Пришедший из леса

Faolan — Princess of Persia У них были до безобразия схожие лица, и я с трудом отличал одного Смотрителя от другого: мне следовало хорошенько запомнить их, но, кажется, я намеренно отторгал эту информацию, ведь, запомнив их, пришлось бы признать, что каждый из Смотрителей — человек, а на людей они походили менее всего. Они были одеты в серые одежды, других у нас не было, и всегда носили уродливые ботинки на большой подошве. У них были толстые кожаные ремни и плети, заткнутые за пояс. Ими они наказывали провинившихся: 10 ударов за непослушание, 15 за опоздание, 30 за кражу и далее по списку. На деле же они размахивали ими при любом удобном случае, запугивая нас, не соблюдая собственные правила. Наверное, им нравилось видеть страх в наших глазах, видеть, как мы пытаемся спрятать головы хаотичными взмахами рук; как мы дрожим, скулим и мочим штаны; как мы, корчась и кашляя, клянёмся, что впредь не допустим совершённой ошибки. Да, более всего приносили удовольствие им наши мольбы: «Пожалуйста, хватит!» — и Смотритель расплывался в гнусной улыбке, и божественный свет изливался из его нутра. Они были одинаковыми: одинаково безжалостными, требовательными и нетерпеливыми. Я не запоминал их лиц, но знал всё необходимое: самым вспыльчивым был Смотритель, которого я прозвал Хромым. Я знал, что едва заслышав его шаркающие шаги, необходимо скрыться. Прошмыгнуть в одну из нежилых комнат, затаиться. Больше знать о Хромом и не требовалось. Безусловно, мы обязаны были обращаться к ним со всем уважением, поэтому об этих прозвищах не знал никто. Для всех остальных, полагаю, мистер Кёлер так и оставался мистером Кёлером. Для меня же он так и остался Хромым, безликим безжалостным и жестоким. Лучше было повстречаться с Громким, чем с Хромым. Громкий напоминал мне старую хищную птицу, такую, у которой половина перьев выпала, а клюв отрос настолько, что загнулся. Громкий не умел говорить, поэтому кричал, и жутко расстраивался, когда мы не отвечали ему тем же. Громкому всенепременно нужна была жертва, чтобы довести её до отчаяния и хрипоты, поэтому он постоянно оглядывался, выискивая одиночек. При наружной щуплости рука его была тяжела. Не тяжелее ног, конечно, но достаточно тяжёлая, чтобы двумя ударами плети рассечь кожу до самого мяса, в лучшем случае, в худшем — до кости. Я опознавал каждого из них безошибочно и заблаговременно: Громкий не терпел потупленных взглядов и робости, Хромой не выносил непослушания и был весьма изощрён в своих наказаниях; Розовощёкий — вспыльчив настолько же, насколько и отходчив, поэтому иногда его можно было задобрить до того, как он потянется к плети. Книжник не терпел разговоров и лишних слов, отвечать ему следовало кратко, без задержек и промедлений. Главный ненавидел всех. Мы жили в общей комнате, но предпочитали думать, что живём по парам. Мой напарник был младше, худее, слабее. Слабым здесь доставалось больше всего, впрочем, сильными нам быть не позволяли. Нас кормили скудно: безвкусной кашей на завтрак, — приходилось заталкивать её в глотку и глотать как можно скорее, чтобы не позволить ей выскочить обратно — днём — жижей, которую Смотрители называли супом. Состояла она преимущественно из овощей и чего-то, напоминающего кашу, только из картошки. Всегда не свежей. Всегда не вкусной. Ужин был и того противнее. Наказанных часто лишали приёмов пищи: если проступок был тяжёлым, то в столовой их не наблюдалось по несколько дней. Держа в руках кусок чёрствого хлеба, я размышлял о том, каким запахом он обладал, когда был свеж. Наверное, помимо прочего он был мягким: я попробовал сжать его, но хлеб ответил мне холодом и жёсткостью. Другого я и не ожидал. Товарищ дал мне тумака, чтобы я не разглядывал хлеб: мог нарваться на выговор. Тратить время впустую нам было нельзя. Я попробовал хлеб на зуб: он протяжно захрустел… или это были мои зубы, я не стал разбираться и привычным движением опустил его в суп. В едва тёплый суп, в надежде, что он хоть немного размягчит ломоть. Проделывая это, я осторожно, не желая быть замеченным, посмотрел на товарищей, таких же детей, как и я, сидящих за длинными столами, друг напротив друга. Все они как один поглощали обед. Не ели — поглощали. Многие из них были утомлены тяжёлым физическим трудом: у нас было много обязанностей, многие из которых были едва ли по силам недоедавшим детям, хотя это никого не беспокоило. Кроме, разумеется, нас, но мы не привыкли жаловаться друг другу, потому что это стало бы проявлением слабости. Слабыми нам нельзя было быть. Лишь по ночам, мучаясь бессонницей, я слышал, как мои соседи стонут во сне, а некоторые, такие же, как и я, вглядываются в темноту, надеясь, что боль, сковывающая всё тело разом, пройдёт к утру. Боль не проходила никогда. Даже сидя за столом, я чувствовал её: чувствовал, как деревянная скамейка врезается в кости, на которых я и сидел, как рука, держащая ложку, замирает, словно застревает, когда я пытаюсь поднести её ко рту. Приходилось наклоняться к столу. Наклоняться тоже было больно: в спину будто вогнали сотню игл, и при каждом движении одна из них смещалась, а за ней смещались и остальные. Я стиснул зубы. Грустно улыбнулся. В конце концов, мне было чему улыбаться: мне удавалось избегать наказания вторую неделю, и старые шрамы, ссадины и прочие отметины уже начали сходить.