Лишь солнце вспомнит наши имена

Я выберусь из могилы и буду ползти к тебе проливным дождём. Я лишь хочу оказаться снова твоих объятиях

Создания мрачной фантазии, вроде нежити, нечисти, или привидений где-то в заброшенном замке не так пугали, как парень с засохшим водопадом на лице, поросший мхом в душе. Его мысли — длинные и кривые, от болезненных воспоминаний, до надежды, что бузина вновь прорастет на его венах, в тёплых объятиях. Его рассудок — исцарапан собственными когтями, которые искали нужный выход к тому, что искал сам Хёнджин. Глазные зрачки сузились в жгучих истериках и метались из одного угла, в другой. Кости внутри сгибались и рвались с тошнотворным хрустом. В покои не заходил никто. Иначе всех ждала мгновенная смерть от лап дракона. День начался с громких стуков каблуков и заливного смеха в гостиной. Хёнджин накрылся подушкой, но даже беруши из древесины не помогут скрыться от ненавистных звуков. Парень торопливо спустился вниз. — Дядя рассказал свою проигрышную игру в покер, со ставкой на всё имущество, что вы так смеётесь? — Резко выпалил Хенджин, тем самым заставил замолчать всех присутствующих. Дядя уже мотал головой, от «стыда» за своего племянника. Рядом с ним стояла женщина лет сорока, с дорогой трубкой в руке, на ней было надето красное шелковое платье, бусы из жемчуга на шее и накрытая на плечи шуба, из лисьего меха. От неё пахло приторно сладкими духами из дорогого магазина, но запашок смешивался с алкоголем и бил по носу, отвратительно было стоять рядом с ней. — Кто это у нас вышел из норки, что за зверёк? Твоё отродье, Ха Ныль? — Слышать от кого-то имя дяди не совсем правильно. Женщина была аристократичной стервой на побегушках своего мужа. — Зверёк у вас весит на плечах, Мисс, а я племянник его. — съязвил Хён. — Кстати, вы пачкаете своими дешёвыми, туфлями, купленными на зарплату мужа, ковёр моего покойного отца. Но перед ним… — Хенджин перевёл взгляд, указывая на мужчину рядом— вы всё равно больше не похвастаетесь, ведь любовница у него богаче и туфельки красивее, а вот пред моим дяденькой нечего красоваться, его больше мужчины привлекают. — Хван подмигнул дяде, а тот посинел, когда вдохнул в себя дым сигары. — Да как ты смеешь… — Хёнджин её прервал, развернулся и стал подниматься по лестнице. Дойдя до своей комнаты, он выглянул вниз и крикнул гостям. — Женщина, будьте потише, ваш смех можно расслышать с космической станции. Джин зашёл в свою комнату и упал на пол, поджав колени. Горькая обида подступила к его горлу, сердце загнано в угол, как мышь, которая мечтала о сыре, в глаза словно врезались тысячи осколков, а по телу начинают бегать судороги. Он давно принял факт того, что дяде плевать на него. Сейчас дядя развлекается со своими друзьями, и не вспоминает о своём племяннике, который несколько дней подряд лежал как мёртвый в своей комнате. Видимо дядя решил развеяться при помощи общения со своими коллегами, ведь Хён не мелькал перед его глазами уже слишком долго, и не давал задеть себя безразличием, поэтому громкие разговоры с алкоголем были высшим уровнем показателя безразличия к племяннику. Психологи утверждают, что обида не является врождённым чувством, но Хён будто родился с ней. Он слишком рано стал взрослым. Слишком рано добрался до дна и съел ложку горького дёгтя, так и не успев насладиться сладким мёдом. Внизу не замолкают громкие, глупые разговоры, а наверху одинокий Дракон сходит с ума, пытаясь вытащить из своего сердца очередную стрелу дофемизма, но это снова так больно. Глухие быстрые удары сердца, дым сигареты. Хён видел, как плакал дождь и слышал, как гремела гроза, но он отдал бы все, чтобы увидеть мир глазами Феликса. Он тонул безнадёжно в забвении грёз. И решил, что единственное место, где его сейчас примут - это автобус забытых детишек. Хван вытер слезы, которые уже почти высохли на коже, докурив сигарету потушил ее об стол и вышел из комнаты. Спустившись в коридор, он начал одеваться и его остановил дядя. Мужчина с бокалом виски в руках подошёл к нему и с презрением посмотрел в глаза. — Ты вот так уйдёшь, наглый мальчишка? — Слегка в пьяном состоянии бормотал он. — Надеюсь она не твоя любовница, иначе вкус у тебя ужасный. — Хван не стал слушать его возмущения и просто ушёл.

***

Дорога была долгая, словно Хенджин сейчас шёл по бесконечной линии совсем один. Этот мир сводил его с ума, разламывал на две части. На этот раз слёзы не стали преследовать его, лишь чувство опустошения и злости наполнялось внутри. Наконец, он увидел знакомую картину. Рядом с автобусом, у которого аура горела теплом и безопасностью, бесились трое котят: Минхо, Джисон и Чанбин. Которые бегали друг за другом. На Минхо была одета странная шляпка из фольги, на лице Джисона красовались усы, нарисованные маркером, а Чанбин выглядел грозно, как всегда. — Я предполагаю… — Начал говорить низким голосом Джисон. — Что вы, мистер Ли, являетесь главным подозреваемым. — Закончил на этом Хан. Кажется они играли в загадочное преступление, где Джисон был следователем. Они увидели Хвана, который улыбался глядя на них. — А вот и наш второй подозреваемый. — Чанбин вступил, подошёл к Хенджину, взял его за руку и подтащил.— Мистер Хван, что вам известно о пропаже двух баночек эликсира, со склада? — Чанбин в образе расспрашивал Джина. — Ох, знаете… — Вошёл в образ сам Хенджин. — Кажется я видел вас на складе. Вы брали как раз две баночки, на одной было написано «Бессмертие», а на второй «Могущество». — Его раскрыл — Так вот что, Со Чанбин, ты мерзавец! — Джисон переигрывал, упал на землю и заплакал. — Ты ничего мне не сделаешь. Я успел выпить эликсир могущества, убью тебя по щелчку пальцев! — Чанбин завопил это и засмеялся как злодей в дешевой постановке театра. — Хван. Ты единственная надежда, спаси нас! — Включился Минхо, отдав ему шляпу и обнимая валявшегося Хана. — Эта шляпа дарует силу, невероятную силу, Борись же! — Со Чанбин… Тебе конец. — Хван развёл руки и изображал разные позы для призыва магических сил, словно в руках его разгорался огонь. — Мне нужен достойный соперник, тебя же я сотру в порошок! — Чанбин принял стойку великого мага-злодея и зарычал. Происходила невероятная сцена побоища, со спецэффектами и замедлениями, в итоге парни выдохлись, стояли тяжело дыша в тени автобуса. — А победили мы с Джисоном. — Минхо смеявшись сказал это. — Вот уж нет, я из вас уже забрал душу! — Чанбин обидчиво надул губы. — На сегодня достаточно, у меня хоть и суперсилы, но сердце выдержать не сможет такого боя. — Хван снял шляпу и грациозно наклоняясь отдал ее Минхо. — Пойдёмте уже в автобус, хочу чай. — Джисон подпрыгнул и первым ринулся к двери автобуса, открыл ее и жестом руки пропустил всех вперёд. Парни переглянулись и по очереди стали заходить. Внутри Хван увидел изменения, на стенах автобуса криво висели плакаты какого-то парня, нарисованного в стиле аниме. А над ним висели бумажки с записками.

«Мрачны предчувствия, тревожны сны. Дай бог, чтоб их питало заблуждение.

А на следующей бумажке рядом, написано:

Сынмин, эта фраза точно из твоей головы, может быть на сей раз я угадаю…

— Эта же цитата Петрарка. — Засмеялся Хван и посмотрел в сторону котят. — Я бы все равно не угадал, Сынмин, это слишком сложно… — Завыл Чонин и стукнул его по голове. — Это они так развлекаются, один пишет цитату, а другой должен понять кому она принадлежит или может кто-то ее вовсе выдумал. — Объяснил Джисон. Хенджин кивнул и укусил губу, покружившись в автобусе на месте. На деревянной доске уже стоял чай, все в тех же бокалах. — Малиновый? — Спросил Хван. — Черничный, композиционный или смешанный, называй как хочешь. — Загадочно ответил Минхо. — Это как? — Ягодный чай, смешанный с зелёным и ромашковым. — Улыбаясь разгадал загадку Джисон. Между Минхо и Джисоном была особая связь, они понимали странности друг друга и дополняли их. И только Хан, мог понять что значат слова старшего про чай. Хван попробовал содержимое кружки, смесь вкусов пала на язык особенной четкостью и странным чувством. Это было неожиданно вкусно. Восхищения его прервал Хан. — Кстати, ты не рассказал, что ты тут делаешь, почему пришёл к нам? — Дядя привёл своих напыщенных друзей домой, я не выдержал их фальшивости и сбежал. — Рассказал Хван, нервно крутя кружку в руках. — Взрослые порой до жути искусственные. — Дополнил Минхо. — Не то слово… — ответил Хён. Допив чай, Джисон подскочил с места, подбежал к коробке на его кресле и вытащил оттуда конверт. Он подошёл к Хёнджину и протянул письмо. — Это тебе, я не открывал, только адресат прочитал. На конверте белого цвета, с маркой и наклейкой звезды было написано:

Хван Хёнджину

Хван удивился, откуда у Джисона письмо на его имя и адрес, но все же вскрыл его, достав сложенный бумажный лист. Он откинулся на спинку кресла и принялся читать.

Не злись, что я пропал. Я не растворился в твоих мыслях, не умер и не был убит чьими-то страшными лапами. Не важно где я и с кем, тебе достаточно знать, что я скоро вернусь.Я возвращусь, когда первая снежинка упадёт на твои мятные волосы. Я всегда слушал сердце дракона, робко касаясь пальцами чешуи. А стоит дракона что-то сказать, я послушно киваю и сердце мое удар пропускает. Думай обо мне, как только пойдёт дождь.

Дракон скулит, подзывая возлюбленного. Дракон молчит. И также молча погибает. Руки сковало морозом, рубиновые глаза закрывались сами собой. Где-то на пересечении горизонта с солнцем можно было найти душу Хёнджина. Ведь именно там ей и место. Осталось только наблюдать за тем, как медленно тянулось время, словно кто-то остановил пластинку в проигрывателе. Хван мысленно брался за меч, намереваясь отсечь себе голову - но каждый раз ее кто-то вырисовывал вновь. На его душе тлела несбывшаяся весна. Он стал как мерзкая мокрота в кашле от сигаретного дыма, раскалённая крыша гаража, брызги машины грязью на новую одежду, несладкий крепкий кофе или проигрыш в любимой игре. Хёнджин зарос дикой мятой, а глаза ослепли, в волосах безбрежно путались солнечный зайчики, а кровавые винные пятна распускали ветви на губах, создавая сладкое послевкусие. Дети сразу все поняли, единственные в мире, кто понимал всю его боль. Принесли чёрный хлеб, который он съел и занёс с каждым кусочком ишемическую болезнь. Они сели рядышком, как щенята перед матерью, в глазах их было полно сочувствия и желания поддержать. — Насколько это больно, Хён? — Задал первым вопрос Джисон. — Настолько, что вселенная могла бы расщепится на маленькие частицы, а все часы бы идиллически застыли. — Смотря в пол говорил Хван. — Мы рядом, парень, помни это. — Бан Чан хоть и не был с ним толком знаком, тоже пытался помочь. — Не хочется чтобы ты растаял, будь с нами всегда, пожалуйста. — Совсем как ребёнок упрашивал Минхо. — Постараюсь. — он сказал первое, что пришло на ум. Хёнджин действительно старался не разорваться, не умирать, не растворяться в воздухе, до приезда принца. Сейчас, они сидели обняв его, поддерживая тело, чтоб оно не разваливалось на части. А полумёртвый парень хватался за мнимые надежды, видя в будущем только встречу с подсолнухом, полного семечек. — Я могу поселиться здесь, у вас? — спросил внезапно Хён. — Сколько угодно, Сынмин и Бан Чан тоже живут только здесь, они будут счастливы. — Ответил за всех Чонин. — Я кое-что придумал. — Встав и побежав куда-то, воскликнул Минхо. Он принёс откуда-то баночки с краской, три кисточки и большой лист бумаги. — Мама отдала мне это вчера, сказала вдруг пригодится. — И что ты хочешь сделать? — Спросил заинтересовано Хан. — Запечатать наши руки на этот лист навеки вечные! — Со смехом прокричал Хо. Все давно поняли его идею, загорелись ею и стали красить свои ладони разными цветами красок. — Смотрите, у меня руки цвета малинового заката! — Радостно сообщал Чонин. — А у меня зелёные, прямо как лес где-то на окраине города! — Дополнял Джисон — У меня получился цвет, как душа Феликса. — Хван сказал это с улыбкой полной боли и любви. А на руках его красовался солнечный цвет, сияющий разными цветами и переливался блёстками. — Где ты взял блёстки, я тоже хочу! — Плакал Сынмин и смотрел с жалобой на свои руки. Хёнджин промолчал, потому что блестки он не добавлял и сам не понимал, откуда они там взялись. Словно Феликс осыпался прямо на его руки. Когда у всех были разукрашенные руки в самые разные цвета радуги, дети принялись ставить отпечатки на бумагу. В итоге лист был заполнен до краев, но середину они не трогали, обходили. — Место для руки Ликса. — Сказал Минхо. Остальные согласились кивком головы. Никто не хотел идти и мыть руки водой из реки, щенята просто начали беситься и пачкать друг друга красками. Выливая на волосы и одежду. Спустя некоторое время, каждый уже был с розовыми, красными и синими волосами и разноцветной одеждой. Дети вовлекли Хвана, который сейчас смеялся, облокачиваясь на Хана всем телом.

***

На задней стороне, того же самого листа бумаги, где выцарапано письмо Феликса, Хван вывел крик своей души, украсив его вишнёвым поцелуем. Вдруг он дойдёт до адресата и врежется в губы, заставляя расплакаться прямо посередине улицы, по которой Феликс ходил. Все, что от тебя у меня осталось Феликс, это ромашковое поле, заполненное твоим запахом, который въелся в каждый цветок, банки от газировки, что ты пил в автобусе, наклейка, прожжённая насквозь поцелуем, твоё письмо, мокрое от моих слёз и дети, не дающие мне возможность страдать от невозможной боли. Я переживу это, дождусь и подарю тебе поцелуй, под сильным снегопадом, стряхивая каждую снежинку с твоих и без того белых, пепельных волос.<i> — Почему в первую нашу встречу, я не обнял тебя крепко и не забрал себе, не отпуская никуда. Почему не додумался спрятать тебя подальше ото всех, чтобы никто не видел… — Смотря на увядшую, потускневшую ромашку, подаренную в знак привязанности на первую встречу, выплакивал Хёнджин. — И пусть снег пойдёт в июле, чтобы я меньше ждал тебя, Феликс…