться, — не отступает Дима. Антон на мгновенье вспоминает о слишком отчётливых запахах, витающих в квартире соседа, но тут же отгоняет от себя эти мысли: — Даже если представить, что в воздухе там была взвесь каких-нибудь алкалоидных или опиоидных, я не знаю, паров, то, во-первых, вряд ли бы я тогда проснулся вообще, а во-вторых, ну сколько бы этот эффект держался? Я ведь потом сразу ушёл оттуда, а эйфория до сих пор не спала. Я за эти два выходных всю квартиру перемыл, старикам-соседям, что подо мной живут, дважды в магазин сбегал, на неделю вперёд материала наредачил и с Оксанкой, фотографом нашим, в кино сходил! Нет, Димыч, у меня нет определения этому. Дима хмыкает и прощается до вечера — он подошёл к офису своей радиостанции. Антон полон энтузиазма весь понедельник. Он искрит идеями и заряжает своей энергией других. Подбадривает в работе молодых сотрудников, на расстоянии поддерживает корреспондентов «в полях» и успевает просмотреть и вычистить все заявленные в вёрстку статьи по своему направлению. Уже вечером, перед уходом домой, убирает вымытую кружку в ящик стола, когда к нему заглядывает Наташа, их офис-менеджер и по совместительству личный помощник главного редактора: — Антон Андреевич, начальство вас желает, — сострадальчески морщит нос. Но Антона в его нынешнем настроении ничто не может смутить. Он хватает со стула свой пиджак и, проходя мимо девушки, подмигивает: — Когда присутствует желание, его сложно побороть! — смеётся. По дороге в кабинет главреда вспоминает рассказ Димы о странностях их нового директора по развитию, когда тот только заступил на должность, и усмехается — видимо, сценарий проверки подчинённых на вшивость печатают в одной типографии на всех. Постучав — его ничто не сможет отучить от этой привычки — приоткрывает дверь: — Можно? — Да, входи, Антон, — его новый начальник даже к вечеру умудряется оставаться свежим и сохранять безупречный внешний вид. Он стоит у окна, держа в руках папку с документами — прямой, стройный, в слегка приталенном дорогом пиджаке. Антон проходит в кабинет и садится на кожаный диван у стены — не любит формализованное разделение на хозяина и посетителей со всеми этими столами и стульями по разные стороны. Предпочитает ощущать себя гостем. Слегка торопеет, когда главный редактор садится рядом с ним, совсем близко, перекинув ногу на ногу и обхватив колени руками, сцепленными в замок — вроде и приглашение быть на равных, но поза при этом закрытая. — Удивился, наверное, что вызвал в такое время, — усмехается, — всем обычно за глаза хватает утренней летучки, правда? Антон начинает ощущать лёгкое напряжение от этого панибратского тона. Обычно ничего хорошего за этим не стоит. — Нет, — отвечает, — Данила Степанович тоже часто под вечер вызывал — за день ситуация могла так кардинально поменяться, что настройки с утренней оперативки уже были не актуальны, — делает попытку улыбнуться. — Отлично! Значит, по привычке уделишь немного времени и своему новому начальнику, — главред хлопает Антона по колену и тут же, опираясь на него, встаёт с дивана. Снова берёт в руки папку, которую отложил до этого, и листает документы, оперевшись бёдрами о стол напротив. — О тебе прекрасные отзывы, Антон Шастун! Начиная со стажировки на пятом курсе и заканчивая твоим повышением до редактора, ты прямо-таки рвёшь всех своих конкурентов. — Я ни с кем не соревнуюсь тут, — возражает Антон, нахмурившись, — просто стараюсь работать на совесть. — Страницы твоего личного дела буквально захлёбываются восторгом от тебя, — не обращая внимания на его слова, продолжает главный редактор, — с первого раза поступил из маленького областного городка на одно из трёх бюджетных мест факультета журналистики Воронежского государственного, опередив в конкурсе более ста человек. Прилежно учился, подрабатывал, весь пятый курс набирался опыта здесь, будучи стажёром, но по сути являясь полноценным, хоть и бесплатным, сотрудником. Получил красный диплом, доказал, что достоин штатного места на нашем портале и вот уже два года слывёшь примером работоспособности и нестандартного подхода к решению любых проблем. Антон растерянно молчит, пытаясь понять, куда клонит начальник. — Тебя все любят и ценят, Антон, — главред снова подсаживается к нему на диван, но теперь сидит вполоборота, повернувшись к Антону всем корпусом и вперившись взглядом, — своими статьями и репортажами ты давно известен далеко за пределами области и, несмотря на свой возраст, буквально знаменит на просторах всей нашей медиасети. Антон порывается было возразить — ему совершенно не нравится эта патока, льющаяся сейчас на него из уст незнакомого по сути человека, но начальник перебивает: — Так вот, хочешь знать, что обо всём этом думаю я? Антон кивает. Главред выдерживает мучительно долгую паузу, а потом резко подаётся вперёд, на опешившего Антона, останавливаясь в пяти сантиметрах от его лица и обдавая ароматом дорогих мужских духов: — Что это пиздёж! И пока тот приходит в себя, вальяжно откидывается на спинку дивана, раскинув руки по обе стороны от себя: — Идеальных людей не существует, Антон. Согласись, во всех есть изъяны, и это правильно — мы все живые, все проёбываемся время от времени. И когда мне вдруг начинают втирать что-то типа этого, — стучит пальцем по папке, — мне смешно. Нахрена вообще пытаться выглядеть в глазах других как чёртов мистер Проппер, а, Антон? Ведь это обязывает, вызывает в окружающих предубеждение — в конце-концов, это не даёт право на ошибку. Вознесённый на пьедестал уже не может позволить себе быть слабым. Скажи, у тебя есть слабости? — Антон вздрагивает, когда чувствует на своём плече ладонь начальника. — В личном деле всё правда, но это просто сухие факты. В жизни я обычный человек, и не пытаюсь никем выглядеть, — хмуро отвечает Антон, не оборачиваясь, — я много курю и люблю выпить пива с другом на выходных. У меня нет девушки, да и времени на личную жизнь тоже. Этого достаточно? — Боже мой, да он живой! — наигранно всплёскивает руками главред, — мне вот интересно, откуда ты такой взялся? М? — проводит указательным пальцем по щеке Антона, и тот вскакивает с дивана, не выдержав. — Вы же видели все документы, — почти шипит. До него начинает доходить, что вот прямо сейчас решается его судьба. Его карьера, его возможность заниматься любимым делом, все жизненные перспективы — всё сейчас зависит от этого человека напротив. Как он мог так влипнуть? В какой момент он ошибся, позволив ситуации выйти из-под контроля, ведь всё шло хорошо… — Там сухие факты, сам сказал, — начальник тоже встаёт и подходит вплотную, буквально прижимая к столу и не давая отстраниться, — Расскажи, в чём твоя цель? Зачем упахиваешься на работе, почему берёшься за самые трудные или откровенно неперспективные проекты, общаешься с кучей людей, но близко никого не подпускаешь? Антон вспоминает слова Димы: «Если будешь дрейфить — тебя сольют первым. Не позволяй». Вскидывает подбородок: — Я так привык. Я с детства сам по себе, — не узнаёт свой хриплый голос, — и всегда знал, что, кроме себя, надеяться больше не на кого. И потому всю жизнь выстраиваю себя по кирпичику — назло — уровень за уровнем, зная, что если где-то налажаю — раствор замешу неправильно или материал бракованный попадётся — кладка рассыпется, и всё заново начинать придётся. И вымеряю каждый свой шаг до сантиметра. И людей вымеряю так же — некоторые ведь, как слоны в посудной лавке — не то, что стену — всё здание снести могут… Главред отступает назад, сцепив руки позади себя: — Что случилось с твоими родителями? Антон вздрагивает. Он может не отвечать сейчас, это не имеет к делу никакого отношения. Какое, в конце-концов, тот имеет право?! — Погибли в автокатастрофе. Я их не знал, мне не было и года. — Тебя воспитала тётя, правильно? — Да. — Спасибо, — главный редактор ведёт по плечу Антона сверху вниз и, дойдя, до локтя, отнимает руку, — это я и хотел услышать. Мне важно чувствовать людей, с которыми мне предстоит работать. А с тобой я собираюсь работать долго и плодотворно, Антон. Ты можешь идти. Антон закрывает за собой дверь кабинета и почти наощупь добирается до лестничного пролёта. В глазах темно, но, наверное, так и чувствуют себя препарированные лягушки. Ухватившись за перила, спускается на свой этаж и, не дойдя до офиса, садится у стены, пытаясь унять дрожь в ногах. Как же так. За что. Сердце в груди гулко бьётся. Внутри пустота. Поднимается, опираясь на стену, вытирает глаза рукавом пиджака и идёт в направлении туалета. Закрывается в кабинке и сидит, опустив лицо на сложенные руки, пока ноги не начинают затекать. Надеется, что все ушли к тому времени, и выползает, наконец.

***

— Ну что, болезный, понедельник вытряс из тебя всю эту блаженную дурь? — слышит в трубке голос друга, когда выходит на свежий воздух и плетётся к метро, решив прогуляться пешком. — Поз, ты не представляешь, как, — говорит, сильнее прижимая телефон к уху, потому что сил говорить громко нет. — Никогда так не радовался депрессивному состоянию товарища! — радуется Дима, — Ведь лучше жить в печали, чем сдохнуть наркоманом! «Может, правда, надышался?» — думает Антон, открывая дверь своей квартиры. Потому что состояние, в котором он сейчас находится, вполне соответствует описанному в учебниках по наркологии, которые они с Димкой когда-то по приколу таскали у их соседа по блоку с медико-биологического. Проходит и ложится на кровать прямо в пальто. Его трясёт, стоит только закрыть глаза. Антон понимает, что уснуть сейчас не сможет, а использовать алкоголь для этой цели во время рабочей недели гнусно. Поэтому просто лежит, тупо пялясь в потолок. Под утро, слегка забывшись, тут же слышит дребезжание будильника и готов поклясться — более мерзкого звука не существует. Приводит себя в порядок, наскоро пьёт обжигающий кофе и едет на работу, постоянно уплывая мыслями к тому разговору. Он сам сглупил. Он не должен был позволять говорить с собой в таком тоне. Это всего лишь место его работы, и если у главреда к нему как к специалисту назрели вопросы, надо было обсуждать их, а не скатываться в беседы о детстве и проблемах самоопределения. Антон думает, что правильнее всего будет считать виноватым в этой ситуации себя — через призму собственной ответственности боль от осознания, что тобой манипулируют, стихает. Ну, и так, по крайней мере, он сделает выводы и сможет продумать дальнейшую стратегию общения с начальством. Он больше не хочет чувствовать себя эмоционально ведомым. Эта мысль помогает ему воспрясть духом и продуктивно работать, загнав все эмоции в самый дальний угол. Главред не трогает его ни в этот день, ни в последующие, и в Антоне начинает брезжить надежда, что произошедшее, на самом деле, было всё-таки чёсом — этакой проверкой на взаимодействие с новым руководителем. И, судя по всему, он её прошёл — в отличие от двух других бедолаг, собравших сегодня вещи и оставивших пустовать свои столы в соседнем опенспейсе. В четверг Антон неожиданно вспоминает, что цветы нужно поливать хотя бы раз в три дня, и, бросив вечером рабочий портфель в коридоре, не раздеваясь, идёт сразу наверх, сжимая в руках связку чужих ключей. Квартира всё такая же пустая и вкусно пахнущая. Сегодня к аромату опилок добавился запах полыни — Антон уже не удивляется. Проходит, сняв ботинки у входа, вглубь комнат и, найдя возле батареи в зале пульверизатор, переливает в него отстоявшуюся воду из пластиковой полторашки, стоящей там же, и, откинув гардину в сторону, брызгает на решившие было завянуть домашние растения. Полив цветы во всех комнатах, набирает воды в бутылки и идёт к выходу. Останавливается перед часами в коридоре, заводит их ключом и прислушивается в ожидании привычного цоканья. Слышит. Улыбается — есть в мире незыблемые вещи — и берётся за ручку входной двери, но… внезапно замирает, пригвождённый к месту чьим-то цепким взглядом. Антон чувствует его спиной — он почти физически прожигает лопатки и заставляет всё тело покрываться мурашками. Антон не из пугливых — сколько раз убеждался — поэтому медленно оборачивается. Позади нет никого — он по-прежнему один в квартире. Антон делает несколько шагов в направлении комнат, чтобы убедиться в этом окончательно. И, войдя в зал, вдруг застывает на месте, чувствуя, как поднимаются волоски на загривке. Шторы на окнах закрыты. Антон никогда не отличался особенной наблюдательностью, но, чёрт, почему он не заметил этого сразу?! Он же придерживал их рукой, поливая цветы — они ему мешали! Ну ты и дебилоид, Антон. Срывается с места и несётся в спальню. Там тоже задёрнуто. И там он тоже поливал. Блять. Ощущение присутствия кого-то чужого не проходит. Антон не выдерживает, пятится назад, крутя головой во все стороны. Нащупывает позади себя ручку двери и отодвигает наощупь щеколду. Выскакивает за дверь и быстро запирает её на привычные два оборота. Чёрт. Стоит посреди площадки, приходя в себя. Звонит в соседнюю квартиру. — Добрый вечер, а Иван Павлович уже вернулся? — спрашивает соседку, вышедшую к нему с ребёнком на руках. — Нет, я ничего не слышала, он бы зашёл за ключами, — пожимает плечами та, — а что? — А он только вам ключи оставлял или, может, ещё кому из соседей отдал? — Мне кажется, нет, — говорит девушка, — он торопился тогда, спешил, поэтому вас и не дождался, мне оставил, просто потому, что я рядом живу. Вряд ли стал бы по другим соседям бегать. — Хорошо, спасибо, извините! — Антон спускается по лестнице, решая про себя больше никогда не подниматься на пятый этаж.

***

— Я тебе говорю, она заколдована! — упрямо шепчет Антон, наклонившись к Диме и неотрывно глядя тому в глаза. — Шаст, уймись, ты меня пугаешь, — так же шёпотом отвечает Дима и тянется за новой бутылкой пива на столе, — Я теперь просто уверен, что ты ходишь туда поливать гидропонику. — Поз, я те отвечаю, я ни к чему не прикасался там, просто выспался один раз и шторы раздвинул. А вчера прихожу, а они снова занавешены, — глаза Антона сейчас такие большие и круглые, что Дима успокаивающе хлопает его по руке: — Ну, может, реально кто-то из соседей заходил. — Зачем? Цветы ж не политые были! — возмущённо твердит Антон. Дима пожимает плечами и только хочет сказать, что от соседей всякого можно ожидать — главное, чтобы вещи пропадать не начали, а то Антона первого загребут, как наверху с грохотом что-то падает. Оба молча таращатся друг на друга в тишине. Звук с потолка ни с чем не спутать. — Ты пойдёшь со мной? — тихо спрашивает Антон, — Потому что я-то сейчас собираюсь встать, обуться и заглянуть в эту грёбаную квартиру. Меня ничто не остановит. Кто бы там ни был, я выставлю его из дома старика. …Поднимаются по лестнице молча, затаив дыхание и стараясь не шуметь. Антон как можно беззвучнее проворачивает ключ в замке и резко распахивает дверь: — Выходите, суки! Темно и тихо. — Где тут выключатель? — шепчет Дима. Антон поворачивает старый советский рубильник слева от двери и замирает, видя осколки большой напольной вазы, стоявшей раньше с сухим камышом у входа. Камыш валяется тут же, почти рассыпавшись от старости. — Блять, — тянет Дима. — Страхуй, — говорит Антон, беря в руки длинную обувную ложку и направляясь вглубь квартиры, включая по пути везде свет. — Она ж пластмассовая! — волнуется Дима. — Дверь держи открытой, — командует Антон, не слыша. В комнатах пусто, Антон проверяет ванную и туалет, открывает шкафы и залезает под диваны. Нет никого. — Тамара Петровна, если это вы, то дайте знак, я просто присматриваю за цветами, пока ваш муж на отдыхе, и не собираюсь делать ничего плохого! — Антон немного пьян, и не стесняется разговаривать с воздухом, подняв голову вверх. — Шаст, пойдём уже, мне неуютно, — слышится голос Димы из коридора. — Сейчас… Антон бросается к окну и раздвигает гардины снова. Бежит в спальню и проделывает там то же самое. Потом находит в секретере старую пожелтевшую тетрадь и старательно выводит карандашом «Если вы тоже приходите сюда, напишите здесь или в смс» — и вписывает номер своего сотового. Оставляет тетрадь на столе возле фотографии. Собирает сначала руками, а потом веником осколки вазы в коридоре и выбрасывает вместе с камышом в ведро — камыш дома не держат вообще-то. Смотрит на Диму, сторожащего у двери: — Вот теперь пошли.

***

В понедельник шеф снова вызывает Антона. Под вечер, перед уходом домой. У того ёкает сердце, но он полон решимости и собирается дать отпор любым посягательствам на свои чувства и эмоции. Твёрдой походкой идёт по коридору и, поравнявшись с кабинетом главного редактора, нарочито громко стучит, приоткрывая затем дверь и вваливаясь всем корпусом: — Вызывали, Руслан Викторович? — Да, Антон, входи. Антон демонстративно устраивается на противоположной стороне длинного стола для переговоров, приставленного торцом к столу начальника. Тот на секунду вскидывает взгляд, отрываясь от ноутбука, и делает приглашающий жест: — Куда ты? Садись ближе. Антон теряется, нехотя поднимается со своего места и пересаживается вплотную к столу главного редактора. Тот разворачивает к нему свой ноут: — Смотри, мы планируем новый дизайн главной страницы сайта, ну, заодно и ускорили переходы по ссылкам, я ещё хочу заморочиться с комментариями — слишком много ботов в последнее время… Антон вглядывается в экран и смотрит на начальника: — Я видел уже. Ребята из технического сегодня показывали. Мне нравится. Только, думаю, связанные страницы тоже нужно апгрейдить в таком же стиле. — Да понятно, просто времени на это уйдёт слишком много, а собственники уже вчера хотят обновлённую картинку видеть, — главред разговаривает с ним так, будто и не пытал своими вопросами на прошлой неделе, не лез под шкуру и не нарушал его, Антона, личное пространство своими касаниями. — Я чего вызвал-то, — спохватывается Белый — Антон с самого начала со скепсисом воспринял его фамилию, предпочитая отождествлять с почти чёрным цветом его волос, — У нас в субботу намечается презентация новой оформы учредителям, я хочу взять тебя с собой, там нужна пара человек вместе с руководителем, так что подыщи ещё кого-нибудь себе. Мероприятие отстой — один официоз, но присутствовать необходимо. Антон сдержанно кивает, мысленно прощаясь с выходными и проклиная все выходы в свет, включая новогодние корпоративы. — Антон! — главред практически срывается к нему, когда тот уже открывает дверь, намереваясь выйти. Подходит, становясь чуть ли не вплотную и трогает за локоть: — Ты мне очень нравишься! Твой блок постоянно в топе — статистика по просмотрам зашкаливает. Так держать! — хлопает по плечу и отходит, оставляя на лице Антона глупую улыбку, а в голове полный вакуум. Пока идёт до своей остановки, Антон думает о том, что его опять поимели.

***

Четверг. Антон сидит на кухне, раскачивая табурет и нервно постукивая пальцем по сигарете, стряхивая пепел. Да и фиг с ними, с цветами, скажет, в командировку уезжал, новые купит. Не пойдёт больше туда. Встаёт, открывает окно проветрить, растирает окурок в пепельнице на подоконнике. Нет. Взял ключи, так будь добр. Что, как маленький, в конце-концов! Объяснение шторам найдётся — всегда всему находится, и здесь что-нибудь окажется — может, сам хозяин заезжал, мало ли — вещи какие понадобились или документы. А ваза от сквозняка могла упасть, ну или сама от ветхости рассыпаться — Антон читал про такое. Берёт решительно ключи в прихожей и выходит. Сегодня царит запах хвои. Антон будто на зубах ощущает горечь молодых ёлочных побегов — аж челюсти сводит. Стоит возле двери, не торопясь проходить внутрь. Прислушивается. Часы ходят. Он заводил их в прошлую субботу, а они больше четырёх дней не держат. Ладно. Никто не говорил, что будет легко. Заглядывает в зал, проходит в спальню, затем проверяет кухню и ванную с туалетом. И чего он скимел? Тихо везде, спокойно. Подумаешь, часы… Поливает цветы в зале, привычно отдёргивая шторы: -Тамара Петровна, в доме должен быть свет, как вы не понимаете! — говорит потолку. Слышит смешок в ответ и резко поворачивается, мгновенно похолодев. Кресло в углу качается. Бутылка валится из рук Антона и, глухо хлюпнув, лежит, выплёвывая на ковёр воду толчками. Носок на правой ноге тут же намокает, но Антон не замечает этого, вцепившись руками в подоконник позади себя и не отрывая взгляда от кресла-качалки. Он что-то видит там. Прозрачный воздух постоянно дрожит и преломляет свет, искажая узор обивки кресла за ним, и Антон моргает, пытаясь сфокусировать зрение. У размытого нечто есть контуры и, Антон с ужасом понимает, что они человеческие. Он видит, как очертания меняют позу, поднимаясь с кресла. Антон чувствует, как у него немеют ноги и сердце болезненно замирает в груди. Внутри всё трясётся, и к горлу подкатывает тошнота. Если у страха есть превосходная форма, то это как раз она — жутко настолько, что мысли отключаются, и лишь какие-то звериные инстинкты заставляют Антона всё ещё смотреть вперёд. Он лишь сильнее вжимается бёдрами в подоконник и выставляет впереди себя руку — не подходи. Становится трудно дышать. Что-то невыносимо тяжёлое давит на грудь, Антон пытается впустить в себя воздух, но нет — лёгкие будто жмёт тисками. В сгущающихся сумерках размытые границы невидимой сущности становятся совсем неразличимыми, и только по лёгкой волне дошедшего запаха полыни Антон понимает, что та рядом с ним, и его вытянутая рука сейчас проходит сквозь прозрачные очертания тела, ничего не ощущая. Отдёргивает руку, словно боясь обжечься. И видит, как другая рука, совершенно прозрачная, но почему-то уже видимая им, тянется к нему, к его горлу. Антон делает пару лихорадочных вдохов и чувствует пальцы на своей шее. Хочет отбиться, но его руки по-прежнему ничего не чувствуют под собой. Антон выгибается, пытаясь уйти от захвата, но цепкая ладонь лишь сильнее сжимает его горло, заставляя беспомощно биться. В солнечном сплетении становится невыносимо жарко, Антон судорожно вертит головой, но сжимающая его шею сила мощнее, и последнее, что он помнит, это болезненный стук его сердца о грудину и шёпот в ухо: — Надоел.