Пришедший из леса

Lebanon Hanover — Come Kali Come — Вы должны быть благодарны! — кричали Смотрители в один голос. Иногда казалось, что сами стены этого убогого места вторили им. Я не знал точно, почему мы оказывались здесь: ходили слухи, что все мы — дети особо опасных преступников или сами совершали ужасные злодеяния. Я видел в нас несчастных, забитых и всеми забытых зверьков, которых бросают, едва они рождаются. Полагаю, на нас лежала печать. Не знаю, откуда эта печать бралась и по какому принципу были выбраны именно мы, но я ощущал, что эта печать больше похожа на клеймо, какими клеймят убийц, воров, насильников «и прочее, вам подобное отродье». Некоторые ребята попадали к нам совсем ещё крохами, уж не знаю, какие тяжкие грехи они успевали совершить к пяти годам жизни. На этот счёт у меня имелась теория, заключавшаяся в том, что единственное их преступление заключалось в факте их существования: у всех у нас были родители, даже если мы не помнили их или не хотели помнить: возможно, среди нас были потомки графов, может, даже королей — толку от этого не было, судили нас и за проступки родителей, существующие и несуществующие. Безусловно, появлялись и мальчики, которые были старше даже меня, и среди них действительно встречались отпетые мошенники и душегубы. Их жуткий нрав Лагерь, так мы называли место нашего пребывания, отказываясь признавать обитель страха и боли домом, корректировал быстро; через некоторое время единственной их мечтой становился сон. Мы все им грезили. Проспать долгих пять часов или шесть, если повезёт. Коллективные мечты сближали, но не всегда. Некоторые Бешеные Псы, так я называл подростков-преступников, попадающих к нам (мне хотелось бы выдумать прозвище пооригинальней, но всякий раз, когда я думал о них, это было первое, что приходило на ум), обращались в Обиженных: им не хватало сил пережить здешние правила и устои, и они направляли агрессию на нас. Их быстро оставили на место ночными побоями, и понятливые мотали на ус и больше не лезли попусту в драки, нося свои обиды как тяжкое бремя, рыдая в подушку ночами; иные же, тупоголовые, нарывались на неприятности и дальше, — их били с особой ожесточённостью. К жестокости многие из нас были приучены давно и крепко, поэтому мы умело обращались с ней. Если же до тупоголовых не доходило и в последующие разы: кто-нибудь пробирался к их постели и душил. Наутро мы имели бледный окоченевший труп. Мы оставляли тело. Зачинщики и драчуны не нужны были нам: своё мы получали от Смотрителей. Трупы приносили нам беды: из-за того, что никто не хотел выдавать имена убийц. Тогда страдали мы также коллективно. Страдания эти, надо признать, наносили нам огромный ущерб, зато у остальных Бешеных Псов отпадало всякое желание ввязываться в драки, агрессировать и выводить нас из себя. Лагерь воспитывал сурово. Так же, как для нас было загадкой, почему нас привозили сюда, загадкой оставалось и то, куда отправляли повзрослевших ребят. По обыкновению их отводили на личные беседы, и кто-то из Смотрителей в течение нескольких минут объяснял им варианты развития событий. Поговаривали, будто некоторых отправляли в армию, кого-то — в угольные шахты. На большее мы были неспособны, лишь на слепое следование приказам. Нам был понятен физический труд, убийства, не более того. Ходили слухи, что один из наших устроился кочегаром на судёнышко в столице, что в его обязанности входило подбрасывать уголь. Я был совсем маленьким, когда ночью все собрались вокруг повзрослевшего Керта, который рассказывал об устройстве пароходов. Я засыпал тогда, поэтому плохо помнил его рассказ. Он мечтал был полицейским, «не давать в обиду честных граждан, вершить справедливость и наказывать преступников». Все мы знали, что этим мечтам не суждено сбыться. Я задумался о своих мечтах. Ночь благоприятствовала подобным размышлениям, и я, лёжа на верхней койке, уставился в потолок, покрытый узором из трещин. В голове стало пусто. Я поёрзал, сложил руки на груди, прищурился, надеясь, что тьма и тишина подскажут мне нечто большее, чем ничего. Мечты не приходили мне в голову. «Ну, — размышлял я, пытаясь выдавить из себя хотя бы одну жалкую мечту, — я бы хотел курить». Я улыбнулся своей обретённой мечте и закрыл глаза: воображение рисовало причудливые картины повзрослевшего меня, сидящего за столом в каком-то питейном месте, где приглушённо играли чудные мелодии и женщины сидели за крохотными столами напротив мужчин. Одни пары непрестанно шептались. В моих мечтах девушки всегда отводили взгляды, а мужчины тянулись к их рукам, ожидая, когда девушки положат свои изящные кисти сверху. Я представлял, как передо мной сидела бы компания друзей, смеющихся громко, нарушая атмосферу. Я бы не злился на них: радость есть радость, нельзя прерывать смеющегося человека, ибо он наполнен в этот момент радостью, любовью к жизни, к своей жизни. Жизнь я любить не умел, только выживать. И в моих мечтах в руках у меня была трубка, изогнутая, как кость древнего существа. Я вдыхал, и дым обжигал рот изнутри. И когда мне хотелось кашлять, я выпускал дым, и он вился зигзагами, стремясь сбежать от меня. Я мечтал о трубке, дыме и счастливых людях вокруг, не ведая о счастье ровным счётом ни-че-го. После я фантазировал о костюме, сшитом на заказ: он непременно должен был состоять из шикарных брюк, белоснежной рубашки, пиджака и ботинок, начищенных до такого блеска, что свет хрустальной люстры отражался бы в них. Я никогда не видел ничего подобного, но почему-то был уверен, что такая одежда существует и что она мне пойдёт. А ещё я мечтал о прекрасной девушке, которая всенепременно бы оказалась в уголке, в самом тёмном углу, окружённая флёром загадочности и какого-то редчайшего ощущения, которое называли вдохновением; такое бывает, когда стоишь на ветру осенним днём, листва на деревьях шумит, какие-то листья обрываются и скользят по воздуху вдаль, когда из-за пелены серых облаков выглядывает солнце, и его луч светит прямо в глаза, ослепляя, попутно опаляя кроны, раскрашивая их в безумные яркие цвета. Я мечтал подойти к этой девушке и завести с ней светскую беседу о чём-то простом и понятном всем, всем, кто рос, не зная рабского угнетения и бесконечной боли, если такие люди вообще существовали. Я верил, что они существуют. Я хотел верить. Сон окутывал меня.