Серые лица

Сегодня Уолли обратился к нему со странной просьбой. Он опасливо подошел, словно остерегался чего-то, и заговорил издалека: — Здравствуйте, сэр. Я заметил, что вам в последнее время ужасно нездоровится. Взгляните на это сами: вы стали крайне утомляемы из-за проблем со сном и сильно исхудали. Привычные задачи даются вам с трудом, и недавно вас даже спохватил обморок. Мы сердечно беспокоимся о вас. Возможно, вам следует посетить доктора и взять выходные? Отвлёкшись от работы, Уилфред посмотрел на него, как на умалишённого. Затем рассерженно опустил брови. Уолли. Старина Уолли. Уж он-то был тем, кто встревал туда, куда не просят. Да, Уилфред вспомнил и это — уж он-то был чертовски доставучим. — Нет, сэр, вы неправы. Проблемы со сном — дело временное. Я совершенно здоров и не нуждаюсь в докторе. Я бы не смог встречаться с ней, если бы было иначе. — Да, да. И всё же, я прошу вас прислушаться. Я знаю, как вам дороги эти встречи. Но подумайте о том, что вы можете лишиться их в гораздо большей степени, если вам станет хуже... В глазах Уолли виделось глубокое сочувствие. «Что же творится с его бедным, несчастным разумом?» — именно это Уилфред прочел, прежде чем ударить кулаком по столу. Звук, однако, едва ли напомнил удар из-за того, какой слабой стала его рука. — Не вашего ума дело. Прошу вас не затрагивать то, что вас не касается. — Сэр, но если... — Повторяю, не вашего ума дело. — он акцентировался на каждом слове, процеживая его с особым усердием. — А теперь я настоятельно попрошу вас не мешать мне. Уолли переглянулся с остальными коллегами, затем пожал плечами и помотал головой. Уилфред слышал, как они горько перешептывались о чём-то, но не мог разобрать слов. Он вернулся к работе. В следующий раз разговор предстоял ему уже с начальником. Бывает так, что уязвимость разума, наряду с цикличностью его состояний, становится предметом, крайне истощающим человеческое восприятие. Незаметно для себя ежесекундно трудящийся механизм отклоняется от работы, сбитый с толку поломкой, которую он не в силах обнаружить самостоятельно. Подвергаясь чему-то извне, он отказывается от потребностей, вложенных в него с самого начала, а иногда наоборот — слишком сильно им уподобляется, очерняет, делает невыносимыми. С тех пор, как Уилфреда Ноттервейна настиг первый кошмар, количество последующих возросло со страшной интенсивностью. Бывало, он видел их с чередованием между прекрасными снами. Иногда они преследовали его по нескольку дней подряд, иногда — повторялись больше раза за ночь. Но хуже всего становилось, когда за ними оставались пугающие видения, масштабы которых достигли небывалой величины. Теперь их чудовищность не поддавалась сравнению ни с чем, доводя Уилфреда до такого глубокого ужаса, что ему скручивало желудок и пробирало дрожью всё тело. Одним таким видением стала фигура в чёрно-оранжевом платье, снова возникшая в зеркале. Сперва она стояла и смотрела, не совершая никаких действий. Но затем её конечности вытянулись в стороны, как длинные змеи, а вместе с ними вытянулась наверх шея. Голова скрылась за рамой зеркала, успев показать изуродованное дьявольской гримасой лицо. Чем больше времени проходило, с тем большим измождением Уилфред просыпался каждое утро. В таком состоянии, временами забывая даже о еде, он поднимался и выходил на работу, а затем, как ни в чем не бывало, направлялся на встречу с Шарлин. Только при ней восприятие загадочных недугов притуплялось, а порой и забывалось вовсе. Со временем изменчивость его выносливости перестала им замечаться, как и слилась в раздражающую норму постоянная тревога. Худшими последствиями обернулись удушающие приступы. Вместе с кошмарами они настигли привычный ритм его жизни и размножились в лице сотен петель, разом утягивающих шею. С каждым пробуждением их время увеличивалось, а периодичность была насколько непредсказуема, что Уилфреду не оставалось ничего, кроме как засыпать в глубоком страхе неведомого. Однако, несмотря на это, у него не возникло отторжения к потребности высыпаться. Напротив — она усилилась. Усердно заставляя себя, жертвуя ради этого всем, Уилфред искусственно приучал себя к затяжному сну, ведь в кромешных дебрях жутких образов ему обязательно выпадал шанс встретить свою любовь, вследствие чего никакие кошмары, никакая головная боль от пересыпа, никакие приступы не могли этому воспрепятствовать. Да, возможно, он снова проснется с зажатым в тисках горлом, снова встанет на ноги и начнет лихорадочно ходить по комнате, прежде чем нарастающее удушье отпустит его. Возможно, он снова увидит галлюцинацию, ощутит прикосновение невидимой руки. Но важно ли это? Нет, ведь нет ничего более значимого и ценного здесь, в мире серых гримас, кроме единственно существующей любви, прекрасного божества, сошедшего с античной картины в образе викторианской леди. Леди, которой Уилфред был готов посвятить свою жизнь и отдать своё сердце. С тех пор, как начальник, зарекнувшись об увольнении, потребовал юношу обратиться к доктору, Уилфред не выходил из дома вторые сутки. Он хорошо запомнил взгляд начальника: такой же печальный, какой сопутствовал ранее Уолли, и вынуждающий лишь догадываться, в чём состоит причина. Ему, тем не менее, пришлось повиноваться, однако к доктору он не направился. Уилфред был ужасно голоден, но не находил в себе сил приготовить еды. Вместо этого он продолжал лежать неподвижно, желая лишь одного: поскорее погрузиться в сон. Единственным, на что глядел он сейчас, были его тонкие костлявые руки, к которым он проникался глубоким отвращением. Раньше его ладони были красивы и крепки, немного грубоваты от закаливания длительным ручным трудом. Сейчас они напоминали вытянутые куриные лапы. Не испытывает ли Шарлин такого же отвращения, когда видит их? Таким же костлявым, исполненным безобразия, стало его лицо. На секунду Уилфреда пронзила мысль об ужасном уродстве лиц из его кошмаров, но она мгновенно исчезла. Нет, Шарлин не разочаруется в нем. Она не перестанет любить его даже таким. Первый снег сыпался за окном — в этот раз довольно поздний, словно сама судьба шла навстречу желанию юноши задержать осень подольше. При сильных холодах перспектива посещения сада казалась ему трудной задачей, и одно лишь допущение, что их придется уменьшить, если не исключить полностью, разгорало внутри немыслимый очаг злобы. Жалкая мысль, что так проста и очевидна — иного смысла помимо Шарлин в его жизни наблюдалось мало, но большего ему и не требовалось. Поверхностные раздумья об этом постепенно нагнали сонливость на без того уставшее сознание. Он заснул под вой ветра, напоминающий об отчаянном рёве толпы. Заснул, забыв о тревогах. Заснул со сдавленным горлом. Тьма была единственным, что встретило Уилла, и больше в ней не содержалось ничего. Не было никаких зданий, никаких площадей, даже кошмарные лица не являлись ему. Единственным сохранившимся образом в сплошном сумраке стали соткавшиеся воедино желаемые очертания рыжеволосой леди — подобно вышивке на полотне, её фигура образовалась из множества блистающих нитей. Она стояла и смотрела на него довольным взглядом. Затем подошла, и тогда настроение её лица обрело невиданное прежде выражение жажды. Словно кошачьи, её глаза сияли в темноте. Ослабленный, неспособный пошевелиться даже во сне, Уилл отчуждённо глядел куда-то вдаль, совсем не пугаясь хищного взгляда и пышущей животной свирепостью улыбки Шарлин. Чуть качнувшись, мужчина мягко поддался вперед, словно кто-то придерживал его от падения, и его щеки опустились прямо в чужие согревающие ладони. Уилл прикрыл глаза. — Я же говорила, что ты не покинешь меня, моя любовь. Наконец, он снова был рядом с ней. Наконец, он снова был счастлив. Она засмеялась громким и пронзительным смехом, наполненным воистину дьявольским торжеством. Затем её рука с нежностью погладила впалую щёку Уилла. Тот едва ли мог шевелить мышцами лица и показывать что-то кроме моргания, однако, в знак благодарности, он сумел улыбнуться. — Скажи мне, мой милый, ты желаешь остаться со мной? В ответ — кивок. Хриплое, с трудом произнесённое шепотом «да».

Эпилог

Показания следователя от 10 декабря 18** года, вызванного на место происшествия: «Сегодня утром, 10 числа, гражданин Уилфред Ноттервейн был обнаружен мёртвым в своей квартире. Констебли прибыли с первыми известиями о том, что мистер Ноттервейн, с замеченными ранее длительными признаками явного нездоровья, не явился на работу и не открывал дверь. Когда же дверь была отворена силой, его нашли в спальной комнате. Все вещи внутри оказались раскиданы, хотя более в апартаментах не обнаружилось ничего подозрительного, в том числе никаких факторов, указывающих на проникновение в дом преступника. Осматривавший тело доктор заключил отсутствие насильственных признаков. Составление картины гибели еще продолжается: на основании показаний выстроено предположение о тяжелой болезни потерпевшего, сразившей его в виде приступа или припадка. При таком раскладе весь беспорядок объясняется действиями в порыве паники, как и неестественное положение тела на полу, где мистер Ноттервейн и был найден. Попытки связаться с родственниками погибшего до сей поры не увенчались успехом…» Показания Уолли Нэнси, самого приближенного коллеги потерпевшего, от 11 декабря 18** года: «Сказать честно, известие о кончине Уилла стало для меня шокирующим; всё еще не могу поверить, насколько скрытной и беспощадной порой бывает болезнь. О его персоне я могу сказать немногое. Я работал с ним на протяжении двух лет, но никогда тесно не общался. В целом, Уилл был тихим человеком со своими странностями, пусть они никого серьезно не беспокоили, и всегда сосредотачивался на работе. Практически всё время он был один: лишь иногда одиночество прерывалось короткими всплесками энтузиазма, когда наши ряды пополнял какой-нибудь новобранец. Сам я не единожды пытался завязать с ним дружескую беседу, но тот старательно укрывался от моего настроя. Не могу сказать, была ли тому причиной тревога или всё объяснялось чуждым мне делом принципа, но эти странности серьезно препятствовали ему. Как следствие, возлюбленной у него тоже никогда не было, поэтому я был удивлен, когда в один момент Уилл вдруг заговорил о некой Шарлин. Кем бы ни являлась эта леди, она производила на него впечатление выше всех возможных ожиданий. Вы не поверите мне, как быстро он изменился, за считанные недели став совершенно другим. Представьте себе скрытного человека, который неожиданно для всех захватывается общительным настроем, а все его тягости растворяются одна за другой — именно так действовало на него очарование. Я говорю вам это лишь потому, что он сам постоянно упоминал эту леди, ссылаясь на неё при каждом случае. Во всех беседах, при любых обсуждениях диалог так или иначе сводился к ней. Его увлечённость походила на одержимость, что непременно оставляло у меня недобрый осадок, но в то же время какая-то часть меня была рада, что Уилл наконец чувствует себя счастливым. К сожалению, таким я видел его совсем недолго. Скоро его внезапная оживлённость сменилась слабостью: бедолага стал буквально чахнуть на глазах. Каждый день я видел, что ему становится хуже, но о своем состоянии он не только не разглашался, но и не признавал себя больным, стоило ему на это указать — напротив, он утверждал, что полностью здоров и посещение доктора ему не требуется. Однажды он поделился со мной странными мыслями. Он сказал, что его не отпускает постоянное чувство слежки, и это пуще прежнего напугало меня при понимании ухудшения его здоровья. Уже через две недели Уилл сильно исхудал и осунулся. Его щеки были впалыми, а веки синими. Я замечал, как трясутся его руки и в какой постоянной усталости он пребывает, однако жаловался мистер только на возникшие в недавнем времени проблемы со сном. К сожалению, я так и не смог убедить беднягу начать лечение. В какой-то момент у него начались проблемы с реакцией, а позже и с памятью. Однажды он на мгновение лишился чувств и на моих глазах упал лицом прямо на производственную машину, что было чрезвычайно опасно в условиях её интенсивной работы. В другой же раз он неожиданно воскликнул, повернувшись в сторону выхода: «О, милая!», после чего со всех ног бросился туда, хотя я могу заявить со всей уверенностью, что в дверях никого не было. В тот момент я серьезно задумался о возможном помешательстве своего коллеги. Вместе с озлобленностью, которая быстро сменила его радостный дух, эти перемены оказали на нас такое резкое беспокойство, что мы опасались даже приближаться к нему. Как бы то ни было, после этих случаев его настоятельно отправили на лечение. Это случилось сравнительно недавно, около трёх дней назад. Горько осознавать, что его всё же настигла такая печальная судьба.»

***

Отрывок стиха на помятом листе, помеченный подписью о принадлежности к сценарию пьесы: «Двери закрыты. Взоры печальны, Сердце зажато, ему нет покоя. Ты ведь, я вижу, нелестен собою — Взгляни на меня, взгляни на меня. Ты удостоен всего, что желаешь — Сладость на сердце. Радость на душу. Участь страданий не сделает хуже, Раз счастливы мы, раз счастливы мы.»