Обрести

День. Ночь. Больница. Белые стены, капельницы, доктора… Дни проходили вереницей измученных рабов, закованных в кандалы. Было совершенно невыносимо без какого-либо действия, без компании, в окружении одних лишь гнетущих мыслей. Еë никто не навещал, и Итачи даже не знала, что лучше — сходить с ума от терзающих еë сомнений или же смотреть в глаза родным, знакомым, храня за сердцем… Эту страшную тайну.

Ребëнок.

Совсем крохотный, у неë ещё совсем не видно живота, но уже перевернувший еë жизнь с ног на голову. Мысли о нëм не давали покоя, вытесняя всякую возможную к нему нежность. Он живёт и развивается в ней, их совместное с Шисуи продолжение, тот, кто может испортить ей жизнь и сделать слепой. Итачи будто вся превратилась в тонкий кусок льда в этой больнице — настолько замогильным был холод страхов, терзавших еë. Девушка почти всегда молчала, в лучшем случае с еë губ срывалась пара фраз за день, только вот… Никогда в жизни она так много не размышляла о себе и своей жизни. Страх. Отчаяние. Боль. Она ничего не понимает. Не знает, как ей быть. Итачи чувствовала, что она решительно теряется, превращаясь в тень себя прежней. Учиха совсем извела себя, причиняя вред больший, чем нанесла ей рана — эти губительные терзания и беспощадные тревоги расшатывали душу, сея в ней адский раздор. Ей снились кошмары. Итачи видела себя, избавляющейся от ребёнка, оставляющей его после рождения — малыш снился ей всегда, словно навязчивая идея, подчинял себе все мысли, чувства и ощущения. Она плакала беззвучно ночью от бессилия, слëзы катились по обеим сторонам еë лица. Учиха несколько раз порывалась подать заявление на прерывание беременности, но что-то внутри еë останавливало и держало. Итачи не могла сделать этого. У неë с ребëнком была какая-то незримая связь, что изматывала ей душу, заставляла так страшно мучиться. «Вы выписаны», — заявление доктора совершенно не тронуло еë. В то, что она выходит из больницы, совершенно не верилось. Сколько времени прошло с тех пор, как она узнала об этом? Две недели? А, кажется, целая вечность… Мелькали пëстрыми невыразительными огоньками перед ней улицы, по которым девушка брела домой. Сколько женщин с детьми вокруг… Она никогда раньше этого не замечала. Словно нарочно, Итачи тут и там видела куноичи, с которыми когда-то удавалось пересекаться на миссии, некоторые из них были уже глубоко беременные или носили малышей в в перекинутой через плечо ткани, как она сама очень давно носила своего брата… «Что за напасть? Мир просто издевается!» — раздражение тугой противной нитью оплело сердце, постепенно вызывая в нëм небольшой огонëк гнева — то ли на мир, то ли ситуацию, то ли на саму себя. Нет. Она так точно с ума сойдëт наедине с этой тайной. Эти противные, кусающие, словно зудящие тревоги не дадут покоя и совсем измотают. Итачи даже не заметила, как дошла до привычно скрипнувшей калитки еë дома, и остановилась на пороге, замерев. Какой-то страх, волнение сковали еë сейчас, заставив сердце оглушительно биться где-то в горле, словно она была провинившимся ребëнком, идущим на разговор с родителями, которые прознали про совершëнную пакость. Ей это чувство было незнакомо. Учиха была примерной дочерью всегда, гордостью клана, юным гением... …А сейчас возвращалась домой с внебрачным ребëнком под сердцем от парня, что даже не знал об этом и находился за много километров от неë самой. Глубоко вздохнув, с сотнями тяжких мыслей в голове, куноичи постучала несмело в дверь и принялась ждать, пока ей откроют, устало глядя куда-то в пустоту. — Итачи, я рада, что ты наконец выздоровела. Я бы навещала тебя, но ты же говорила, что не очень этого жалуешь, так что оставалось только за тебя дома волноваться и всë… Проходи в дом скорее, — голос матери звучал будто вдалеке и совсем её трогал девушку. Словно тень, Учиха перешагнула порог дома, где, как назло, собралась вся семья: мама, отец, даже Саске — в другие разы она бы просто молча порадовалась, возможно, чуть улыбнулась, но не сейчас, когда так хочется сохранить в тайне… Своë подвешенное положение. Когда сердце разрывается пополам от противоречивых раздумий, и каждый выбор виделся одинаково тяжëлым и лишь отчасти правильным. — Что-то не то с тобой, — заметила Микото, а Итачи вздрогнула, судорожно кладя руку на живот, что, как ей сегодня показалось, уже начал увеличиваться, хотя, возможно, это были пакости разгорающейся паранойи или иллюзорный плод еë изматывающих тревог, что, тем не менее, вызвало у неë приступ безжалостной и бессильной паники. — С Шисуи что-то не то? Поссорились, может быть? — Нет, — только и выдохнула девушка, поспешно убирая ладонь с живота и пряча от матери глаза. Учиха хотела было уже пройти в свою комнату, как мать взяла еë за руку и потащила обедать. Семейный стол, скромный завтрак, отец, глядящий на неë со смесью какой-то холодной, поверхностной гордости и чего-то ещё, вечно угрюмый Саске, бросающий на неë саркастичные и насмешливые взгляды, уже обеспокоенная, явно почувствовавшая неладное, мать — от всего этого голова шла кругом, ладони потели, и хотелось поскорее сбежать и спрятаться в каком-то укромном местечке; снова быть наедине с собой, ведь общество людей заставляла панических червяков, уверенных в том, что еë тайну непременно все знают или хотя бы о ней догадываются, грызть еë плоть изнутри. — Поздравляю с выздоровлением, Итачи, — произнëс отец, слегка улыбнувшись. — Надеюсь ты и твоя чакра теперь в норме. Сердце девушки пропустило удар. Она на мгновение застыла, поглощëнная разлившимся холодным волнением, стиснувшим еë душу, а потом тихо ответила: «Моя чакра ещё не в порядке». — А доктор тебе уже говорил, когда она восстановиться? Тебе бы желательно в скором времени со мной на задание… Я планировал эту миссию уже очень давно. Никто, кроме тебя не справится лучше, — продолжал Фугаку, не замечая состояния дочери. «Задание… Важная миссия… Что мне ответить, если сейчас я даже себя защитить не могу?» — Учиха стиснула руку в кулак, неестественно ровно, словно с привязанной к спине палкой, сидя. Что отвечать? Как ей быть? Отказаться? А по какой причине? Нужно было срочно что-то придумать, чтобы никто не узнал… Про еë секрет. — Врачи ничего не сказали, — нервно сглотнув, ответила Итачи. — Сказали лишь… Мне нужно время. Косой взгляд Саске, его кривая усмешка, обеспокоенная мать и непонимающий отец — к ней было приковано пристальное, неумолимое внимание. Она чувствовала себя раздетой перед их хищными глазами, стремящимися залезть ей в душу. Время сломалось, мгновения кололи еë, заставляя гадать, сколько она ещё продержится, чтобы не выдать тайну. — Фугаку, ты совсем еë замучал вопросами, она ведь только из больницы вышла, — Микото подвинула ей тарелку с рыбным супом. — Итачи, тебе сейчас нужно отдохнуть. На вот, поешь. Запах рыбы резко заполнил лëгкие, вызывая приступ тошноты. Волнение едва отпустило еë, как миллионы самых разных запахов ударили ей в нос, заставляя ощущать их настолько остро, до головной боли всеобъемлюще, что девушку всю вмиг скрутило, заставив ссутулиться и закрыть нос и рот рукой. «Этого ещё не хватало! — осознание, что она вот-вот раскроется, вызывало крайне смешанную, почти истерическую реакцию. — Чтобы уже начался токсикоз, почему ни днëм позже...?» — Итачи? — Микото обеспокоенно положила руку ей на плечо. Учиха подняла взор, встретившись с крайне колким и холодным взглядом отца, от которого всë внутри дрогнуло. — Мне нехорошо, — бросила она, резко вставая и удаляясь в сторону своей комнаты, подальше от этих взглядов, подальше от этих запахов… Туда, где она наконец будет одна. Почти одна. Итачи остановилась около стены, устало прислонившись виском к стене. Пульс стучал, голова была совершенно свинцовой и неподъëмной, сердце в беспамятстве колотилось, отражая ту панику, что кипела в груди. «Сколько ещё… Я смогу скрывать? Чего жду? Возвращения Шисуи? Быть может, хоть он мне поможет познать, как верно поступить…» — едва удавалось собрать себя, необычно чувствительную и эмоциональную сейчас, чтобы принять какое-то рациональное решение. Низ живота неприятно потянуло, и она устало положила туда руку, уже не в силах обращать внимание на эту боль, преследующую еë в последнее время. — Итачи, что с тобой происходит? — голос матери, раздавшийся где-то сзади, заставил куноичи вздрогнуть. Девушка молчала, не желая ничего отвечать. Итачи уже собралась убрать руки от живота, чтобы не подавать лишнего повода для подозрения, но боль усиливалась, и девушка, почти побеждëнная, смирилась с поражением. — Итачи… Я вижу, что что-то не так. И у меня есть подозрения… Скажи, пожалуйста, ты можешь быть беременна? Нервный смех сорвался с еë губ. Вот так просто. Тело, против еë желаний, отказалось скрывать своë состояние. «Это ужасно… Так глупо провалиться. Как отвратительно не властвовать над собой и своим телом. Как с этим теперь мириться?» — Итачи покачала головой, понимая, что врать абсолютно бесполезно. — Итачи, скажи. Я… Пока ничего не сообщу Фугаку, — Микото обошла еë, чтобы посмотреть в глаза, но куноичи отвернулась. — Ты всё-таки беременна? — Да, я действительно беременна, — вздохнув, бросила девушка, сложив руки на груди. — Да, это правда так. Только оставьте меня и не трогайте! Хотелось просто уйти куда-нибудь отсюда, чтобы только не обсуждать с семьёй тему, с которой она сама ещё не смирилась и абсолютно не знала, что делать. — Что это значит, Итачи? — Слова Фугаку иглами пронзили еë, впиваясь в спину. Всë. Она уничтожена. — Я спросил, что это значит! — глава клана подошёл к ней, крепко схватив за плечи и заставив посмотреть на себя. Сердце отказывало от непереносимого, панического состояния. Она точно вот-вот умрëт. — Фугаку… — вздохнула Микото, попытавшись как-то смягчить состояние супруга, но он еë не услышал. — Что ты хочешь услышать, отец? — собрав свои силы, спросила Итачи. — Как такое вообще могло произойти, Итачи? Чем ты думала в тот момент? Тебе такое будущее уготовано: глава клана, вообще, даже следующий хокаге — а ты что сделала?! — Фугаку отошëл слегка на шаг назад, испепеляя еë взглядом и складывая дрожащие от гнева руки на груди. — Что, неужели ты захотела в расцвет своих сил и способностей окунуться в пелëнки и быт? Тебе имя создавать нужно, клан прославлять, а это… А это… Ни в какие рамки! Моя надежда, моя гордость, у меня было столько планов на тебя, а ты просто всë уничтожила! Было больно слышать всë это. Особенно больно оттого, что отец был абсолютно прав, что она действительно не хотела для себя такой участи, а так просто, из-за их с Шисуи небрежности всë это вышло. На душе было противно и горько, хотелось вылезти из своей кожи и стать кем-то другим. Без всего этого, что с ней происходит в последнее время… Итачи закусила губу, ощущая, как что-то защипало в носу. Вся эта сентиментальность, слабость, боль внизу — она уже устала от этого. Такое состояние вызывало в ней лишь раздражение и гнев на саму себя. — Где Шисуи? От него же ты…? — фыркнул Фугаку, не в силах даже в слух произнести новое положение своей дочери. — Я хочу с ним поговорить по-мужски! — На миссии, — выдохнула Итачи, отведя взгляд. — Узнал о ребëнке и сбежал? — как-то зло, с ехидством усмехнулся Саске, пришедший на шум. Подросток резко повëл плечами, складывая руки на груди. — Смылся на срочную миссию на лет десять? Стоило ожидать… Ещё одно лезвие воткнулось ей в сердце, отдаваясь ядом ещё бóльших сомнений по поводу того, как Шисуи отреагирует на эту непростую новость. — Замолкни! Не дорос ещё, чтобы во взрослые разговоры влезать! — рявкнул на него Фугаку, бросив один-единственный разгневанный взгляд. — Итачи в этом возрасте уже позволялось, — обиженно фыркнул младший Учиха, слегка отворачиваясь и несколько втягивая шею так, что подбородок едва не коснулся ключиц. — У Итачи мозги в этом возрасте были! А ты иди отсюда, пока тебе не влетело, чтобы я тебя не видел! Не до тебя сейчас! Саске, тихо ругаясь себе под нос, и, казалось, превратившись в одну большую колкость, придав себе максимально невозмутимый и гордый вид, побрëл куда-то, должно быть, сам точно не зная, куда. — Я никогда не запрещал вам встречаться, Итачи, — продолжил Фугаку. — Ведь считал, что у вас голова на плечах есть, но сейчас… Шисуи разочаровал меня. Как можно было так опозорить девушку из главной семьи Учиха? Будущую главу клана! Чтобы не замужем, свадьбой ведь даже и не пахнет, а уже обесчестенная и брюхатая более того! Это позор в чистом виде! Да над нами все кланы смеяться будут! Над нами, эти ничтожества! И вообще, быть может, он так себе место будущего главы клана греет, раз тебе ребëнка заделал? Ты об этом не подумала! Не подумала, когда спала с ним?! Итачи казалось, что еë хлещут розгами, покрывая всë тело кровавой росой. Она себя ненавидела в этот момент. Негодная, ненужная, быть может, даже самому Шисуи… Стоило оступиться только раз, как вся их гордость и какое-то тупое, благоговейное обожание сменилось на презрение и гнев. Она сейчас такая слабая, совершенно не может за себя постоять, а ей одной приходится выносить этот шквал негатива, в котором еë топили. Сердце ныло в разорванной груди, а в низу живота неумолимо тянуло, не давая ни на секунду забыть о причине столь обширных изменений в жизни. — Что делать будешь? — холодно спросил глава клана, резко взмахнув руками. — Отвечай давай, раз так решила свою жизнь устраивать! — Я хотела дождаться Шисуи, — Итачи не узнала собственный голос: такой жалкий, слабый и дрожащий. — Шисуи, значит, — саркастично усмехнулся Фугаку. — Давай ещё сейчас Шисуи подождëм, потом ещё чего-то подождëм, пока уже поздно станет что-то делать! Итачи молчала. Хотелось просто, чтобы эта пытка кончилась… — Срок какой? — Седьмая неделя идëт. — Значит так, завтра же ты идëшь записываться на прерывание беременности, либо же живи, где хочешь. Хоть с Шисуи, хоть с кем-то ещё… Мне плевать. Раз такая самостоятельная и глупая, что такие шансы в жизни упускаешь, то, пожалуйста. Делай, что хочешь. Только не в этом доме. Незаменимых людей нет — у меня есть в конце концов наследник. — Фугаку, не нужно так… — предприняла какую-то отчаянную попытку переубедить мужа Микото — Я всë сказал! — отрезал глава клана, разворачиваясь и уходя. Итачи стояла ни жива ни мертва, оставшаяся наедине с болью, что резала и рвала еë изнутри. Микото попыталась что-то сказать ей, но девушка не слышала мать — она молча, словно тень, прошла в свою комнату и пробыла там до самого утра. Ночь прошла совершенно без сна. Итачи всë думала, думала… Как ей теперь быть и что делать. Никогда прежде куноичи не чувствовала себя столь слабой и никому не нужной… Ещё и с ребёнком, что всë так же находился в ней. Было отчаянно и безысходно, хотелось разрыдаться, истерить, бить и рвать себя, расшибить до крови голову и руки, чтобы только чем-то заглушить эту душевную боль, не слышать, как кричит и умоляет еë собственное сердце, которое всë ещё имело глупость жить и чего-то желать. Множество было сомнений, множество терзаний и вариантов, пока всë в конце концов не слилось к одному неизбежному:

Она должна прервать беременность. Так будет лучше.

Что-то промозглое наполнило грудь при этой мысли, отдавшись мурашками в кончиках пальцев. Было как-то тоскливо и горько до слëз. Жуткая, скорбная Луна, тоскливо проникавшая лучами в маленькую тюрьму, могильная тишина в доме, расправленная кровать со сброшенным одеялом, мокрая от слëз и пота подушка... А в центре этого измученная, слабая девушка. Итачи видела себя жалким, беззащитным существом без сил к сопротивлению и жизни. Внутри неë вспыхнула жизнь… Почему именно с ней? Почему Судьба решила дать ребëнка той, что неспособна обрадоваться этому, у которой совершенно другая миссия? «Прости малыш, так будет лучше… Я не буду тебе хорошей матерью», — Итачи слегка поглаживала ноющий живот, глядя в стену совершенно пустым, бесцветным взглядом. Что-то грызло еë внутри от этого решения. Ей было тяжело избавиться от едва зародившейся в ней жизни, но так будет лучше и правильнее. Она не создана для этого. Она не просто девушка — она куноичи. Куноичи, что уготована особая судьба, что не имеет права тратить жизнь на семью и детей, дом… Деревня должна была стать еë семьëй, члены клана — детьми, о которых бы она заботилась, а сердце превратиться в создание исключительно чëрствое к себе и чуткое к другим, бьющееся лишь для чужих, далëких людей, а не для неë самой.

Но еë сердце, за слоем ран и шрамов ещё жило.

И билось для неë и для него.

***

Холодным, промозглым и заиндевелым утром следующего дня в госпиталь Конохи зашла девушка, одетая в длинный плащ с капюшоном, пытавшаяся быть как можно менее заметной, и прошла в регистратуру. — Ваше имя? — спросила доктор, держа ручку наготове. — Учиха Итачи, — тугой болезненный ком стоял в горле, а заледенелые пальцы лихорадочно дрожали. — Что хотите? — Я… Запишите меня на прерывание беременности, — слова давались ей с большим трудом, не хотели слетать с уст и задерживались, прежде чем обречëнно всë-таки появиться на свет. — Вы уверены? «Нет…» — скорбно шептало подсознание, но Учиха его не слушала. — Уверена, я не могу себе этого позволить, — что-то в груди туго скрутило, заболело, медленно разрывая еë на части. — Приходите через неделю, возьмите талончик, — в руку девушки всунули противную бумажку. — Хорошо, — бросила Итачи, уходя из больницы. «Прости малыш, ты выбрал не ту маму», — содрогнувшись, Учиха наклонилась глубоко вперëд, почти сгибаясь пополам и обняв себя поперëк живота. Горячие слëзы обжигали холодные щëки. Плакало сердце, что скоро снова останется совершенно одно.