Пришедший из леса

Craig Wedren — Looked up to you Иногда мне казалось, будто Хаган и впрямь спал, однако же его состояние едва ли можно было назвать настоящим сном: он безостановочно бормотал бессвязные слова, попеременно бредя и грезя, всхлипывал, стонал, дёргался, после чего терял сознание, проваливаясь в небытие. Всё это время я был рядом, поддерживал огонь горящим. Поначалу я боялся отходить от него, ставшего до невыносимого тонким и хрупким. Я боялся: стоит мне уснуть на мгновение, как жизнь, тлеющая в нём, потухнет насовсем. Немного позже осознание того, что мне всё же следует раздобыть воды, листьев и веток, чего-нибудь съестного, чтобы помочь ему выкарабкаться из агонии, в которую он вверг себя, защищая меня, пришло ко мне. Вспоминая, как это делал Хаган, я соорудил подобие матраса из мха и листьев, наломал крепких веток, чтобы создать для него нечто, отдалённо напоминающее треугольную крышу, вырыл яму для костра, обложил её камнями — их было найти сложнее даже, чем воду. Шалаш получился скромным, поэтому сам я мог лишь сидеть на корточках рядом с Хаганом, нанося ему самодельную мазь из растений. Раны его затягивались, но, кажется, он заболел, вопреки моим стараниям, потому как, не приходя в сознание дольше, чем на пару кратких мгновений, начал кашлять. Я смачивал его губы тёплой водой, старался как можно аккуратнее вливать ему в рот бульон, придерживая голову. Охота давалась мне с трудом, и приходилось тратить слишком много времени на поимку птицы или зверька, но сложнее было справиться с освежеванием. В Лагере этим занимались мои товарищи, а я отворачивался, зная, что, если увижу этот беспощадный процесс, меня вырвет. Так и произошло, когда я первый раз трясущимися руками взялся за отделение шкуры зайца от его туши. Всякий раз, занимаясь этим, я напоминал себе, что сейчас не время для слабости, ведь жизнь Хагана зависела лишь от моих действий, от моей решительности, ловкости — от меня. Это придавало мне сил, хотя по ночам мне являлись все эти зверьки, угрожающе клацая зубами, обращавшимися клыками. Зайцы становились монстрами, крохотные птички — драконами, даже белки, которых я не мог поймать — гигантскими медведями с пушистыми хвостами, покрывающимися ядовитыми шипами. — Фалко? — посреди дождливой ночи спросил однажды Хаган тихо, слабо. Я очнулся от полудрёмы, подползая к нему. — Я здесь! — зрачки Хагана дребезжали, будто бы он не знал, как удержать их в статичном положении, взгляд его блуждал. — Ты спасся! — пролепетал он и попытался улыбнуться. — Да, — ответил я, прикладывая руку по лбу: жар немного спал, хотя и не ушёл окончательно. — Хочешь пить? Есть? — блаженная улыбка легла на губы Хагана, и моё сердце, кажется, выросло до размеров валуна, готового раздробить рёбра. От боли заскрежетало, заскрипело внутри. Я воткнул отросшие ногти в ладонь, надеясь, что физическая боль сменит ту, которую я не мог вынести при виде брата, впавшего в полоумное детство. Шкуры животных пригодились мне: тщательно вымыв их, я оборачивал их вокруг ледяных ступней Хагана, клал на грудь в надежде, что они согреют его. Одежду с трупов, которые я похоронил неподалёку, закопав под землю, я также надел на Хагана, не волнуясь о том, что в ней могли завестись назойливые жучки: ему нужно было тепло, и я по крупицам собирал его отовсюду. Он не понимал меня, но его руки замёрзли, поэтому я взял его за запястье, бледное и костлявое, и спрятал руку в коконе из тканей и шкур. Он замурлыкал, закрутил головой, как мне почудилось, от наслаждения, от ощущения тепла, коснувшегося его конечности. — Хаган? — надо было понять, в каком именно состоянии он находится и чем я могу помочь ему. Он открыл глаза, посмотрел на меня и снова закрыл их, глубоко вдыхая. Вдох его отозвался хрипами. На следующее утро, когда я принёс воды, он лежал с открытыми глазами, пытаясь пошевелить ногами. Мышцы его онемели, поэтому всякая попытка отзывалась болью. — Фалко? — удивлённо спросил он, увидев моё лицо, будто бы впервые за вечность. — Что ты…? — осознание пришло к нему не сразу. — Ты вернулся? — я улыбнулся ему: мой брат выжил, несмотря на чудовищное количество ран, глубоких и поверхностных, несмотря на переломы, лихорадку, истощение — он выжил. — Так поступают друзья, — заверил я его, присаживаясь подле. — Так поступают братья, — он закашлял. — Твой котелок очень пригодился! Не знал, что он может быть так полезен, — от радости затрещал я. Хаган нахмурился, разглядывая место, в котором оказался. Нечто терзало его понемногу отходящий от воспаления разум, слова вертелись на языке, и я краем глаза замечал, скольких усилий стоит ему собрать их в фразу. — Почему ты не ушёл? — наконец спросил он, в самом деле не понимая, зачем я остался с ним, оберечённым на верную смерть. — И чем… — он принюхался к своему плечу, — так воняет?! — я засмеялся: мои лекарские способности не были так высоки, как его, но я знал, какие растения надо смешивать, толочь и вываривать для предотвращения заражения крови. Хаган, вероятно, понял это, заглянув под одежды. — Я уже говорил тебе, почему вернулся, помнишь? — он нахмурился ещё сильнее. — Ты пришёл за мной, а я — за тобой, потому что так поступают братья, — он смотрел на меня так, будто не верил ни единому слову, будто пытался проснуться, не понимая, как это может быть реальностью. — Ты не спишь, — я ущипнул его за неповреждённую руку. — И не уснёшь, пока не поешь, — он попытался заглянуть в котёл, но рана на спине заныла, отчего Хаган зашипел и лёг. — Дерьмо! — выругался он, понимая, что я буду кормить его с рук. Он выглядел как надувшийся птенец после купания, а ворчал похуже старого Смотрителя. Теперь Смотрители в прошлом — подумал я, а впереди… Я оглянулся, из шалаша открывался вид на сосны, купающихся в последних лучах осеннего солнца. Впереди зима, — улыбаться было нечему, однако я улыбнулся этой мысли тоже. Хаган, всё ещё недовольный тем, что сам не может поесть, окликнул меня, требуя добавки. — У меня есть брат, — мечтательно сказал я, Хаган медленно кивнул. — Умирающий с голода! — я протянул ему небольшой кусок мяса. Он зачавкал в действительности как ребёнок, и я едва успел подавить смешок, рвущийся наружу. Хаган метнул в меня не взгляд, а острую стрелу, чувствуя себя одновременно и злым до неприличия (злость придавала ему сил), и беспомощным (виной тому стала слюна, стекающая по подбородку). Я пришёл на помощь, по-отечески вытерев рукавом его челюсти. Замерев на мгновение над его хмурым лицом, я пропал в потоке мыслей о будущем и настоящем, Хаган, уличив момент, криво усмехнулся, почти оскалился. — О девочках будешь думать потом, сейчас, — он нехотя открыл рот, — еды, — пробубнил Хаган. И всё-таки я был счастлив его неугомонному ворчанию: всё лучше, чем измождённое подобие человека, каким он был ещё пару дней назад. — Эй, Фалко, — сладко причмокивая, позвал меня Хаган. — Спасибо, — я улыбнулся и выполз из шалаша: следовало раздобыть хвороста для костра, пока не стало слишком темно. Осень хлынула на меня всей своей древней мощью, и я рассмеялся и расплакался одновременно.