Лишь солнце вспомнит наши имена

Может ты возвратишься, если я расскажу закату о нас?..

Если бы он издал хотя бы звук… Если бы пытался задержаться ещё на час или может на пять световых лет, то кожу бы обожгло ещё сильнее, чем на данный момент. Он ушёл на закате, готовя для Хёнджина коробку из-под печенья вместо гроба. Хван понял, что его уход был не просто вольностью божьей коровки, а что-то страшное, запланированное и колючее. Поэтому сейчас, совсем поздней ночью он собирается забраться в обитель принца, чтобы проверить его присутствие на троне.

***

В середине дома царствовала беспорядочная дремота. Дядя, звезды и все живое в мире спали, но не Джин, который вылез из окна собственного дома, чтобы сбежать к любовнику. Ночь была по-странному темной, обычно путь освещал разноцветным свечением Феликс, даже за километры. — Почти дошёл. Надеюсь он не будет против, что я здесь заночую. — Хенджин говорил сам с собой, что не было странным. Дойдя до места, он почуял вместо прежнего запаха брауни и мяты, чей-то незнакомый и до ужаса отвратительный запах. Он открыл с громким скрипом дверь и тяжелыми шагами зашёл во внутрь знакомого автобуса. Котята не спали, а сидели пили что-то красного цвета — главное чтобы это не была кровь жертвенного принца. — Хён, здравствуй! — Лишь только Минхо выбежал из толпы и поприветствовал его. — Феликс у вас прячется? — Спрашивал Хенджин. — А ты что же, совсем ничего не знаешь? — Также разговаривал с ним только Мин. — Не знаю чего? Вдруг вышел Джисон со своей большой чёрной кружкой и заявил: — Феликса… забрала к себе тётя, в другой город, она единственная родня, которая осталась у него в живых, неизвестно сколько он там будет. — Расстроенно повествовал Джисон. Принца украли. Зверь был готов наброситься на всех и перегрызть глотки, посередине артерии, чтобы смерть была мучительной, но быстрой. Только ради поиска нежных прикосновений. Из глаз лились кровавые водопады, внутри надломилось что-то важнее костей. Сегодня, 28 июня, 2000 года, ровно в три часа ночи — Заштампована смерть Хенджин умер. Без похорон. Без поминок. Без Феликса. В слове «смерть» меньше смерти, чем в его погасших глазах было тогда. Кроме того, теперь вместо вишнёвых прожжённых поцелуев и пристального взгляда, на него летели лезвии ни одного, а сотни кинжалов. — Тёт… тётя? — Единственное, что вырвалось после долгого молчания. — Садись, выпей гранатовый чай, я все расскажу. — Хван постоял, смотря все в одну точку, но после — сел. — Дело в том, что Феликс сирота, его родители умерли странно, непонятно и это оставило множество шрамов на его мозге. У матери в желудке были найдены мёртвые бабочки, причина их появления — не установлена, умерла она с гниющим насквозь животом, из которого вылезли те насекомые. — Глотнув чаю, он продолжил. — Отец умер от лихорадки, под названием «Дочь Каина» она приводит к летальному исходу, от лихорадочного состояния. Температура тела доходила до стадии расплавления — пятьдесят градусов. — Набрав воздуха оставновился. — Давай я продолжу. — Сынмин выступил в роли помогающего. — Поэтому он не рассказывал о родителях никому, мы узнали от Минхо, а Мин — от матери. Об остальных родственниках не было ничего известно, они были, но словно вымерли или исчезли куда-то когда случилась трагедия с матерью. Единственная, кто хоть как-то помогла Феликсу, это его тётя. Но и она сбежала. Не дав ребёнку даже место жительства, еды, денег или одежды. Когда мы все были уже знакомы, родители Минхо перевезли сюда этот старый автобус, который поначалу был только для Ликси, но мы все стали роднее и также часто появлялись здесь. — Закончил свой рассказ Сынмин. Тревога, боль, страх охватили всё тело Хёнджина. Таких эмоций он ещё не испытывал никогда. Мелкая дрожь прошлась по его телу. Всплыли воспоминания о самом его заветном и любимом мальчике, которым теперь Хён восхищался вдвойне. «Он пережил столько всего ужасного, убивающего… он одинок! Но при этом ему удаётся быть самым лучезарным и искренним человеком… Он обращает внимание только на хорошие вещи, живёт только позитивом и мечтами! Он остаётся ребенком, которому не хватило родительской заботы…» — эти громкие мысли Хвана казалось можно было услышать даже за 1000 км, но это было не так. Его голова буквально разрывалась на части от такого количества таких мыслей о своём принце. — Хён, ты в порядке? — спросил Сынмин, слегка дёрнув его за плечо, чтобы тот пришёл в себя. Но Хван молчал, стоял в ступоре и не мог пошевелиться. Сейчас, смотря в его стеклянные пустые глаза можно было увидеть лишь нагнетающую пустоту. «— Хёнджин! Эй, очнись, Хён!» — его пытались привести в чувства, но он не поддавался всем словам и действиям, которые совершали над ним бездомные котята. Его удалось без малейшего сопротивления усадить на одно из кресел автобуса, но попытки заговорить не приводили ни к чему. Джи сидел на кресле, но не осознавал не то, где он сейчас, с кем он сейчас и чем он сейчас занят. Его реальность заглушали мысли. Как в смертных петлях повис он, задыхаясь в них. В прочем, как он оказался и у Хан Джисона дома на утро, Хван тоже вспомнить так и не смог. — Ооо, Джи, ты пришёл в себя? — тихо спросил Хан, смотря на стоящего в дверном проёме на кухню Хёна. — Я… я… Что вчера было? — еле выговорил Хван. — Мы так и не смогли понять, что с тобой произошло, после рассказа о судьбе Ли. Ты ни на что не реагировал и будто не подавал признаков жизни. Мы не смогли бы оставить тебя одного в автобусе, я укатал в пряжу из костей и отволок к себе домой, переночевать. Ты шёл ко мне совершенно спокойно, но также, не реагируя ни на что… — вымолвил Джисон, подходя к Джи, чтобы провести его на кухню. — Ли… Феликс, да… принц с горькой судьбой, — выпалил Хёнджин, затихая на последних словах. — Что? Хён, как ты себя чувствуешь? Присядь, поешь, — сказал Хан, озабочено смотря на друга. — Что? Что мне делать… без него. Я не живу, лишь витаю в пространстве. — выкрикнул Джи, нервно дёргаясь. — Успокойся, Хён, просто присядь, — умоляюще произнёс Джисон. — Нет-нет-нет… Как? Как?! — Что с тобой?! — треся Хёна за плечи, спросил Хан. — Мне… Мне надо идти! — кричал Джин. — Ты не в себе! Куда идти? «Куда…» Хёнджин и сам не знал ответа на этот многозначный вопрос, но он точно знал, что ему обязательно нужно куда-то идти, чтобы вновь прижаться к своему уже такому родному принцу Феликсу и никуда не отпускать того. Незаметно для самого себя Джи резко куда-то направился, но его остановил Хан. Крепко прижав Хёна к себе, Джисон не давал ему выбраться из рук и идти за самой яркой звездой, в созвездии дракона. Боль Хёнджина, которую, в отличие от других людей, можно было усмирить только срезав, как траву и вплести в кольца Сатурна. А сейчас, есть только Джисон, ставший успокоительным для Хвана. Парни сидели на полу, прижимаясь и обхватывая друг друга руками. Джи опять не понимал, да и не стремился понимать, что с ним происходит. В реальности: крики, громкие всхлипы, судороги по телу, а в голове опять навязчивые мысли, переплетенные в паутину, которые выводили наружу эмоции, превращающиеся в бесконечную истерику, опять мысленный паралич движений мысли с набатом били по сознанию, и с каждым новым таким ударом, его сильнее затягивало в пучину скользкого страха и глубокой паники. Через час после успокоения, Джи всё же пришёл в себя. — Ну и как ты? — обеспокоено спросил Хан, который всё это время находился рядом с Хёном. — Я здесь. Все в порядке, — тихо выдал Хван. — Тебе что-то нужно? , — спросил Джисон, беспокоясь за друга. — Я могу принести, даже если захочешь перекусить вселенной, запив молоком. — Воды пожалуйста, только воды, — попросил Хёнджин. Джисон принёс Хёну стакан воды и сел рядом на диван, где лежало немое существо, больше похожее на душу дерева, без почек. — Спасибо, — еле слышно сказал Хён, смотря на Хана. — Тебе легче? — Вроде. Что со мной было? — также, почти беззвучно спросил Джи. — Час назад ты бился в мини конвульсиях, а я пытался тебя успокоить, — произнёс Джисон в лёгком смущении. — О боже… Прости пожалуйста за всё это. И спасибо… за помощь, — трудным шёпотом сказал Хён. — Всё в порядке. Мы друзья, а друзья на произвол судьбы не бросят, — мягко улыбнулся Хан. — Я пожалуй пойду, — сказал Джи, вставая с дивана и направляясь к выходу. Джисону было все известно в больной степени, чем самому Хёнджину. Он видел каким взглядом тот смотрел на Феликса, немые слова вылетали изо рта тихим шёпотом, заставляя понять что происходило в мире двух парней. — Тебе точно больше не нужна помощь? Поесть не хочешь? — спросил Хани. — Есть рыбные крекеры. — Нет, всё в порядке. Спасибо огромное за всё, — тихо сказал напоследок Джи. Дорогу домой Хён не помнил, хоть в голове уже и не было никаких мыслей. Как-то он добрался до него из незнакомого района, в котором жил Джисон. Зайдя домой он почуял запах сигарет, но к пачке даже не потянуло. Он тихо зашёл в свою комнату и лёг на кровать. Факт того, что Феликс сейчас где-то далеко всё ещё действовал на него, но уже не так сильно, как вчера. Он попытался смириться, принять его, ведь с близким человеком, ему там хорошо. А душа всё равно металась, кричала, не в силах превозмочь адскую боль потери, ведь ещё вчера казалось, что их алые щеки, покрытые поцелуями, можно разглядеть даже из космоса. То, что испытывал Хёнджин последние несколько часов это мысли и эмоции, переполняющие изнутри, рвущееся наружу, некогда не утихнут, лишь только если сам Принц расколдует дракона. Вскоре Джи стал восстанавливать своё дыхание, приводить в порядок мысли и утихомиривать эмоции. Постепенно начиналась стадия принятия, вводя в его сознание новые установки. Он заснул под утро, так и не выпив чаю, который подложили ему в порванный маленький пакет бродяжки. Ему снова, как прежде снились оглушительно бьющиеся стёкла, рыбные кости, бритвенная тошнота, подступающая к горлу от туго затянутых жгутов по всему телу. Сквозь мрачную пелену на глазах, Феликс снова мелькал перед ним, его заметное смущение, белизна кожи, манящая улыбчивость, горящие щеки и такие же поцелуи, которые он с охотностью поджог, на видимость половине планеты.

***

Из снов своих выходить было также больно, как смириться с потерей Феликса. С самого пробуждения его накрыла тошнота. Добежал из комнаты до ванной, со скоростью пройдя мимо дяди. Его тошнило не высказанными словами, каждая буква выходила из глотки как иголка, царапая все внутри. Окровавленная ванная и то выглядела живее, чем Хенджин сейчас. Он убрал за собой следы, умылся ледяной водой из-под крана и вышел. Рядом с лестницей его ждал дядя. — Болеешь? — Крутя в лёвой руке какую-то коробку, сказал мужчина. Хёнджин в ответ лишь кивнул. — Поздравляю, соблюдай дистанцию по отношению ко мне, я работаю и болеть нельзя, а самый страшный способ заразы — это твои микробы. — Дядя засмеялся и закашлялся. Хенджин назло ему, начал кашлять прямо в сторону дяди, таким образом перенося микробов. Мужчина отмахнулся на ребячества племянника и спустился вниз. В обсессиях и постоянном эмоциональном отуплении проходили последние 3 дня Хёна. Целые сутки он проводил в своей постели, а дядя заходил к нему лишь раз, но Джи так и не слушал его обращения, а тот больше не появлялся в комнате, по крайней мере, так казалось опустошенному Джину. Запутанные мысли, смешанное сознание, полная дезориентация во времени и пространстве — всё это сопровождало Хёна в последние дни. Еда не поступала в его организм уже слишком долго, поэтому и физическое состояние ухудшалось. Преследовали постоянная слабость и сонливость. Он сыплется на куски и вниз по крупице сыплются части его. У парня явно появились проблемы и со сном, но тот этого не замечал, так как постоянно находился в своём трагедиальном мире и даже не думал о том, что он может спать.

***

Новые сутки. На часах двенадцать утра. Стук в дверь, а затем шаги. Много шагов. В комнату к Хёнджину вошли пятеро, уже знакомых парней. — Ты умер, загрызли собаки, тебя в итоге захоронили на заднем дворе колледжа, а на могилу возложили маргаритки? — Джисон с порога, задал вопрос прямо в лоб Хвану. — Загрызли меня адские псы, захоронили где-то рядом с морем, гроб высечен из пихты, а на могиле ядовитые васильки. — решил ответить так, словно у него всё в порядке. — Ты три дня находился в состоянии амебы, как я понимаю, да? — спросил уже Минхо. — Я вставал пару раз встретить рассвет и клал что-то приторно сладкое в рот, чтобы хотя бы что-то в желудке лежало. — Мог бы сразу станцевать вальс с дьяволом и продать душу бездомному, что так мелочиться то? Хван молчал и понимал, что это были не упреки, а волнение, родные дети — щенки, беспокоились за него. — Слушай, давай разбираться, садись, — распорядился Джисон, а Хён покорно сел на диван. — Это же из-за Феликса ты такой? Джин молчал и было ясно, что Хан прав. — Есть способ привыкнуть к отсутствию какого-либо человека. Пишешь на пергаментной бумаге то, что хотел бы сказать Феликсу, взбираешься на возвышенность и поджигаешь, отправляя послание в небо. и БАХХ! — Хан эмоционально и громко рассказывал, и в последний момент хлопнул ладонями так, что все псы заскулили от звона в ушах. — Всё проходит. Дети дали подзатыльник Джисону. — Это был наглядный пример, так нужно. — оправдывался Хан. — Вообщем, мы пришли, чтобы отдать тебе это! — Минхо закончил за Джисоном и протянул картонную коробку с наклейкой посередине. — «Не болей». — Это все, мы тогда пойдём, а ты открывай коробку после нашего ухода и отдыхай. — сказал Минхо и быстро направился к выходу. Котята покинули дом Хёна, и он опять остался наедине со своими мыслями, новой, запущенной в его мозг Джисоном идеей с письмом и коробкой «Не болей». Хёнджин ещё немного посидел, поплутав в своих мыслях, а потом решил открыть подарок от своих друзей. Потрёпанная коробка с мятой крышкой, а внутри всё для исцеления Хёна. Ромашковый чай, в порванной упаковке, который разносил по комнате нежный запах, под его сухими листьями записки с милыми словами, пожеланиями и вишнёвая жвачка. Хенджин их мысленно благодарил. Джи наконец встал с кровати и немного потупился, почувствовав, как к ногам приступил больший объём крови, чем когда-либо. Медленно дойдя до своего стола, Хён начал копаться в нём, разгребая весь свой творческий беспорядок, в поисках пергамента. Спустя нескольких минут поиска, заветный лист всё же был найден. Рассмотрев его, Джи взял свою единственную гелевую ручку и сел за стол, перебирая все свои чувства, которые он хотел записать.

«Во мне попрежнему гниют неозвученные слова. Знал бы я раньше, что принца украдут, сказал бы давно, как грезился о покушении на твое ромашковое сердце. И это было вплоть до чёртовой луны. Сейчас я на пути к сторожевой башне, в стороне северной горы. Меня пытались убить костлявые плавники рыб, а я по прежнему ем незабудки, как прошлым летом. Я фатально растворился в тебе, Принц, и останусь там до разложения. Ты светлая муза, человек — бог, мой визави с маниакальным упоением тепла. Я пишу это анемоной с нашей первой встречи. Но чернил и слов не хватит, чтобы описать то, как я скучаю. Хочу, чтобы ты снова говорил со мной безостановочно, пока руки пытаются нащупать кору дерева в моих волосах, но находит только яблочные семечки. Я по-настоящему счастлив только с тобой. Прошу, возвращайся к своему дракону, Феликс, что значит «блаженный» если с языка фей перевести.»

Хёнджин писал без фальши, залезая в свои самые красивые и откровенные мысли. Джи закончил написание письма, и отложив его в сторону, откинул голову назад, чувствуя, подступающее к сознанию спокойствие, которого так не хватало в последнии дни. Перечитывать написанное он не стал, так сказать полностью доверился своим первоначальным ощущениям. Сложил лист пополам и сунул в карман своей старой джинсовки. Хён сидел, склонившись над столом, и осмысливал все свои действия за последнее время. За время, проведённое с Феликсом и бродячими детьми, он впервые почувствовал такие чувства, как любовь, заботу и нужность кому-то. Для него человеческие невероятности были в новинку, особенно с таким как Феликс. Колдовство мальчика сироты точно подействовало на него. Хенджин чувствовал его присутствие, а в воздухе под определенным углом можно было разглядеть и его силуэт. Спустя полчаса Хёнджин решил куда-нибудь направить свои постепенно появляющиеся силы, поэтому быстро сунул ноги в изношенные кеды, накинул свою джинсовку, проверив наличие в ней письма, и взяв с подоконника спички, вышел из дома. Хён направлялся к высокому холму на конце города — место, подходящее для самосжигания, судя по словам Джисона. На него обычно мало кто поднимался, заросший высокой травой и крапивой, он мало кого интересовал. Лишь только заблудшие духи могли бывать здесь, аура горела оранжевым, в цвет заката, который тут кажется видно вечность. Дорога заняла каких-то два с половиной часа, в которые Феликс окутал все пространство, уж никуда от него не сбежать… По прибытии на место, Джи достал свои откровения из кармана, неумело развернул их, и чиркнув спичкой, поднёс огонь к листу. Один момент, и бумага уже подвержена непослушному пламени, шуршит и превращается в пепел под его воздействием. Пергаментная пыль разлетается по лёгкому ветру и стремится куда-то вверх, под воздействием ветра. Казалось, что кусочки письма на другом конце мира сможет собрать принц, и склеить их воедино, прочитав написанное. Ещё несколько мгновений и лист будет полностью спален с лица этого мира. Вместе с письмом сгорели и запоминающиеся карамельные веснушки. К пальцам Хёна подбирается огонь, но тот никак на это не реагирует, он додержит свои чувства до последнего. На его руках фальшиво расположились ожоги, которые Феликс бы исцеловал, увидев их. После того, как руки Джи опустели, а на подушечках пальцев остался лёгкий жар, парень просто стоял и смотрел куда-то вдаль, в даль того вида, который открывался перед ним на этом холме уединения. Густой лес, далёкие поля и низкие перьевые облака. Отпустить кого-то столь важного очень сложно, почти невыполнимо, особенно для Хвана. Кровь обратилась в кокосовое молоко, которое он мог бы споить Ликси, и дать только крошки от печеньев, спрятанные в коробке на холодильнике. Хёнджин снял с себя джинсовку, постелил её на уже примятую им траву, и сел на неё. Ощущение пустоты. Это не было чувство свободы, скорее принятие или смирение. Рядом с Хёном пробегал тролль, что живёт под чердачной лестницей. Дряхлый, злобный, со скатанной шёрсткой. В разношенных зелёных носках. Его тотем, кажется. Он мысленно его погладил, на руках остался пепел, а из ожогов текли разноцветные блестки. Спустя некоторое время, Хенджин пошёл обратно домой, видя как закрываются блошиные рынки, какие-то непопулярные магазины, ларьки. Главная трасса была такой серой, словно кто-то выкачал все цвета из неё. Привычная, знакомая дорога до дома. Хван вернулся, дядя лишь повёл глазами и махнул рукой. — Дом, чёртов дом. — Выразился парень. — И я рад тебя видеть. — Подняв обе брови, сказал мужчина. — Ах да, завтра придут гости — мой коллега и его жена, ты притворись пожалуйста порядочным человеком, который доволен жизнью, а не полумертвым психом, как всегда. — Стрелял в мишень дядя и усмехался над ним. — Играть сценку счастливой семьи? Ты даже не знаешь сколько мне лет, какая уж тут семья, дяденька. Я завтра уйду. — С надрывом кричал Хенджин. — И это все, что я хотел тебе сказать, дорогой дядя. — Закончил Хён. С топотом поднялся по лестнице, а мужчина, сидящий на диване, затянулся сигарой, закашлялся и рассмеялся, видимо слова племянника он никогда не воспринимает всерьёз. Хван рычал в подушку, хотелось взять ножницы и порезать на ладони линию жизни, может она станет короче. Сам того не заметив, он вырубился, с засохшими слезами на глазах и в носках, лежал криво на кровати и жмурился во сне, веки его дрожали.

***

Я построил для нас звездолёт. Полетели посмотрим на Нептун и Юпитер? Суп из тюбика. Астероиды из иллюминатора. Будто тополиный пух за окном. Я снова поцелую тебя, где-то в кратерах Луны.