Натюрморт кровью

      Я лежал, упершись локтями в пол, и смотрел на него, как нищий смотрит на короля. А он… словно прекрасный принц разглядывал мою неповоротливую тушу и чуть ли не морщил лицо. Ну, мне так казалось… На деле же он, всё ещё словно принц, наклонился ко мне, протягивая руку и взволнованно смотря в глаза.       — Ты тут… Ты к нам? — поинтересовался он, а я уже даже не понимал, что это за место.       — Э… ну… наверное. — Я, как последний идиот, даже не заметил протянутой мне руки, пялясь на его нежное лицо и обрамляющие его косички. — Мне надо… — Я пытался вспомнить слово. — Ну, г-где рисуют…       — Тогда к нам! — Он уже не дожидался, когда я дам ему руку, поэтому сам схватил мою конечность. И тут же я очнулся, дёрнувшись, ведь почувствовал нечто холодное, что коснулось моей кожи. — Ой, прости! — он заметил, что я отпрянул ещё больше.       В итоге мне надоело это кувыркание на месте, и я встал на ноги. Он тоже выпрямился. И тут я увидел: запачканный краской хлопковый фартук, венецианского стиля рубашку под ним и… протез. Вместо его правой руки был виден механический протез, за который он или его родители отдали явно немало. Весь его образ выглядел дорого: казалось, что даже лицо парня напротив стоило целое состояние. Не знаю, как это описать, но выглядел он словно неживой, точнее, не из этого мира. Если бы я его просто увидел на улице, то непременно запомнил бы. Вот и в тот момент…       (Я, кажется, уже видел такие косички?..)       — Прости! Я немного запачканный, но не обращай внимания. — Он развернулся и прошёл внутрь мастерской, оставляя дверь открытой и тем самым приглашая меня внутрь.       Тут между моих ног пронёсся комок шерсти, и, опустив глаза, я узнал в нём того самого кота. Животное ловко догнало парня с протезом, ласкаясь о его ногу.       — Снова весь грязный! — он поднял кота на руки, словно тот был самым чистым на свете. Хотя, увидев этого парня уже не впервые, я подумал, что ничего грязнее собственной зубной щётки тот в руку не возьмёт.       Я неловко зашёл следом за ним, прикрыв дверь.       — Ах, да, — вспомнил паренёк, — я — Венти. Твой… преподаватель? Не люблю я это название… — Венти задумался. — Можешь звать меня… наставником. Как будто бы… — Он замечтался. — Ты мой последователь в боевых искусствах, и я обязан сделать из тебя настоящего воина… А потом ты… Ну, наверное, убьёшь какого-нибудь злодея, которого никто не мог до тебя убить, — закончил Венти, а я лишь скорчил лицо на это. — Но на деле этим злодеем будет перспектива, — улыбнулся. — Справишься?       — Если честно… — начал я, — я ничего не понял.       Венти, видимо, было не впервой слышать подобное в свой адрес, поэтому мой «наставник» просто проигнорировал этот ответ.       — Как тебя звать? — спросил Венти, а сам принялся прибираться на своём рабочем месте. Видимо, я его отвлёк…       — Меня… — После такого я, кажется, даже забыл своё имя. — Сяо…       — Правда? — солнечная улыбка. — Типа… маленький?       Он засмеялся. А вот мне совершенно не было смешно.       — Как тебе угодно, — ответил я, бегая глазами по красочной, во всех смыслах, мастерской, тут же ухватив взглядом мольберт, за которым сидел кто-то, как я понял, не очень разговорчивый, ведь парень даже не выглянул из-за своей деревянной доски.       — Ты… пришёл учиться рисовать или уже умеешь? — поинтересовался Венти, суетясь по всей небольшой, но богатой своим наполнением комнатке.       — Не знаю… давно не рисовал. — Я уже хотел было сказать, что это, вообще-то, не потому, что я хочу, а потому, что мне порекомендовал врач, но не решился, и слава богу.       — Тогда… — Венти задумался, обегая глазами мастерскую. — Это будет для тебя сложно? — он указал механическим пальцем на чучело ворона, а я не знал куда и смотреть: меня поражала рука Венти, и хотелось спросить у него, почему она вообще такая, но мне также было жалко птичку.       — Думаю, да, — ответил я, обращая своё внимание на уголок с разными композициями натюрмортов.       — Хочешь рисовать горшки? — Венти заметил мою заинтересованность.       Вообще-то в тот момент я хотел рисовать его, но как бы я ему сказал это вот так сходу?       — Венти, нельзя открыть шторы, наконец? — парень за мольбертом подал голос, однако он был раздражённым. А я только сейчас заметил, что шторы на маленьких окнах были плотно задёрнуты, и этот бедолага рисовал при лампах. Вообще, освещение здесь было странным…       — Нет! — на удивление резко ответил Венти, не отрываясь от меня. — Если хочешь рисовать при натуральном свете, приходи, когда меня нет, я уже говорил! Ключи от мастерской у тебя есть.       — Я тогда ухожу! — отрезал паренёк, а когда он встал со стула, то я заметил, что волосы его были длинные и белые как снег.       Венти нервно выдохнул, пытаясь вернуть самообладание.       — Ну, раз ты такой скучный… — Я заметил, как нотка осуждения проскользнула в его голосе. — Можешь присмотреть себе, чем рисовать. У нас тут много всего.       Венти будто бы наскучил диалог со мной (хотя говорил в основном он), поэтому он отошёл к столу, что находился дальше всех от окна. Я сделал вид, что не пялюсь на него, а сам, внимательно наблюдая за его действиями краем глаза, готовил себе место.       Когда парень с белыми волосами скрылся за дверью, Венти осторожно взял тканевую сумку, что была в краске, как и он сам. В следующую секунду в его руке оказалась маленькая фляга, и мой новый знакомый нетерпеливо отпил из неё, сразу после этого проходясь рукавом своей прекрасной белой рубашки по рту, будто бы не хотел, чтобы остатки того, что он пил, остались на губах.       (Ладно, — подумал я тогда, — здесь нигде не написано, что выпивать нельзя. Да и он не выглядит как алкоголик, так что пусть…)       И я постарался забыть то, что увидел.

***

      В тот день я всё же порисовал. В своих навыках владения красками я не был уверен, так что изобразил выбранный мной натюрморт углём. Однако получилось на удивление не менее стояще, особенно если учитывать, что рисовал я последний раз, ещё когда отец был жив. Но Венти не оценил мою первую попытку. Он, кажется, вообще не любил всё, связанное с графикой, ведь в его мастерской я не заметил ни одной картины из тех, что висели на стенах, которая была бы изображена карандашом или углём. Лишь масло и редко — акварель. Уже в первый день — когда я только пришёл в эту мастерскую — мои глаза увидели… пожалуй, наслаждение в его полном понимании. Венти, лишь посмотрев на свои масляные краски, тут же засиял, даже больше, чем в тот миг, когда его лицо было близко ко мне. А когда он начал писать… Тогда, кажется, он испытывал настоящий экстаз, какой лично я ощущал лишь накурившись. Однако… Венти писал пейзаж, и такой реалистичный, что я невольно решил, что мы находимся там: где кроваво-красный закат, не менее красное с примесями фиолетового море, горизонт, обрамлённый лентой таких далёких от нас деревьев, и гавань. Я был заворожён способностью этого паренька так ловко и легко, а главное, без какого-либо референса создавать такую красоту. Писал он своей рукой — той, что была из кожи и плоти. Будто бы… будто бы он не хотел, чтобы что-то неестественное вмешивалось в его картину, в его мир.       К слову, мы совсем не говорили после того, как этот беловолосый ушёл. Лишь единожды Венти, подойдя к моему жалкому горшку в окружении маленьких, словно лотосы, вазочек с фруктами, фыркнул и сделал такое лицо, будто и знать меня не хочет.       Вышел я тогда из мастерской со стойким ощущением, что обидел этого величайшего творца. В тот вечер я долго думал, на что я потратил свою жизнь, раз этот парень, на первый взгляд того же возраста, что и я, владеет навыками, сравни великим и признанным художникам. Правда, Венти, как я понял, все эти образы берёт лишь из своей головы. Поэтому, я не хотел этого говорить самому себе, но в тот момент поставил его даже выше тех творцов, которыми всю жизнь восхищался.