Терновый Венец

Часть XII

       По правде говоря, Фалеа слукавила. Тогда она отдала не все свои сбережение. Парочка су осталось у юной медсестры под подушкой в лазарете, и вспомнила она об этом только придя туда после той самой ночи. Фриц, как и всегда, пригласил свою даму переночевать у него и они до утра обменивались ласковыми словами, признаниями в любви. Когда наступила пора прощаться, Фалеа оставила свою записочку и была таковой.       На самом деле, эти ранние прогулки постоянно вызывали у неё чувство тоски. Скорее всего, в этом виновато самое настроение городка… В такую рань не каждый мог похвастаться бодрствованием, кроме, разумеется, самой Фалеи и чаек, пролетающих над головами рано проснувшихся жителей. Они звонко гагакали и летели прямо на юг, к Лионскому заливу.       Не только чаек можно было встретить в этом дивном месте. На улицах и мостовых нередко можно было встретить ворон, дико и страстно каркающих на играющих мальчишек и прочих прохожих. Фалеа оказалась одной из тех, на кого эти чёрные птицы завысили голос, однако это не испугало её, как некоторых, а лишь раззадорило. Настроение у неё, на самом деле, было смутное. В какой-то степени, утро повлияло хорошо на девицу, но события, произошедшие тем вечером, пошатнули весёлое настроение. Она не могла избавиться от мысли об Акифе, об его дочери. Она надеялась на благополучный исход настолько, насколько он вообще может быть благополучным.       Но вернёмся к птицам. Помимо приученных к комфорту домашних животных, вроде петухов и куриц, в прудах часто встречались дикие гуси. Их мало кто кормил, но это не мешало им всегда прилетать огромной стаей, и надолго здесь задерживаться. Какой-то мальчишка или добрая женщина раз в неделю, быть может, и подкинет им пару крошек, но не более. Их даже старались обходить стороной, ведь бывали случаи, когда наглый гусь твёрдо решил стащить шляпу у напыщенного господина. И ведь всегда в такой ситуации победителем выходил гусь, ибо законом нигде не писано похищение боливара птицей, и наказать наглеца можно лишь придушив его, а это тоже стоит мокрых штанов. В общем, с этими бунтарями шутки плохи.       Но, не смотря на такую непокорность, Фалеа любила этих птиц. Именно она являлась той добродушной дамой, которой хоть раз да кинет им корку булки. Но не гусей она любила больше всего. О таких видах вроде голубей и воробьёв упоминать не стоит, они и так вездесущны. Но есть кое-кто, чья красота покорит любого наблюдателя…       Они здесь очень редкие и важные гости, но мало кто понимает и осознаёт это. Прибывшие с Мальты или Сицилии отдохнуть, визитёры останавливаются на очень маленький срок. Большое счастье, если они переночуют в городке. Тогда Фалеа бегает к прудам, выискивает этих птиц и, затаив дыхание, просто смотрит за их движениями.       Никто не скажет, что лебеди некрасивы. Их перья, словно зефир, белые и мягкие, как перина. Изящный клюв направлен обязательно вбок от смотрителя и оттого птица виднеется всегда в профиль. Глаза чёрные и глубокие, заглядывающие прямо в душу человеку. Это были самые чистые и невинные птицы, которых когда-либо видела Фалеа. И она сидела за кустами часами, позволяя себе только любоваться взмахами крыльев чудных созданий.       Один раз лебедь оставил своё перо. Фалеа спрятала его за пазуху, и он до сих пор лежит у неё там. Она прыгала и хихикала от счастья, когда получила такой приятный и неожиданный подарок…       Сегодня же погода стояла прохладная, и девица шла к своему лазарету более быстрым шагом, чем обычно. Пруд она посещать не стала, так как торопилась и не рассчитывала увидеть там кого-нибудь. Благодаря этому, она пришла ровно в срок, когда работа медсестры только-только забурлила по-настоящему. Потому что ночью лазарет хоть и был открыт и впускал каждого, в нём было тише и спокойнее, чем утром…              Карета судьи Флау, на днях выехавшая из Орлеана, мчалась прямо на юг, потряхивая единственного внутри пассажира на небольших кочках. Он сурово смотрел в окно, высматривая мелькавшие мимо него пейзажи, и перебирал пальцами по книжке. Изредка, он поглядывал в знакомые страниц, мельком их читал и снова предавался мыслями о красоте природы.       Вместе с пассажиром также ехал его груз, спрятанный в старый, потрёпанный и, видно сразу, любимый хозяином чемодан. Он был упрятан под сидение и сам Флау доставал его в случае необходимости. На нём красовались разные узоры, идущие прямо к ручке, а сама ручка была сделана из чистого золота. Увы, как бы судья не трактовал свои идеи равенства своего народа перед самим королём, гедонизм тёк в крови у этого уже не молодого человека.       Он открыл свой чемодан, и недолго копошась, достал тонкий дневник с пожухлыми страницами. На нём багровыми чернилами была выцарапана какая-то надпись. Понять эти каракули мог только один человек, хозяин рукописи. Не почерк виноват в этом затруднении и не неграмотность читающего. Ходят слухи, что судья выкупил эту книгу у самого бесовского отродья, оттого ему так везёт в разных тонкостях, включая юридические и политические дела. Сказать об этом точно я вам не смогу, однако и слухи не появляются беспричинно. Флау старался показывать свои труды как можно меньше, а заглядывать в содержимое запрещалось абсолютно всем. Никто не знал, чего так боится судья, но все точно были уверены, что прикасаться к книге может только он.       Кое-кто считал, что книга – это некий словарь, написанный чёртом, для общения с животными. Такую причуду поведал народу кучер судьи, случайно наблюдавший, как к его хозяину подлетали вороны и каркали на него, а тот незаметно шевелил губами. Кто-то же предполагал, что книга – договор с сатаной, позволявший обладателю ежедневно обращаться за советом к нечисти. Говоря короче, ходило много небылиц и какие-то, быть может, даже были и правдой.       Но, не смотря на чудаковатость Флау, он оставался любимцем как во дворе у короля, так и в простом народе. В сделке ли с дьяволом дело или это всё обаятельность судьи, его многие уважали и почитали. Впрочем, что рассказывать? Прямо сейчас транспорт судьи останавливается у какой-то, сразу видно, зажиточной гостиницы. Из кареты выходит сам судья, а на встречу выбегает, очевидно, хозяин с хозяйкою, с широчайшими улыбками на лицах. Они берут у него пожухлую треуголку, доставшуюся ему от прадеда и давно, надо сказать, вышедшую из европейской моды и ласково провожают до лучшей комнаты своего постоялого дома.       — Мы и не думали, что к нам может приехать столь приятный гость, — Искренне говорил хозяин, посылая своего старшего мальчугана на улицу, очевидно, накормить коней сеном или яблоком и дать им отдохнуть в конюшне.       — Если б вы только нас предупредили, мы бы… — Заикнулась хозяйка, но сразу была перебита добродушным и спокойным голосом Флау.       — Не стоит. Я охотно верю, что у вас самые богатые пиры во всей Франции, но иначе вы бы вряд ли надели такое замечательное платье. Напыщенность праздничных одежд, признаюсь, утомительна, а ваш наряд крайне привлекателен уставшему взору.       Смущённая женщина остановилась, как вкопанная и решила, что лучше готовить ужин на кухне, чем продолжить смущаться рядом с господином Флау.       — Врут, всё врут, — Тараторила про себя хозяйка своим помощницам, — Не может быть такой добрый человек в сговоре с нечистью. Не верю!              Хороши леса ночью. Хороши могучие дубы и сосны, клёны, тополя, когда на листву их капает лунный свет. Он блещет на стволах деревьев, играет в салки и прятки, пытаясь будто бы догнать зарю. А заря хихикает, не даётся отблеску золотого серпа в небе. Всё увёртывается, всё прыгает. Кажется, ни одному человеку не найти проказницу зарю до тех пор, пока она сама не явится к роду людскому. И впрямь, хороши леса ночью…       Фриц уже убеждался в этом ни раз. Он любил прогулки под месяцем уже по ясным всем причине. Однако в этот раз его сопровождали ни Фалеа, ни Чарли, ни Мари, ни старый Манюэль, ни кто-либо ещё. Сегодня он путешествовал бок о бок с оранжево-тусклой свечкой, чей воск стекал прямо на подсвечник. Как он её зажёг и зачем — он не помнит и сам. Да и направление своё не знает, зато знает, что ноги не подведут юнца-дьякона и всецело им доверял.       В лесу, однако ж, казалось всё странным, всё иным. Словно за ночь здесь успел выпасть и растаять снег, пройти дождь и теперь на траве маленькая росинка провожала Фрица своим грустным блеском. Лес показался ненатурально сказочным и серебряным, как кажется порою серебряным и озера. Отчего же так похорошела ночь? И месяц уже видится не тусклым, а ярко золотым…       И река… Река, к которой унесли его ноги, переменилась до неузнаваемости. Она была спокойна и властна. Вот и не река перед ним, а сплошь зерцало, отражающее даже позолоченное ночное светило. А на реке лодка. Вернее, не лодка, а гондола, какие бывают в Венеции. Что за судно, ей-Богу! Оно светилось не меньше воды, да и казалась ещё прозрачнее. На концах её порхали маленькие ангелы, а сам каркас был обвит чистым тёрном.       Затаив дыхание, Фриц жадно рассматривал лодку, пытаясь запомнить каждую её деталь на всю жизнь. Красота сего творения так заворожила его сердце, что священник не заметил владелицу гондолы. Это была высокая, стройная и, под стать окружающему её лесу, прозрачная дева. Локоны её серебряных волос прикрывали ей лицо, но когда дьякон поднял глаза, этот образ показался ему таким знакомым, таким далёким, таким угасшим…       — Здравствуй, — Произнесла девушка. И хоть губы скрывались за волосами, голос определённо дал понять, что владелица улыбается. Фриц потерял дар речи… — Не стой, мой друг.       Ноги сами пошли в чудесное судно, пока их хозяин всё никак не мог насладиться увиденным. Он до сих пор не дышал, но, сев в гондолу, будто очнулся. Вздрогнув, он моргнул и увидел совсем другую картину. Они плывут. Но не по узенькой речушке монастыря, а по большущей реке. Однако она была также спокойна и также безмятежна. Воздух поменялся, поменялся и пейзаж. Мельком в голове у Фрица проскользнуло странное ощущение. Он будто уже видел эту реку и эти дорожки у реки, эти дома и высокую скалу, возвышавшуюся по его левую руку. Он кое-где читал или, быть может, даже видел, что…       — Это же Рейн, — Вспомнив до конца, шёпотом пролепетал священник, — Мы в Германии.       На ум сразу всплыл и стих, прочитанный им года три назад... Кажется, он начинался как-то так…       

«Ich weiß nicht, was soll es bedeuten, Dass ich so traurig bin; Ein Märchen aus alten Zeiten, Das kommt mir nicht aus dem Sinn.

Die Luft ist kühl, und es dunkelt, Und ruhig fließt der Rhein; Der Gipfel des Berges funkelt Im Abendsonnenschein.»

      Вот и одинокая горная вышина, как в стихе, на которой можно заметить силуэт. Вернее, целых четыре силуэта. Было видно, как двое из них отходят друг от друга. Всё отходят и отходят. Внезапно они разворачиваются, и до уха Фрица долетает два глухих выстрела. Один из силуэтов пошатнулся и упал наземь, а другой… Другой полетел прямо в воду. Одинокий «плюх» раздался над речной гладью, и через секунду мёртвое тело уже скрылось под Рейном…       — Да, Фридрих, — Наконец, произнесла что-то женщина, хозяйка гондолы, — Это воочию Рейн. Величавый, спокойный и холодный… Словно мёртвый…       Голос девушки звучал как будто в голове у дьякона. И рта она тоже не открывала, а всё равно было слышно её мелодичный глас.       — Немало отроков и мужей положили здесь свои души, отдали свою жизнь этой реке. Знаешь, почему стрелялись те двое? — Священник отрицательно помотал головой, — Они не разделили той, кого сердечно любят. Той, за которую готовы были принести себя в жертву Рейну. Обоих она любила как друга, как брата, а может и ещё сильнее. А теперь ей некого любить…       Фриц помрачнел. Ещё раз взглянув в воду, ему показалось, что утонувший дуэлист смотрит ему в душу. Что о чём-то просит. Холодные уста шевелятся, но ни слова не вырывается из них…       Вновь чуткий слух дьякона уловил какое-то другое звучание. Чёткий, весёлый трёхтактный вальс, танцующий где-то вдалеке. Подняв свои глаза, он убедился, что находится уже не на Рейне. Нет, река не была спокойна. Она играла, плескалась, зазывала и Фрица поиграть с ней. Можно подумать, что эта она и сочинила тот вальс, отдававший там, за рекой, но нет. Священник точно знал, кто автор.       — Это Йозеф Ланнер, — Уверенно заявил он, — Мы в Австрии. А значит, что мы плывём по Дунаю, верно?       — Ты во многом прав, — Хихикнув, ответила его спутница, — И многое знаешь. Но, хоть мы и в Австрийском государстве, но в совершенно другой её части. Это Венгрия, мой друг.       Посмотрев вправо, Фриц снова заметил двух людей. На этот раз, они были ближе к лодке, и он даже мог их разглядеть. Одним из них была девушка, совсем юная, а другой, соответственно, мужчина. И, будучи осведомлённым во многих разных языках, дьякон, возможно, смог мы разобрать их речи. Но говорили они так тихо и так взволновано, что до него доходили только несвязные обрывки.       — Они двое из разных семей, разных культур, — Продолжала своё прозрачная дама, — Им никогда не дадут покоя ни в Австрии, ни в Венгрии. И всё же, они любят друг друга.       Фриц старался не смотреть на девушку, когда она говорила. Он понимал, что если взглянет, то уже вряд ли оторвёт глаз и поэтому всегда вглядывался в воду либо в горизонт.       Музыка сменилась. Вместо аристократичного вальса заиграла простая, но очень энергичная музыка. Доносились даже радостные крики и зазывания. Река тоже изменилась. Она забурлила и будто закипела. В её жилах и водах веселье Дуная переросло в горячку и вот-вот она сменится ещё более пылким чувством. Это был то ли гнев, то ли страсть, то ли восторг. Все ощущения смешались в реке.       Но уже на песнях Фриц понял, где оказался. К тому же, и язык этот он всё-таки знал, хоть акцент, с которым разговаривали местные, ему был не знаком.       — Это Россия. Вернее, Малороссия, — Подумав, ответил он.       — Ты снова прав, — Улыбчиво ответила женщина, — Ну а река здесь именуется Днепром. Видишь, как он встречает гостей? Ни Рейн, ни Дунай так не провожают, как Днепр. Россия полна рек, гостеприимных рек. Но эта самая любвеобильная.       На сей раз, Фриц увидел сразу хоровод, в нём столпились и женщины, и мужчины, и старики, и дети. Все кружились, смеялись, радовались. Но, отплыв чуть подальше, хоровод скрылся, и вместо него показалась одинокая девушка. Она ни танцевала, ни плясала, ни пела, хоть делала это замечательно. Она ждала. Парубки подходили к ней, звали с собой, но она всё глядела куда-то вдаль и не вдыхала, и не выдыхала.       — Жених её погиб, — Уже невесело, а грустно сказала властительница гондолы, — Кавказ стал ему могилой. Уже третий год ни единого письма от него весь хутор не дождётся. А она всё продолжает ждать мёртвого мужа…       Река перестала бурлить. Она успокоилась и потекла так, как текла в самом начале. Это уже была их обычная, монастырская речушка, текущая куда-то в Средиземное море. Фриц сошёл с лодки. Обернувшись, он увидел, как леди отгребла от берега.       — Ещё свидимся, Фридрих, — Крикнула она, помахав рукой, — Счастливой дороги.       Моргнув, Фриц обнаружил, что за поясом у него завязан кожаный мешочек. Ощупав его, он сразу понял, что такого спрятано в нём…              Манюэль, как обычно, вёл воскресную службу. В этот день он уже не брал Фрица в школы, так как знал, что его ждут дела поважнее. Да и сам туда не пошёл.       — Мальчик уже совсем вырос, — Бормотал он себе в бороду, — Даже слишком, чтоб ходить в школы.       Уже не катакомбы выбирал он. Недавно старость дала о себе знать и у старика прихватило спину. Отныне он ехал в небольшой повозке. Несмотря на столь досадное недоразумение, он не жаловался, а наоборот, служил ещё усердней.       Обещание своё он также сдержал, и Луи больше не появлялся в их далёкой церкви. Чтобы утешить Жизель, Архиепископ пришёл поговорить и к ней. Через день, рана начала активно затягиваться, а бывшая химера уже совсем позабыла свои язвительные высказывания. Более того, и к Мари, и к остальным девочкам она относилась с добротой и лаской. В свободное время даже играла с ними, в то время как Чарли наконец-таки могла спокойно и радостно смотреть на своих подопечных.       Кто бы что не говорил о Боге или о священниках, но этот старый человек был любим и дорог всему городу. И хотя популярность Манюэля не была такой уж обширной, как у его двух друзей, такого внимания ему уже было предостаточно.       В это утро он был снова спокоен, как змея. Уже как десять лет, а может и больше, его никто не мог вывести из себя, особенно сегодня. Он тщательно всматривался в каждого из прихожан, будто бы выискивая. И, когда цель была обнаружена, довольный Манюэль положил руку на плечо стоявшему рядом монаху. Разумеется, это был Фриц, который, взглянув в лицо старику, также добродушно улыбнулся.       — Вы меня отпускаете?       — Да, сын мой, — Архиепископ покачал головой, — Ступай, а я уж за вас помолюсь. Зайдите попрощаться с Чарли и остальными и тогда можете идти через катакомбы. Но самое главное — не потеряй её.       Взбудораженный и довольный Фриц, благодарно взглянул в морщинистое лицо старика. Ох, если бы они были не на людях, молодой дьякон вновь стал бы мальчишкой. Он бы крепко-крепко обнял Манюэль и одарил такими словами, что тот, смеясь, прожил бы ещё сто лет.       — Мы ещё встретимся? — Немного печально спросил дьякон перед тем, как уйти.       — Обязательно.       Ещё мгновение и в зале стало на одного священника меньше, как и в церкви, а монастырь потерял одного монаха…              Я никогда не устану описывать объятия Фрица и Фалеи. Эти поцелуи и признания греют душу даже самому каменному сердцу. Их шёпот, их движения. В одну секунду они танцуют вальс, а уже в другую смеются, повалившись на траву. Недельная разлука была очень тяжела для двух голубков. Также была и радость встречи…       — Итак, господин Флау, — Саркастично начала свои допросы девушка, — Может, расскажешь мне, почему объявился так рано? Обычно, тебя дождёшься только к вечеру, а сейчас только-только перевалило за полдень!       — А ты угадай, — В тон ей отвечал священник.       — Гм. Может, ты выпросил у Отца выходной?       — Нет.       — Сбежал?       — Тоже нет.       — Ба, Фриц, — Фалеа сложила руки на груди и нахмурила брови, — Целых шесть дней я тебя не видела, а теперь, вместо поцелуев, ты задаёшь мне загадки!       — Ну ладно, — Сказал он после того, как нежно чмокнул свою обиженную мадмуазель в щёку, — Я всё расскажу, только не дуйся.       Он достал из-за пояса тот самый небольшой мешочек, в котором позвякивали монеты. И пока у священника улыбка доставала аж до ушей, его дама, мягко говоря, удивлённая такой находке, недовольно хмыкнула.       — Ты что, обворовал кого-то? — Восклицала Фалеа, топая своей туфелькой, — Я же говорила тебе! Воровать удел грешных! Кому как ни тебе об этом знать!       — Успокойся, — Развеселённый Фриц лишь снова повесил мешок за пояс, — Ничего я не воровал.       И, дождавшись, пока она перестанет хмуриться, дьякон поведал ей о своём сне. Стоит вернуться назад, чтобы объяснить такое чудо. После того, как Фриц сошёл с лодки и получил такое «жалование», он проснулся в своей келье. Подумав уже было, что грёзы снова его обманули, одевая сутану, монах обнаружил, что среди своей одежды, на табуретке лежал и, если так можно сказать, кошелёк с деньгами.       «Что за чертовщина, — Рассуждал он, смотря на горстку франков, — Экая белиберда. Если это сон, то монеты даны нечистыми руками. А если не сон, то, быть может, сам Господь мне их подарил…»       Размышляя так, Фриц решил наведаться к Манюэлю и рассказать ему хотя бы часть своего приключения. Искать его пришлось недолго и после недолгих обследований, Архиепископ заявил, что монеты чисты и настоящие.       — Тогда я подумал, что раз у нас есть такие деньги, то почему бы нам не выдвинуться сегодня? — Заключил священник, по-прежнему радостно улыбаясь. Фалеа окинула его подозрительным взглядом, сверлила своими глазами лицо и руки своего друга, будто стараясь найти что-то ненатуральное в его поведении.       — Ты хочешь сказать, что тебе приснилась какая-то женщина и передала деньги, которые оказались реальны?       — Ты мне не веришь? — В его голосе можно было почувствовать обиду, отчего Фалеа всё же смягчилась.       — Я верю тебе, Фриц, — С выдохом сказала она, — Но лучше бы тебе не проверять моё доверие!       — Я не подведу тебя, клубничка, — Ещё раз поцеловав Фалею в щёку, священник снова улыбнулся, — Итак, что же ты думаешь?       — О нашем походе? Думаю, что ты прав. Нам лучше выдвинуться сегодня.       — Тебе разве не надо прощаться со своим госпиталем? Разве у тебя там не появилось знакомых?       — Да какой там, — Махнула рукой девушка, — Только пятью словами и перекидываемся раз в день. Мне иногда кажется, что они нарочно пытаются меня избегать.       — То и понятно, — Хихикнул Фриц, за что получил наиграно обиженный взгляд. Пришлось ещё раз её целовать.       — Джек в поле, как всегда?       — Ещё нет, но примерно через час должен явиться. А пока давай навестим наших подруг. Со своими священниками я уже попрощался.       — Даже с Луи? — Слегка удивлённо спросила Фалеа.       — С Луи я простился ещё раньше.       — Неужели? — Ещё более удивлённо воскликнула девица, — Его перевели? Наконец-то узнали о его пакостях?       — Скажем так, не без моей помощи этот негодяй ушёл из церкви в часовню, — Потом он нагнулся и, почему-то шёпотом, поведал ей о недавнем инциденте.       — Уж и не знаю, что сказать… — Пробормотала «клубничка», — Жизель, может, и не самая приятная личность, но за такое злодейство я бы расправилась с этим Луи лично…       — Лучше не будем выдумать для не наказаний, — Миролюбиво поставил точку над этой темой Фриц, — А сходим к Чарли и Мари.       — Ты прав…       И они, взявшись за руки, неспешно побрели к дому служанок.              Мне кажется, расписывать то, как Мари крепко обнимала Фалею и Фрица по очереди или то, как Жизель кратко извинялась перед последней за свои комментарии не стоит. Чарли угостила их на дорожку молоком, дала пару советов и припасов на первые три дня.       — Я рада за вас, — Улыбнувшись, сказала она перед выходом, — И надеюсь, что мы ещё свидимся, друзья.       После дома служанок, наша парочка посетила и старика Беквита. Однако его слуги изначально пытались выгнать влюблённых со двора. И пока Фалеа яро ругалась с каждым из часовых, требуя, чтоб её и Фрица впустили, сам Джордж Беквит вышел наружу, посмотреть, что это за кавардак устроили его подчинённые.       — Вот, мсье, — Сказал Франц, указывая своим тощим пальцем на Фалею, — Эта девка утверждает, что она и тот священник ваши друзья! Вы посмотрите, как они одеты!       — Дурень ты, Франц! — Воскликнул старый английский торговец и дал лакею сильной затрещины, — Они и есть мои друзья! Фридрих и Фалеа, — Потом он повернулся к ним и с улыбкой поприветствовал их, — Прошу в мой дом, господа.       — Но… Как же это… — Потирая затылок, пытался промямлить Франц, провожая взглядом гостей, — Они же совсем бедны…       Напоследок Фалеа одарила его показанным языком, чем привела бедного лакея в ещё большее недоумение.       В доме у Беквита они пробыли недолго. После чарлиного молока кушать им совсем не хотелось, но пару сдобы Фриц всё-таки решили положить к остальным припасам в мешке. Обратившись к Джорджу с просьбой забрать себе Джека и поделившись перед этим своими намерениями покинуть город, они думали, что тот будет отпираться, но их прошение встретило незамедлительное согласие.       — Конечно берите! — Вскрикнул он старик, поглаживая свои седые усы, — Я на нём катаюсь не на такие дальние расстояния, а ему всё же хочется путешествий. Я буду только счастлив за вас и за него. Берегите себя, друзья!       После визита в дом, их направили к конюшне, где белый конь Джек, радостно встретил своих знакомых. Седлать его Фриц пока не собирался, но мешок с едой всё же положил ему на спину.       К моменту, когда они уже добрались до входа в катакомбы, начало темнеть. Только сейчас Фриц осознал свою ошибку. Им стоило сначала выспаться, а уже потом, на рассвете, идти. Но думать об этом было слишком поздно…       Стоит ещё сказать, что входов в подземные пути было двое. Один для людей, через которые обычно и ходили Фриц с Манюэлем, а другой как раз для лошадей. Разумеется, тот проход, что предназначался для лошадей, был шире. Находился он в небольшой пещерке, которую несведущему человеку было бы трудно отыскать, хоть и идти до туда нужно было не так уж долго.       Путь через катакомбы они выбрали потому, что Манюэль рассказал и даже нарисовал дьякону самый короткий из возможных путей, чтобы добраться сразу до выхода из города. Также, этот метод был выбран Фрицем для безопасности, ведь если судья Флау начнёт искать своего сына, то непременно расспросит об этом весь город. А так как высокого священника, путешествующего с девицей, было запомнить легко, то скрытый путь подходил им больше. Ни один горожанин не узнает об их уходе.       Рассказали о намерение уехать в Испанию они также не всем. Например, об этом знали только Чарли и Манюэль, так как им доверяли. Рассказать об этом Мари, значило бы обречь ребёнка на, быть может, верную гибель. Фриц прекрасно знал, какие методики использует судья для выпытывания информации. И даже если бы Мари созналась, в живых бы её уже не оставили… Одна только эта мысль уже вводило Фрица в страх. И страх за Мари, и страх перед отцом…       Манюэль был хорошим картографом и поэтому компания из священника и медсестры, добралась до выхода очень скоро. Настали сумерки, Джека оседлали. Фалеа сидела сзади и обнимала своего друга за талию. Только сейчас их приключение и началось…