Пришедший из леса

Yasuharu Takanashi — Loneliness Холод. Ночное небо. Дрожь. Холод. Ночное небо. Дрожь. Холод. Он лежал на мёрзлой земле, нагой, покрытый ранами, хрупкий. Он лежал, как младенцы лежат в утробе матери, не умея толком двигаться. Он лежал, будто труп, не имея сил пошевелить хотя бы пальцем. Его трясло от холода и боли. Его мир замыкался теперь на растерзанной плоти и проклятом холоде. Зубы, словно капли, тарабанящие по крыше, отбивали дробь, и он не способен был контролировать это. Конечности сводило яркими вспышками боли, и судороги время от времени охватывали их. Хаган дышал мелко, будто бы робко. Хаган дышал часто, вдыхая достаточно воздуха, чтобы это не отозвалось ударом молнии где-то в груди. Картинка перед глазами плыла, сколько бы он ни заставлял себя сфокусироваться: «Что это?» — подумал Хаган: блёклый лунный луч высветил безлистные сухие ветви, раскрытые над ним. «Почти как мёртвые» — промелькнуло в его сознании. Он моргнул. Во тьме, лишь на миг вставшей перед глазами, всплыли очертания Лагеря, камер, где он был заключён после побега. «Не закрывай глаза!» — напомнил он себе, «не закрывай глаза!», и снова моргнул: шприцы, уколы, крики, голоса, смешивающиеся в шум. Смотрители, поймав его, вводили в его тело десятки ненавистных игл, каждый раз используя невообразимые вещества: одни притупляли ощущения, другие — обостряли. В одних были сыворотки от болезней, в других — сами болезни. Они ставили опыты над ним, как и над всеми, кто достигал зрелости в стенах Лагеря. Они использовали их как подопытных. Они использовали их, думая о людях, о детях, как о каком-то материале. Сотни подростков полегли в этих сырых камерах, не выдержав проводимых над ними экспериментов, но Хаган, Хаган выдержал всё. Хаган стал идеальным материалом, из которого Смотрители своими руками вылепили монстра. Хаган открыл глаза, держал их раскрытыми, пока они не начали болеть от сухости и холода. Он не мог различить боль и холод, они сливались в одно острое ощущение ада, разверзшегося внутри него самого. Гены зверя, мутированные гены, подсаженные ему, прижились не сразу: поначалу обращение происходило толчками, будто бы инородное нечто стремилось вырваться из человеческой оболочки, будто бы это нечто обладало своей волей и желало разорвать Хагана. Сознание в такие моменты мутилось от боли, и единственное, что он мог, скованный и распятый в подземелье, в камере, ставшей пыточной для него, кричать, срывая голос. Кричать от агонии, распиравшей его. Первые обращения были частичными, но уже тогда Смотрители поняли, что он будет идеальным монстром, идеальным оружием для убийств, идеальным недочеловеком. Они планировали навсегда пленить его в форме зверя, сохранившего человеческий рассудок. Они планировали запугать его, но Хаган… Хаган нашёл равновесие с этим демоном, кровожадной тварью. Он приручал её, когда они запирали его, оставляя наедине с каменными стенами. Хаган научился быть зверем, и звериный облик дал ему силу, способную разрушать, способную защищать, способную подарить свободу. Так он её и использовал: он бежал зверем, он убивал зверем, он спасался зверем. И не желал ничего рассказывать брату, в попытках оградить его от ещё одного витка истории, обязанного быть очередным кошмаром. «Ветви… На них могли бы появиться листья… Зелёный… Цвет жизни.» — он чувствовал, как последние крохи сил покидают его, освобождая место новому холоду и новой боли, позволяя этому выжигающему пламени поглощать его. «Жизнь…» — мысли его замедлились. Он не нуждался в жизни, а если и нуждался, то забыл почему, к тому же он слишком устал, чтобы бороться, цепляться за неё. Хаган скрывался несколько лет, преследуемый охотниками, различавшими звериные следы, видевшие наживу. Хаган только и делал, что убегал, не зная друзей — лишь врагов. «Жизнь…» — почему-то именно это слово прицепилось к нему как надоедливый репейник. Что ему дала эта жизнь? Для чего он жил? Мгновение. Он различил в агонии едва заметный и слабый удар сердца. Один, второй, третий. «Сердце» — вспомнил Хаган. «Фалко!» Нутро его затрепетало, едва он назвал это имя. «Мой младший брат!» Он вспомнил, зачем он жил, о чём он думал, проведя бессчётное количество времени, будучи пленником Смотрителей, будучи полузверем, подавшимся в бега, залечивающим раны собственной слюной. «Фалко…» — уголки его губ задрожали, так и не сумев сложиться в улыбку. «Он спасся!» — Хаган позаботился об этом, убив всех преследователей брата: теперь их бездыханные трупы лежали подле него. Он не мог позволить, чтобы с его маленьким братом случилось то же, что и с ним. «Хотя бы это.» Грудь сдавило позывом кровавого кашля, но даже на это сил не хватало, и кровь застряла в его горле, затрудняя дыхание. Мир стал синеть, желтеть, переливаться красками. «Ты не забудешь меня, Фалко? Теперь ты не забудешь меня, брат?» Он снова моргнул, хоть ранее и обещал себе этого не делать: теперь он знал, зачем вытерпел все мыслимые и немыслимые мучения, которые никто, кроме него, не вынес, и вспомнив это, осознав, что брат его спасён, ему не было нужды сопротивляться смерти. Хаган лежал на земле, напитавшейся кровью его врагов. Один. Одинокий в своей боли, одинокий в пережитом. И некому было похоронить его тело, некому было убрать прядь, упавшую на лоб, некому укрыть мертвецки ледяное тело. Хаган делал последние вдохи, не зная, за каким именно последует вечная тьма. Взор из-под полуприкрытых век его застывал, мысли становились тяжёлыми, — мрак подступал. Мрак не страшил его. «Спасся», — этого было достаточно. Мысли не беспокоили его, в душе настало умиротворение. Чьи-то руки мягко подхватили его голову, на лоб упали слёзы. На шею и грудь полилось что-то теплое, — ощущение было приятным. Очертания перевёрнутого лица показались перед ним: «Если вечная тьма приходит после очертаний Фалко, — большего я просить не смею», очертания обратились расплывающейся тенью. — Ты пришёл за мной, а я пришёл за тобой, — холодные пальцы убрали прядь со лба. Пламя разгорелось.