Серые лица

На следующий день встреча с Шарлин состоялась снова. А потом — ещё раз. Юноша сам не заметил, как ежедневные прогулки в компании леди стали для него таким же обыденным ритуалом, каким были ранее одиночные. Потребность во встречах возрастала и всё сильнее ощущалась как необходимость, без которой день не считался бы благополучным. Ничто кроме них больше не дарило прежнее чувство отдушины, а одиночество в те дни, когда леди не удавалось прийти вовремя, напротив — вызывало страх и непринятие. Однажды он столкнулся со странностью: один из коллег по работе, старина Уолли Нэнси, с которым Уилфред чаще всего перекликался по делу, отправил письмо, где предложил присоединиться к общему празднованию наступающего Дня Благодарения. Это, исходя из написанного, поддержали остальные знакомые. Они желали видеть его в своей компании, в то время как мужчина едва ли мог вспомнить их имена. Тогда прозрение захватило его — а точно ли он прав? Когда он последний раз общался с ними, неужели только вчера? Да, быть такого не может, но он ясно помнил, как день назад весело переговаривался сперва с Уолли, затем — с поставщиком по имени Сэмюэль. Совершенно точно, а потом вел беседу с другим рабочим, которого звали Берни, когда шел на обеденный перерыв. Накануне ухода он также поговорил с мойщиком: в редких случаях обращения к нему Уилфред был формален — мистер Гибсон, ровно как и тот к нему — мистер Ноттервейн. Но сейчас он вспомнил, что его звали Адам. Так что же так изменилось за это время, и почему теперь, когда он достиг желаемой вершины, неудовлетворенность по-прежнему не покидает его? Ответ был прост: теперь в его жизни появилась Шарлин. Поэтому, утром 19 ноября, Уолли получил ответное письмо с отказом. Шарлин стала центральной фигурой не только его жизни, но и сновидений, ведь именно благодаря ей, в чем можно было не сомневаться, они наполнились таким причудливым разнообразием. Поначалу он видел уже знакомые полотна уличных танцев, а иногда — театра, с повторением сперва одной, а затем других пьес, но позднее среди них плотно укрепилось и другое представленное искусство, созданное трудами его трепещущего сознания. Так, однажды он стал наблюдателем циркового представления, сидя вместе с леди в первых рядах. По арене носились животные в ярких тканях; акробаты исполняли свои трюки, головокружительно переворачиваясь и изгибаясь подобно змеям; фокусники вытаскивали предметы из пустой шляпы. Один из таких аккуратно извлёк маленький букетик цветов и бросил его прямо в сторону зрителей — тогда Уилл поймал его, после чего с улыбкой вручил Шарлин. В другой раз воображение перенесло его на площадь, чем-то напоминающую уже знакомое танцевальное поле, только периметром шире. В центре располагался узнаваемый фонтан с античной статуей. Кареты с лошадьми благородных пород разъезжали повсюду, то появляясь из-за домов, то снова скрываясь за ними по узким дорожкам. Обыденно пара сперва прогуливалась вдоль площади, а затем садилась в карету и направлялась в город, посвящая время любованию его архитектурой. Танцы и прогулки, цирковые представления, мастерски отыгранные пьесы — всё, что видел Уилфред, вовлекало его на каком-то ином, вожделенном уровне. Иногда Шарлин виделась ему в других нарядах, иногда некоторые декорации отсутствовали, а вместо них, бывало, появлялись новые. Всё это лишь подчеркивало отличительность снов и оставляло положительные впечатления при пробуждении. Но было и что-то ещё, что не давало мужчине покоя. Последние недели его преследовала навязчивая тревога. Уилфред не мог сказать точно, с какого момента она появилась и когда успела так возрасти, но мог описать. Есть разные состояния, окутывающие человека при данном недуге; Уилфред же подвергся тому, что обыденно называлось паранойей. Выражалось это в вечных убеждениях пристальной слежки. В момент пробуждения видения, сопутствующие человеку в полудрёме, когда сознание адаптируется недостаточно, становились чересчур продолжительными. Он поднимал голову, а перед глазами было её лицо. Он вставал с кровати, но до сих пор чувствовал легкое касание плеча или приятную усталость мышц. Глядел в зеркало в дальнем углу и видел, как призрачная фигура стоит там, хитро ухмыляясь. Кроме тревоги подступила и слабость столь же внезапной силы, что Уилфред не находил этому ни единого объяснения. Порой она, сливаясь с видениями, делала его беспомощным до такой степени, что ему думалось, что он охвачен какой-то ужасной болезнью. Сперва утомляемость не доставляла сильных неудобств, лишь немного сказывалась на его продуктивности в работе. Но затем невидимые цепи, сброшенные по чьему-то велению, принялись затягиваться. Медленным ходом самые привычные действия давались ему с трудом, доводя его до такой измотанности, что юноше едва хватало сил подняться с постели. Только работа, а впоследствии и встречи, являлись его стимулом. Но, несмотря на это, Уилфред не беспокоился. Он счёл это реакцией на неявные раздражители. Его беспокоили только видения. — Да, они преследуют меня всё чаще. — рассказывал он позднее, когда встретился с леди в выходной. В этот раз они пришли к набережной ближе к вечеру и теперь вместе сидели под закатным солнцем. — Не знаю, что вдруг случилось, но из-за этого состояния спится мне всё хуже. Бывает, я просыпаюсь и тяжело дышу, а сердце сбивается так, словно вот-вот произойдет что-то непредвиденно плохое. Но… ох, вы, должно быть, считаете, что я надумываю. Не беспокойтесь, похоже, я слишком перерабатываю. Обещаю, что это никак не скажется на наших встречах. Уилфред скрестил руки замком, беспокойно уложив их на коленях. В его тоне прослеживалась опасливая подозрительность. Он сам не понимал, зачем сделал это — только что разгласил ей тайну настолько личную, какую не осмелился бы высказать никому. Нет человека, которому следовало бы знать о его паранойе не только из тактичных соображений, но и из соображений своего достоинства. Вдруг он совершает ошибку, способную оттолкнуть единственную, кому доверился? Рука в белой перчатке мягко опустилась ему на плечо. И снова это пугающее ощущение — мимолетный крошечный удар током — пропавшее, едва ли успев появиться. Шарлин, как и всегда, понимающе внимала его словам. В ответ она заговорила нежно и успокаивающе, подобно комку спутанных нитей перебирая каждую его мысль. Все запрятанные беспокойства были угаданы и объяснены без доли предвзятости, и поразился Уилфред не только этому, но и глубокой чуткости, которая прежде не встречалась ему никогда. Складывалось так, будто Шарлин понимала его опыт лучше его самого и могла с крайней проницательностью угадать, что он так желал услышать в этот момент. Именно тогда юноша почувствовал, как что-то раскрылось внутри. Глубоко запрятанные струны его сердца нащупал смычок, заиграв сладостную мелодию, отчего оно заколотилось до такой степени, что чувство сдавленности прильнуло к горлу. Пальцы на скамье застучали, глаза, некогда бегающие по сторонам, упрямо заморгали, вот-вот готовые взмокнуть. Неужели — произнеслось где-то в душе, — неужели он в действительности заслуживает немного счастья, и это — то самое счастье, которого ему так не хватало? — Ох, дорогая, моя дорогая... Вы не представляете, как я рад вашему присутствию в своей скромной жизни и как благодарен вам. Не стану я больше скрывать тех чувств, что так ценны мне. Прошу вас, знайте: я люблю вас, люблю больше всего на свете. Лицо Шарлин на миг застыло, не выражая ничего. Затем на нём выскочила улыбка, но не приятная, а какая-то дикая, звериная. Она появилась так резко, что девушка поспешила прикрыть рот рукой, имитируя смущение. Похоже, впервые за долгое время что-то настолько сильно впечатлило ее, что Шарлин, сама того не ожидая, испугалась. Но стоило немного подождать, и она повернулась с выражением истинного удовлетворения. На лице заиграла легкая усмешка, а в глазах — пляшущий огонёк, тут же погасший, стоило ей отвернуться в сторону речной глади. «И я вас тоже, дорогой. И я вас тоже.» Солнце почти приблизилось к горизонту. В насыщенных алых переливах волосы Шарлин вновь пылающе засверкали. В этот прекрасный вечер Уилфреду подумалось: сегодня он точно увидит новый замечательный сон. И он ждал его с нетерпением. До тех пор, пока ночью у него не случился первый приступ удушья. Толпа людей гналась за Уиллом, в беспамятстве протягивая к нему тощие руки. Их серые лица не запоминались, однако все они выражали одну и ту же эмоцию, и то было глубокое отчаяние вперемешку с жаждой, подхваченное рыданиями. Они выли, захлёбываясь в собственных слезах, и стремление толпы будто бы твердило, что если несчастным удастся догнать Уилла, то он непременно станет таким же. Не было для него более ужасающей судьбы, чем облачиться в костлявую, безжизненную, мучительную оболочку, едва ли подающую признаки разумности, какой представала сейчас масса, преследующая его. Краем глаза Уилл заметил, что его окружают увядшие цветы, лепестками спадающие под ноги. Из этого следовало — он был в саду, и миновал его от фонтана в том самом месте, где впервые встретил Шарлин, когда, незадолго до знакомства, его поразило резкое желание уйти. С каждым шагом вой позади нарастал, превращаясь в подобие животного рева. Уилл почти добрался до входных ворот, когда руки вот-вот были готовы коснуться его пиджака, но вдруг всё разрушилось прямо на глазах, и в один миг не осталось ни обезумевших людей, ни сада. Только размытая фигура, стоящая вдали посреди непроглядной тьмы и будто источающая слабое свечение, глядела на него. Знакомая, с белыми перчатками... Остаточный рёв перешёл в болезненные всхрипы, когда Уилфред раскрыл глаза в кошмарном осознании: он не мог дышать. Руки тут же схватились за горло, сдавленное изнутри с такой силой, словно кто-то крепко держал его за шею, а подушка стала напоминать каменную глыбу. В момент, когда человеческая жизнь тонко балансирует на грани со смертью, сохраняясь где-то посередине и подвергаясь риску вот-вот упасть в пропасть, самые затаённые мысли, желанные или нет, всплывают наружу и проносятся перед глазами. За долгие секунды беспощадных мучений человек успел пожалеть обо всем: и о том, что он недостаточно богат для прислуги, что могла бы его спасти, и об отказе на празднество, и об ужасной судьбе больше никогда не встретить самого близкого ему человека. Удушье продолжалось, пока юноша наконец не вскочил с кровати — стоило ему это сделать, как воздух вновь забороздил по легким, словно невидимый заводной ключ привел орган в действие. Уилфред отдышался, вытер пот со лба, затем внимательно ощупал шею. Больше ничего не произошло. Загадочный приступ, возникший без ведомых причин, улетучился. «Его щеки были впалыми, а веки синими. Я замечал, как трясутся его руки и в какой постоянной усталости он пребывает...»