Titanic suite

Утро в третьем классе наступало рано несмотря на то, что все, кроме маленьких детей и их матерей веселились до рассвета. Где-то за переборками гремели котлы, слышались шаги команды, пахло дешевой овсянкой и маргарином. Чонгук сидел за длинным деревянным столом в общей столовой, перед ним стояла кружка с мутной жидкостью, которую здесь гордо называли кофе, и тарелка с кашей, больше похожей на серую массу неопределенного происхождения. Он вяло водил ложкой по тарелке, сверля взглядом альбом, лежащий рядом с его левой рукой. Тот, который основной, толстый, в потрепанной кожаной обложке, перетянутый бечевкой, чтобы не рассыпался. В нем было все лучшее, что он нарисовал за последние два года. Лица, улицы, соборы, мосты. Часть его души, переложенная на бумагу. Чонгук поймал себя на том, что в который раз смотрит на дверь, ведущую в коридоры, которые в свою очередь вились, будто вены одного большого организма и которые в итоге вели в первый класс. Рано еще. Там завтракают небось при свечах, с хрусталем и крахмальными салфетками. Тэхён сейчас сидит с родителями, с этой миссис Гаррисон и ее дочкой и делает вид, что его все устраивает. А потом они встретятся. Если, конечно, Тэхёна не заперли после ночных похождений. — О, я смотрю, ты при параде, — Чимин плюхнулся на скамью напротив, таща поднос с такой же серой кашей. За ним подтянулись Патрик и Эйдан. — Ты чего это альбом притащил? Рисовать нас собрался? Чонгук отхлебнул кофе, поморщился. — Не ваше дело. — Наше, не наше, — Патрик уселся рядом, заглядывая в альбом. — Тяжелый какой. Там что, вся твоя жизнь? — Почти. Эйдан, молча жующий кашу, поднял глаза и посмотрел на Чонгука с легким прищуром. Он вообще смотрел редко, но, когда смотрел, то видел много. — А, понял, — Чимин отставил кружку и сложил руки на груди с видом судьи. — Это ты для своего аристократа стараешься. Хочешь показать ему картинки. Чонгук промолчал, но это молчание было красноречивее любых слов. — Точно, — Патрик довольно оскалился. — Влюбился наш Чон. Совсем башню снесло. — Ничего у меня не снесло, — огрызнулся Чонгук. — Просто обещал ему показать. Он просил. — Просил он, — передразнил Чимин. — А сам ты, значит, не хочешь? Не ждешь не дождешься, когда на палубу пойдешь? Чонгук посмотрел на него. Хотел соврать, но понял, что бесполезно. Чимин видел его насквозь еще вчера. — Хочу, — признался он тихо. — Жду. И что? — Да ничего, — Чимин вдруг улыбнулся — тепло, почти по-братски. — Мы ж за тебя рады. Только смотри, не обожгись. — Не обожгусь. Эйдан, закончив жевать, вдруг произнес: — Хорошие рисунки. Он оценит. Все трое уставились на него. — Ты чего это сегодня разговорился? — удивился Патрик. — Два слова за утро — это рекорд. Эйдан пожал плечами и снова уткнулся в тарелку. Чонгук погладил обложку альбома. Пальцы ощущали потертую кожу, неровности, царапины, все следы долгой дороги. Он представил, как Тэхён будет перелистывать страницы, как будет останавливаться взглядом на каких-то деталях, как будет улыбаться или грустить над рисунками. — Думаешь, когда лучше пойти? — спросил он у Чимина почти серьезно. — Чтобы не нарваться на его родителей? — О, Господи, — Чимин закатил глаза. — Ты прямо как девушка на первом свидании. Иди после обеда. Они там все после обеда дрыхнут или в карты режутся. Самое безопасное время. — После обеда, — повторил Чонгук, будто запоминая. Чонгук улыбнулся и посмотрел на дверь. До встречи оставалось несколько часов. Целая вечность.

***

К обеду Тэхёна едва не вывернуло прямо на новый костюм. Он сидел за столом, в том же салоне, под теми же хрустальными люстрами, и смотрел на тарелку перед собой. Там лежало что-то изысканное, рыба под белым соусом, кажется, или может телятина? Он не мог разобрать. Еда расплывалась перед глазами, а запах соуса добирался до ноздрей и сворачивал желудок тугим узлом. Голова гудела. Не так, как иногда гудела после отцовского виски, тогда было тепло и сонно. Сейчас гудело больно, с затылка, и каждый звук, каждый звон вилок о фарфор, голоса и даже собственное дыхание отдавались в висках пульсирующей гадостью. Он почти не спал. После того, как отец устроил ему разнос, когда он лежал в кровати, пялился в темноту и улыбался как дурак, он вспоминал. Музыку, крики, пиво, которое лилось по подбородку. Чимина, который орал «Давай, аристократ!». Свои ноги, которые сами пошли в пляс. И Чонгука. Его руки, когда он кружил Тэхёна в толпе. Его смех. То, как близко его лицо было на палубе, когда они сидели, свесив ноги за борт. Уснул он только под утро. А к полудню уже пришла мать и велела одеваться к обеду. — Ты пропустил завтрак, — сказала она холодно, раздвигая шторы. Солнце врезалось в глаза, как нож. — Отец очень недоволен. Сейчас отец сидел напротив и даже не смотрел в его сторону. Разговаривал с миссис Гаррисон о погоде, о том, что в Нью-Йорке их ждут великие дела. Мать поддакивала, улыбалась правильной улыбкой, поправляла украшение на шее. Эмили сидела рядом с матерью, стреляла глазками то в Тэхёна, то в тарелку, и явно скучала. Тэхён поднес вилку ко рту, откусил крошечный кусочек. Рыба показалась живой. Она скользила по языку, и он с усилием проглотил, чувствуя, как еда едет вниз по пищеводу тяжелым комом. Больше он не рискнул. — Дорогой, — миссис Гаррисон повернулась к нему, и Тэхён внутренне сжался. Ее голос был добрым, участливым. — Ты сегодня совсем бледный. И не пришел к завтраку. Все в порядке? Тэхён открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Что сказать? Правду? Я вчера напился в третьем классе с парнем, которого знаю сутки, и теперь меня тошнит от одного вида вашей рыбы? Он уже почти придумал что-то про головную боль, про то, что не выспался, но отец опередил. — Тэхёну нездоровится, — сказал он ровно, даже не глядя на сына. — Качка. Вчера вечером его укачало, я оставил его спать в каюте. К обеду, как видите, полегчало, но не до конца. Голос отца был спокойным, теплым, даже почти заботливым. Любой, кто слушал бы со стороны, поверил: заботливый отец, переживающий за здоровье сына. Только Тэхён слышал в его голосе предупреждение, направленное в его адрес: сиди и молчи. — Бедный мальчик, — миссис Гаррисон всплеснула руками. Ее глаза, выцветшие, но добрые, смотрели на Тэхёна с искренним сочувствием. — Морская болезнь — это ужасно. Мой покойный муж тоже страдал, чуть начиналась качка, хоть в океане, хоть на Темзе и все, лежал пластом. Тебе нужно больше бывать на воздухе, милый. Свежий ветер очень помогает. А еще имбирь. — Непременно, — кивнула мать Тэхёна. — Мы скажем стюарду, чтобы приносил ему чай с имбирем. Тэхён сидел, смотрел в тарелку и считал секунды. Раз, два, три, четыре... Голос миссис Гаррисон лился мимо ушей, отец снова заговорил о делах, мать поддакивала. Эмили ковырялась в своей тарелке и снова украдкой поглядывала на него с любопытством. Господи, сделай так, чтобы это кончилось поскорее. Мать бросила на него быстрый, пронзительный взгляд. Она явно не верила в версию про качку, но при посторонних спорить не стала. Только поджала губы и отвернулась к миссис Гаррисон, подхватывая разговор. Тэхён снова уставился в тарелку. Рыба под соусом смотрела на него маслянистым боком, и он понял, что еще минута, и его действительно вывернет прямо за столом. Он сделал глубокий вдох, потом еще один. Помогало плохо. Мысли снова ускользнули к Чонгуку. Интересно, он уже проснулся? Что делает? Может, сидит сейчас внизу, в общем зале, с Чимином и Патриком, ест свой обед? Или уже на палубе, ждет его? Вчера они договорились встретиться. Сегодня. Тэхён обещал. Он представил, как выбегает из-за стола, несется по коридорам, влетает на палубу и видит его. Чонгук стоит у леера, ветер треплет его темные волосы, и он улыбается, заметив Тэхёна. Подходит ближе, протягивает руку...  — Тэхён! Голос матери выдернул его из мечтаний так резко, что он чуть не подпрыгнул. — Миссис Гаррисон спросила, не хотите ли вы прогуляться после обеда с ней и Эмили? Говорят, на палубе сегодня чудесная погода. Тэхён замер. Прогулка. С Эмили. Под присмотром ее матери. Вместо того чтобы искать Чонгука. — Я... — начал он, но отец снова опередил. — Боюсь, Тэхёну пока рано выходить на палубу, — сказал он с той же безупречной вежливостью. — Ему нужно отлежаться, чтобы окончательно прийти в себя. Может быть, завтра. — О, конечно-конечно, — закивала миссис Гаррисон. — Здоровье прежде всего. Эмили подождет. Тэхён выдохнул, стараясь, чтобы это не было заметно. Спасен. Пока. Наконец, когда десерт был съеден (Тэхён даже не притронулся к своему суфле), миссис Гаррисон поднялась, поправила шляпку и засияла улыбкой: — Благодарю за чудесный обед! Надеюсь, завтра мы увидим тебя в лучшей форме, Тэхён. — Непременно, мэм, — выдавил он. Отец и мать проводили гостью к выходу. Тэхён остался за столом один, чувствуя, как дрожат руки. Как только дверь за миссис Гаррисон закрылась, он встал. Слишком резко. Голова закружилась, комната качнулась перед глазами. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. — Ты куда? — голос отца раздался за спиной, холодный и тяжелый. — В каюту. Отдыхать. Вы же сами сказали, что мне нужно отлежаться. Тэхён уже сделал шаг к двери, когда пальцы отца сомкнулись на его локте. Тэхён замер. — Подожди. Голос отца звучал иначе. Тэхён обернулся и увидел то, чего не видел никогда, или почти никогда: отец смотрел на него не как на подчиненного, не как на продолжение своего дела, а как на... сына? В глубине темных глаз мелькнуло что-то, похожее на усталость. Наверное, впервые Тэхён заметил, что отец вообще может быть усталым. — Идем, — отец кивнул в сторону небольшой ниши у иллюминатора, подальше от двери, где их никто не мог увидеть или услышать. Тэхён пошел за ним, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел. Сейчас начнется. Снова разнос, угрозы, запреты. Отец остановился, повернулся к нему. С минуту он просто смотрел долгим, изучающим взглядом, будто видел впервые. Потом заговорил, тихо и спокойно. — Я знаю, куда ты собрался. Тэхён открыл рот, чтобы возразить, но отец поднял руку, останавливая его. — Не перебивай. Я знаю. Ты думаешь, я вчера не понял, чем пахнет твоя одежда? Думаешь, не заметил, как ты смотрел на этого парня за обедом, а потом исчез на пол ночи? Тэхён молчал. Возражать было бесполезно. — Я не слепой, Тэхён, — отец говорил спокойно, будто с маленьким ребенком. — И я не дурак. Я понимаю, что тебе... тяжело. Что наша жизнь, та, которую мы для тебя выстроили, кажется тебе клеткой. Тэхён поднял глаза, не веря своим ушам. — Ты молодой, — продолжал отец. — Тебе хочется свободы, приключений, острых ощущений. Я понимаю. Я тоже был молодым. И мне это тоже было... свойственно. Он сделал паузу, будто подбирая слова. В иллюминаторе за его спиной синела Атлантика, спокойная, равнодушная, огромная. — Этот парень, Чонгук... он не ровня тебе. — Отец сказал это не с презрением, а скорее с сожалением. Как констатируют факт: вода мокрая, небо голубое. — Он из другого мира. Другой жизни. У него нет ни имени, ни будущего, ни того, что мы можем тебе дать. И ты для него лишь игрушка. Красивая, блестящая, но игрушка. — Он не такой, — вырвалось у Тэхёна раньше, чем он успел подумать. Отец посмотрел на него долгим взглядом. — Может быть. Я его не знаю. Но я знаю жизнь, Тэхён. И знаю, чем кончаются такие истории. Ничем. Они кончаются ничем. Потому что у вас нет общего будущего. Тэхён сжал зубы, чувствуя, как внутри закипает глухое, бессильное сопротивление. Отец не понимал. Ничего не понимал. — Я не запрещаю тебе, — вдруг сказал отец, и Тэхён замер, думая, что ослышался. — Что? — Я не запрещаю, — повторил отец. — Если тебе так уж хочется сбегать с этим... оборванцем, сбегай. Встречайся с ним, гуляй по палубе, рисуйте друг друга, говорите о высоком. Мне все равно. Тэхён смотрел на него, не веря. Это был не его отец. Не тот человек, который всю жизнь давил, контролировал, требовал. — Но есть условия, — голос отца снова стал жестче и холоднее. — Первое: ты возвращаешься в каюту в нормальное время. Не под утро, не затемно. Чтобы я не ждал тебя до рассвета, как вчера. Второе: ты возвращаешься в трезвом состоянии. Чтобы от тебя не разило пивом за версту, когда мы сидим за обедом с приличными людьми. Отец шагнул ближе. Теперь он смотрел Тэхёну прямо в глаза, в которых читались и усталость, и жесткость в сочетании с небольшой угрозой. — Это твой последний шанс, Тэхён. Последние дни перед Нью-Йорком, перед взрослой жизнью, перед обязательствами. Я даю тебе их. Играй в свои игры, наслаждайся свободой, делай что хочешь. Но помни: это игры. Детские игры, которые кончатся, как только мы сойдем на берег. Он помолчал. — Главное — не позорь себя. И нашу семью. Чтобы никто из наших знакомых не увидел тебя в компании пассажира третьего класса. Чтобы ни одна сплетня не долетела до Нью-Йорка раньше нас. Ты меня понял? Тэхён сглотнул. Внутри все смешалось: неверие, облегчение, горькое послевкусие отцовских слов про "игрушки" и "детские игры". Но главное — разрешение. Он получил разрешение. — Да, отец, — сказал он тихо. Отец кивнул, будто именно этого ответа и ждал. На секунду его лицо смягчилось, и Тэхён снова увидел того человека, которого не знал: усталого, может быть, даже понимающего. — Иди, — сказал отец. — Только переоденься сначала. И умойся. Вид у тебя, честно говоря, такой, будто ты неделю в портовом кабаке ночевал. Тэхён моргнул, не веря, что это говорит его отец. Потом, не сдерживая больше улыбку, кивнул и почти бегом бросился в свою каюту. Отец остался стоять у иллюминатора, глядя на синюю воду. Достал портсигар, щелкнул крышкой, закурил. Дым поплыл к стеклу, закручиваясь в причудливые спирали. Он еще с минуту стоял у иллюминатора, глядя на воду. Когда он сделал последнюю затяжку, затушил окурок в хрустальной пепельнице и прошел к двери, ведущей в смежную комнату. — Лавджой. Камердинер появился бесшумно, будто все это время стоял за дверью и ждал. Впрочем, так оно, скорее всего, и было. Мужчина лет сорока пяти, с тяжелой челюстью и глазами, которые смотрели на мир без всякого выражения. Бывший полицейский, бывший сыщик, а теперь — личный камердинер и доверенное лицо мистера Кима. Лавджой умел исчезать в стенах и появляться, когда нужно. И, что важнее, умел молчать. — Сэр? — Лавджой стоял, сложив руки за спиной, в идеально выглаженном костюме. Лицо выглядело как непроницаемая маска. — Мой сын, — начал отец, не глядя на него. — Ты знаешь, о ком я говорю. — Мистер Тэхён, сэр. — Он вчера ночью уходил. В третьи классы. Общался там с одним... художником. Пассажиром третьего класса. Лавджой моргнул. Один раз. Этого было достаточно, чтобы обозначить: он слушает внимательно. — Сегодня он снова пойдет туда. Я разрешил. — Отец сделал паузу, давая этой информации устояться в воздухе. — Но мне нужно знать, что он там делает. С кем встречается. Где бывает. И главное — чтобы никто из наших знакомых его там не увидел. — Понимаю, сэр. — Ты проследишь за ним. Незаметно. Чтобы он не знал. Если возникнет опасность, что его увидят — уводи. Под любым предлогом. Если этот... художник... попытается выйти за рамки — вмешаешься. Лавджой кивнул. Ни тени сомнения, ни лишних вопросов. Ему не нужно было объяснять, что значит "выйти за рамки". Он сам определит. — Докладывать мне каждый вечер. Что видел, что слышал, с кем он был. Если случится что-то, что покажется тебе важным — сразу. — Слушаюсь, сэр. Отец наконец повернулся и посмотрел на камердинера в упор. — Лавджой, я доверяю тебе это не потому, что не доверяю сыну. — Голос его чуть смягчился, хотя в глазах осталась та же сталь. — А потому, что нельзя доверять никому. Особенно таким, как этот художник. Я хочу быть уверен, что к моменту, когда мы сойдем на берег в Нью-Йорке, у нас не будет сюрпризов. — Я понимаю, сэр. — Хорошо. Иди. Он сейчас переодевается. Встретишь его на палубе. Лавджой бесшумно вышел. Отец снова повернулся к иллюминатору. Атлантика была спокойна. Солнце поднималось выше, обещая ясный день. Хороший день для прогулок. Детские игры, — подумал он. — Пусть играет. Я прослежу, чтобы игры не вышли за пределы песочницы.

***

Вода была прохладной, почти холодной — Тэхён специально сделал такой напор, чтобы быстрее прийти в себя. Он тер кожу жестким полотенцем, пока она не покраснела, втирал в волосы какой-то пахнущий лавандой состав, и мысленно ругал себя за каждую потраченную секунду. Опоздаю. Точно опоздаю. Он уйдет. Решит, что я передумал. Решит, что я такой же, как все эти... Мысли путались, скакали, разбивались о пульсирующую в висках боль. Похмелье никуда не делось, просто отступило на задний план, придавленное адреналином. Тэхён натянул свежую рубашку, самую простую, какая нашлась, без крахмального воротника, который душит. Светло-серые брюки, мягкие туфли на тонкой подошве. Никакого пиджака. Надо будет накинуть пальто на палубе, если холодно, но бежать в нем тяжело. Он вылетел из каюты, едва не сбив с ног какого-то стюарда, и понесся по коридорам. Сердце колотилось где-то в горле. Лестницы. Повороты. Знакомая дверь на палубу. Тэхён толкнул ее плечом, вывалился наружу и замер, хватая ртом холодный, соленый воздух. Палуба была залита солнцем. Ярким, почти слепящим, совсем не таким, как вчера на закате. Вода за бортом сияла синевой, резала глаз, заставляла щуриться. Где-то кричали чайки. Группа пассажиров первого класса прогуливалась у противоположного борта — дамы в светлых платьях, с зонтиками от солнца, мужчины в безупречных костюмах. Тэхён не смотрел на них. Он смотрел туда, где вчера они сидели на скамье. Пусто. Обвел взглядом палубу, сначала медленно, потом все быстрее, все отчаяннее. Где же он? Где? Сбежал вниз по лестнице и увидел. Чонгук стоял у самого леера, на корме, там, где вчера они смотрели на звезды. Стоял спиной к нему, облокотившись на поручень, и смотрел на воду. Ветер трепал его темные волосы, задирал воротник куртки, той самой, вчерашней, потертой, которой он заботливо укрыл плечи Тэхёна. Рядом с ним на палубе, прислоненный к ножке леера, стоял альбом. Толстый, тяжелый, перетянутый бечевкой. Чонгук ждал. Тэхён выдохнул, шумно, со свистом, будто все это время не дышал. Ноги сами понесли его вперед, сначала быстрым шагом, потом почти бегом. Чонгук услышал шаги. Обернулся. И улыбнулся. Самой сногсшибательной улыбкой — широкой, открытой, без капли той дерзости, с которой он смотрел на мир в баре. Просто улыбкой, от которой у Тэхёна внутри все перевернулось и рухнуло куда-то вниз, в теплую пустоту. — А я уж думал, не придешь, — сказал Чонгук. Голос его звучал легко, будто они расстались пять минут назад, а не несколько часов назад. Тэхён подбежал, остановился в шаге от него, тяжело дыша. В голове шумело, сердце колотилось где-то в ушах, и от этого всего — от солнца, от ветра, от этой улыбки — у него вновь перехватило горло. — Я... — выдохнул он. — Я думал, опоздал. Думал, ты уйдешь. — Я же обещал, — Чонгук пожал плечами, будто это было само собой разумеющееся. — Я всегда жду, если обещал. Он протянул руку — просто жест, ничего не значащий. Тэхён посмотрел на эту руку, на мозолистые пальцы, на ссадину на костяшке — и вдруг понял, что ему больше ничего не нужно в этой жизни. Только чтобы эта рука была рядом. Он шагнул вперед и взял Чонгука за руку. Сжал крепко, почти отчаянно. Чонгук удивленно моргнул, но руку не убрал. Наоборот — сжал в ответ. — Ты дрожишь, — заметил он. — Замерз? — Нет, — Тэхён мотнул головой и улыбнулся, глупо, широко, не контролируя себя. — Просто... рад тебя видеть. Чонгук смотрел на него секунду, две. Потом его улыбка стала чуть тише, чуть теплее, и в глазах появилось что-то, чему Тэхён не мог подобрать названия. — Я тоже рад, — сказал Чонгук просто. — Пойдем? Я тут место нашел, где ветра почти нет. И солнце хорошо падает. Покажу тебе рисунки. — Пойдем, — кивнул Тэхён. Они пошли вдоль борта, рука в руке, и Тэхён чувствовал, как сквозь пальцы разливается тепло. Голова все еще гудела, желудок все еще сжимался, но это было неважно. Совсем неважно. Солнце светило ярко. Атлантика сияла синевой. И впереди был целый день. Чонгук привел его на шлюпочную палубу, в укромный уголок за одной из огромных спасательных шлюпок. Здесь ветер почти не доставал, а солнце грело по-настоящему, по-весеннему. Он устроился на свернутом брезенте, похлопал рядом, приглашая Тэхёна сесть. Тот помялся секунду — брезент был не самым чистым местом на корабле, — но потом махнул рукой и плюхнулся рядом. Слишком хотелось быть ближе. Чонгук развязал бечевку на альбоме, открыл первую страницу. И замер. — Ты чего? — Тэхён посмотрел на него. — Волнуюсь, — признался Чонгук и сам удивился своим словам. — Никому не показывал. Только Чимину, и то пару раз. А тут... — А тут я, — Тэхён улыбнулся. — Страшно? — Страшно, — кивнул Чонгук. — Вдруг не понравится. — Не может не понравиться. Ты же талантливый. Чонгук хмыкнул, пряча смущение за привычной усмешкой, и перевернул страницу. Первый рисунок был старый, еще лондонский. Докер с лицом, изрезанным морщинами, сидит на ящике, курит трубку и смотрит куда-то в сторону. Каждая складка на его куртке, каждая трещинка на руках были прорисованы с такой любовью, будто Чонгук писал портрет самого близкого человека. Тэхён молчал. Разглядывал. Потом поднял глаза на Чонгука, в них было столько восхищения, что Чонгук почувствовал, как щеки начинают гореть. — Это... это невероятно, — выдохнул Тэхён. — Он как живой. Я почти слышу, как он кашляет. — Он правда кашлял, — Чонгук улыбнулся воспоминанию. — Все время. Туберкулез, наверное. Но рисоваться согласился за кружку чая. — За чай? — Тэхён моргнул. — Ты дал ему чай? — А что такого? Я тогда в порту разгружал уголь, у меня деньги были. А он старый, больной, ему всяко нужнее. Тэхён смотрел на него так, будто видел впервые. — Ты удивительный, — тихо сказал Тэхён. — Да ладно, — Чонгук дернул плечом, пряча глаза. — Любой бы так. — Не любой. Они встретились взглядами. На секунду, всего на секунду, но воздух между ними будто нагрелся на десяток градусов. Тэхён отвел глаза первым, уставился в альбом, но Чонгук успел заметить, как предательски покраснели его уши. — Дальше, — попросил Тэхён хрипловато. — Показывай дальше. Чонгук перевернул страницу. Париж. Старуха на ступенях собора, с корзиной яблок. Мальчишка-гамен, сидящий на парапете и показывающий язык прохожим. Рыночная торговка с руками, красными от холода. — А здесь, — Чонгук ткнул пальцем в рисунок на развороте, — это Венеция. Я там всего три дня был, денег хватило только на самую дешевую гостиницу, но я успел набросать. Каналы, мосты, гондольер в широкополой шляпе. И свет — тот самый венецианский свет, который Тэхён видел только на фотографиях, но здесь, в угольных штрихах, он вдруг ожил. — Ты был в Венеции? — Тэхён повернулся к нему, и они снова оказались слишком близко. — Один? Пешком? — Ну да. Из Парижа дошел. Ночевал, где придется. Зато как рисовал! Тэхён смотрел на него и не верил. Этот человек, который сидит сейчас рядом, в потертой куртке, с мозолями на руках, прошел пол-Европы пешком, видел Венецию, Париж, Рим, спал под мостами и рисовал стариков за чашку чая. И при этом улыбался так, будто жизнь — это самое прекрасное приключение. — Обещай, что когда-нибудь свозишь меня туда. — тихо и печально произнес Тэхён, кидая взгляд на горизонт, где чайки сбивались в одну стаю и летели прямо к кораблю, в надежде поживиться чем-нибудь съедобным. — И не важно, сдержишь ты свое слово, или нет. Сердце Чонгука болезненно сжалось. Он поднял руку и легким движением пробежался по затылку, перебирая мягкие волосы, легким толчком заставляя собеседника посмотреть на себя. Столкнувшись с ним глазами, он уверенно кивнул. — Я обещаю, Тэхён. Улыбнувшись и опустив руку от затылка, чем вызвал еле слышный разочарованный выдох Тэхёна, он снова перевернул страницу. Рисунки сменяли друг друга. Пейзажи, лица, руки, спины — Чонгук ловил жизнь во всех ее проявлениях, и каждое касание карандаша было наполнено такой любовью к этой жизни, что у Тэхёна щемило в груди. Он смотрел на Чонгука, на то, как тот комментирует каждый рисунок, то смущаясь, то гордясь, то посмеиваясь над собой, и чувствовал, как внутри разрастается огромное, теплое и пугающее чувство близости. — А это кто? — голос Тэхёна дрогнул, когда он ткнул пальцем в рисунок на следующей странице. Чонгук замер. На развороте лежала девушка. Совершенно обнаженная, расслабленная, с разметавшимися по подушке волосами. Свет падал на ее бедро, на изгиб талии, на полуприкрытые глаза, рисунок был сделан мягко, почти воздушно, без пошлости, но от этого выглядел еще более интимно. Тэхён почувствовал, как жар приливает к щекам. И не только от смущения. Внутри кольнуло что-то острое, неприятное. — Это... — Чонгук замялся, почесал затылок. — Натурщица. В Париже. Я же говорил, подрабатывал в одной студии. — Голые натурщицы? — уточнил Тэхён, и голос его прозвучал выше, чем обычно. — Ну... да. — Чонгук вдруг понял, что краснеет. Сильнее, чем когда-либо в жизни. — Это же искусство, Тэхён. Художники рисуют обнаженную натуру, чтобы... ну, чтобы понимать тело. Анатомию. Свет и тень на... на разных поверхностях. Он говорил и чувствовал, как тонет в собственном смущении. Потому что рядом с Тэхёном, под его взглядом, этот рисунок вдруг перестал быть просто учебным этюдом. Стал чем-то неловким, почти неприличным. — И много ты таких натурщиц... рисовал? — Тэхён смотрел в альбом, но, кажется, ничего уже не видел. — Несколько. — Чонгук сглотнул. — Это же работа. Платили хорошо. — Платили, — эхом повторил Тэхён. Он поднял глаза. Встретился с Чонгуком взглядом. И оба поняли, что говорят совсем не о рисунках. — Тэхён, — Чонгук вдруг подался вперед, — это просто работа. У нас ничего не было. Клянусь. Я на них смотрел как на... ну, как на натуру. Как на вазу с фруктами. Почти. — Почти? — переспросил Тэхён. Чонгук открыл рот, закрыл, снова открыл. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким дураком. Гроза портовых кабаков, лучший блефующий в покере на всем побережье, сейчас сидел и краснел перед мальчишкой из первого класса, пытаясь объяснить, что обнаженные женщины на рисунках — это просто анатомия. — Ты ревнуешь, что ли? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Тэхён замер. Щеки его вспыхнули так ярко, что стало видно даже сквозь загар. — Я? Ревную? К какой-то натурщице? С ума сошел? — Ну да, конечно, не ревнуешь, — Чонгук не удержался от улыбки. Слишком милым был этот вспыхнувший Тэхён. — Просто спросил. — Я не ревную. — Тэхён отвернулся, уставился в море. — Просто... интересно стало. Ты же художник. Это нормально — рисовать... обнаженных. — Нормально, — согласился Чонгук. Пауза повисла в воздухе, густая, как туман. — Она красивая, — вдруг сказал Тэхён тихо. И в голосе его снова проскользнула та самая обидчивая нотка. Чонгук посмотрел на рисунок, потом на Тэхёна. Натурщица действительно была красива спокойной, зрелой красотой, которую умеют ценить художники. Но рядом с Тэхёном, с его острыми скулами, пухлыми губами и этим вечным испуганным выражением в глазах, она казалась пустой. Просто картинкой. — Не очень, — сказал Чонгук. Тэхён повернулся к нему, удивленный. — В смысле? — В смысле — не очень красивая. — Чонгук смотрел ему прямо в глаза. — Так себе. Руки грубоваты, нос длинноват. И волосы какие-то... пушистые. Тэхён моргнул. Потом ещё раз. И вдруг рассмеялся, звонко, удивленно, счастливо. — Ты врешь, — выдохнул он сквозь смех. — Она красивая. Я же вижу. — Тебе кажется, — уперся Чонгук. — Я художник, мне виднее. Не красивая. Обычная. — А кто красивая? — спросил Тэхён, и в глазах его заплясали чертики. Чонгук открыл рот. Закрыл. Покраснел так, что уши, кажется, задымились. — Ну... — протянул он, пряча взгляд. — Есть один... человек. — Человек? — Тэхён подался ближе. — Какой? — Такой... — Чонгук смотрел куда угодно, только не на него. — Красивый. Очень. Глаза темные, волосы мягкие. И уши смешные, когда краснеют. Тэхён замер. До него дошло не сразу, а когда дошло, он вспыхнул так, что, кажется, прогрел воздух на несколько метров вокруг. — Ты... — выдохнул он. — Ты про... — Про тебя, — закончил Чонгук и наконец поднял глаза. — Я про тебя, Тэхён. Секунда. Две. Три. Воздух между ними можно было резать ножом. — Глупости, — прошептал Тэхён. — Я некрасивый. Я бледный, мешки под глазами, нос картошкой... — Ты красивый, — перебил Чонгук твердо. — Самый красивый из всех, кого я видел. Тэхён смотрел на него, не веря. Никто и никогда не говорил ему таких слов. В их мире красота была чем-то второстепенным, неважным. Важны были происхождение, манеры, умение поддержать разговор. А тут — просто, в лоб, без всяких прикрас. Они сидели и смотрели друг на друга, забыв про альбом, про натурщицу, про весь мир. Солнце поднялось выше, стало припекать по-настоящему. Где-то вдалеке чайки кричали, споря из-за рыбы. А здесь, за спасательной шлюпкой, двое мальчишек смотрели друг на друга так, будто видели впервые. — Пойдем еще погуляем? — спросил Чонгук, когда молчание совсем уж затянулось. — Пойдем, — кивнул Тэхён. Чонгук протянул руку, помогая ему подняться. И когда Тэхён встал, они оказались совсем близко. Так близко, что Чонгук видел каждую ресницу, каждую родинку на его лице. — Тэхён, — позвал он шепотом. — М? — Ты правда самый красивый. Тэхён улыбнулся, робко, счастливо, совсем по-детски. Они шли вдоль борта, не разнимая рук. Солнце было уже совсем в зените, палуба постепенно наполнялась гуляющими — дамы под руку с важными господами в сюртуках, дети, бегающие с криками мимо нянек. Чонгук рассказывал про Рим, про фонтан Треви, в который он бросил последнюю монету, загадав желание "просто поесть". Тэхён слушал, улыбался и чувствовал, как от этой простоты становится легко и тепло. А потом Чонгук вдруг замолчал на полуслове. — Что? — Тэхён повернулся к нему. — Не смотри по сторонам, — голос Чонгука звучал ровно, даже буднично, но пальцы, сжимавшие его ладонь, чуть напряглись. — Продолжай идти, улыбайся, делай вид, что мы болтаем о всякой ерунде. — Что случилось? — Тэхён почувствовал, как внутри холодеет. — За нами следят. Тэхён дернулся было обернуться, но Чонгук стиснул его руку сильнее. — Я сказал — не крути головой. — В голосе его появились жесткие нотки, которых Тэхён раньше не слышал. — Не показывай, что мы заметили. Просто слушай меня и делай вид, что ничего не происходит. Тэхён заставил себя смотреть прямо перед собой. Попытался улыбнуться, но губы не слушались, улыбка вышла натянутой. — Кто? — спросил он одними губами. — Мужчина. В сером костюме, у второй трубы. Стоит, делает вид, что курит, но уже полчаса не снимает с нас глаз. Тэхён похолодел. Он знал только одного человека, который мог за ним следить. Точнее только одного человека, у которого были на это средства и причины. — Лавджой, — выдохнул он. — Кто? — Камердинер отца. Он бывший полицейский. — Тэхён сглотнул, чувствуя, как радость утренней прогулки сворачивается в комок где-то в животе. — Отец знает. Он сказал, что разрешает, но, видимо, решил подстраховаться. Чонгук шел рядом, не меняя ни темпа, ни выражения лица. Только пальцы чуть поглаживали тыльную сторону ладони Тэхёна, будто успокаивающе и ободряюще. — Не дрейфь, — сказал он тихо. — Подумаешь, хвост. Я в Париже от таких хвостов уходил, когда в нехорошие игры ввязывался. Сейчас главное не показывать, что мы запаниковали. — И что делать? — А ничего. Гулять дальше. — Чонгук чуть повернул голову, будто поправляя воротник, и краем глаза снова зацепил фигуру в сером. — Пусть смотрит. Пусть докладывает твоему папаше, что мы просто гуляем и разговариваем об искусстве. Ничего криминального. — А если он... — Тэхён запнулся. — Если он увидит, как мы... — Как мы что? — Чонгук чуть усмехнулся. — Держимся за руки? Тэхён, мы с тобой, конечно, англичане, и мужикам там за руки держаться, конечно, не принято, но не криминально. Можем сказать, что ты поскользнулся, а я поддерживаю. Тэхён нервно хмыкнул. — Ты всегда так быстро придумываешь? — Приходится. — Чонгук пожал плечами. — Когда живешь на улице, быстро учишься заметать следы. Они прошли еще немного вдоль борта. Тэхён чувствовал спиной чужой взгляд, и от этого по коже бежали мурашки. Но рука Чонгука была теплой, надежной, и это помогало не сломаться. — Сейчас мы дойдем до лестницы, — негромко заговорил Чонгук. — Там развилка. Я пойду направо, к третьему классу. Ты — налево, к своим. Если он пойдет за тобой, значит, его главная цель ты. Если за мной, значит, твой отец хочет знать, с кем ты связался. Не переживай. Я этих типов знаю. Они следят за объектом, а не за окружением. Они подошли к лестнице. Чонгук остановился, повернулся к Тэхёну, взял его за плечи, якобы поправляя воротник пальто, а на самом деле заглядывая в глаза. — Слушай меня внимательно. — Голос его стал тихим, но очень серьезным. — Ты идешь к себе, делаешь вид, что ничего не случилось. Если отец спросит, то ты гулял, дышал воздухом, общался с художником, который тебя спас. Никаких секретов, понял? Чем проще, тем лучше. Идешь отдыхать, спать, пить чай, что угодно. — А ты? — Тэхён поймал его взгляд. — А я приду к тебе завтра. — Чонгук улыбнулся, от чего сердце Тэхёна в очередной раз сделало кульбит. — Если этот твой Лавджой увяжется за мной, я его по кораблю покручу так, что он сам запутается, за кем следит. А потом приду. Жди. — Я буду ждать, — выдохнул Тэхён. Чонгук отпустил его плечи, отступил на шаг. — До встречи, — сказал он громко, для чужих ушей. — Спасибо за компанию, мистер Ким. Было очень познавательно. — До встречи, мистер Чон, — ответил Тэхён так же официально. — Благодарю за интересный рассказ о Париже. Они разошлись в разные стороны. Тэхён пошел налево, чувствуя, как дрожат колени. Он заставил себя не оглядываться. Только когда дверь в коридор первого класса закрылась за его спиной, он прислонился к стене и выдохнул. Лавджой. Слежка. Отец. Тэхён шел по коридору первого класса, чувствуя спиной чужой взгляд. Он не оборачивался, ведь Чонгук велел не показывать, что заметил слежку, но каждый мускул был напряжен, каждое нервное окончание кричало: за тобой идут. Он замедлил шаг у двери своей каюты, сделал вид, что поправляет манжету, и краем глаза глянул в полированную латунную табличку с номером. В отражении мелькнула фигура в сером, Лавджой стоял в конце коридора, делая вид, что изучает корабельное расписание на стене. Значит, за мной. Тэхён толкнул дверь, вошел внутрь и только тогда позволил себе выдохнуть. В каюте было тихо. Отец, судя по всему, еще не возвращался, то ли задержался в курительном салоне, то ли обсуждал дела с другими финансистами. Мать наверняка отдыхала после обеда в своей комнате. Тэхён проскользнул в свою комнату, закрыл дверь и рухнул на кровать, глядя в потолок. Сердце колотилось где-то в горле. Тэхён перевернулся на бок, поджал ноги к животу и уставился в стену. Мысли скакали, как обезумевшие. Чонгук сказал, что придумает что-то. Что покрутит Лавджоя по кораблю. Но что, если не выйдет? Что, если отец все-таки запрет его в каюте? Что, если этот день окажется последним, когда они могли быть вместе? Он вспомнил, как Чонгук смотрел на него сегодня. Как говорил, что он красивый. Как сжимал его руку, когда заметил слежку, не испуганно, а будто защищая. Я буду ждать. Тэхён сел на кровати, потряс головой, прогоняя липкий страх. Нужно было чем-то заняться. Нужно было привести себя в порядок к ужину, чтобы отец не заподозрил ничего по его лицу. Он разделся, залез в ванну, роскошную, с горячей водой, от которой по телу разливалась истома. Лежа в мыльной пене, он закрыл глаза и снова прокручивал в голове утро. Каждое слово. Каждое прикосновение. Каждый взгляд. "Ты правда самый красивый." Тэхён улыбнулся, чувствуя, как щеки теплеют. А потом вспомнил, как Чонгук смотрел на него перед расставанием. Не просто смотрел, а прямо прожигал взглядом. Темные глаза, в которых было что-то такое... глубокое, горячее, от чего у Тэхёна тогда перехватило дыхание. Он вспомнил это сейчас, лежа в горячей воде, и вдруг почувствовал странное, тягучее тепло внизу живота. Оно пришло неожиданно, разлилось между ног, завязалось в тугой, пульсирующий узел. Тэхён замер. Он не был дураком. Он знал, что это такое, с ним случалось это раньше, по утрам, иногда ночами. Но тогда это было просто... физиологией. Он касался себя иногда, быстро и почти стыдливо, чтобы сбросить напряжение, и тут же забывал. Сейчас было иначе. Тэхён открыл глаза, уставился в потолок ванной комнаты. Сердце колотилось где-то в горле. Тело стало тяжелым и одновременно каким-то чужим, слишком чувствительным. Вода касалась кожи, и каждое прикосновение отдавалось эхом внизу живота. Он медленно, будто во сне, опустил руку под воду. Коснулся себя — и вздрогнул. Там было горячо, твердо, и от одного этого прикосновения узел затянулся еще туже, выдохнувшись сладкой, пугающей болью. Чонгук. Имя вспыхнуло в голове, и Тэхён понял, что хочет представить его. Представить эти руки на себе. Не держащие за ладонь на палубе, а... другие. Где-то там, под водой. Он чуть сжал пальцы и зажмурился от накатившей волны. А потом одернул руку, будто обжегся. Что я делаю? Тэхён сел в ванне, расплескав воду. Сердце колотилось где-то в ушах. Перед глазами все плыло. С мужчиной. Эта мысль ударила наотмашь, холодом по разгоряченной коже. Он никогда не думал об этом раньше. Никогда не смотрел на мужчин так, как смотрел сейчас на Чонгука. Это было... неправильно? Странно? Он не знал. В его мире о таком не говорили. Такое не существовало. А если существовало, то где-то далеко, в грязных закоулках, о которых шептались с брезгливыми лицами. Но Чонгук не был грязным закоулком. Чонгук был... Чонгуком. Теплым, живым, настоящим. Тем, кто спас ему жизнь и смотрел на него так, будто он — сокровище. Тэхён обхватил колени руками, пытаясь унять дрожь. Вода остывала, но внутри все горело. — Это просто... просто гормоны, —прошептал он вслух, пробуя слова на вкус. — Просто реакция. На тепло. На воду. На... Он не договорил. Потому что знал — врет. Это было на Чонгука. Только на него. Тэхён закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Глубокий вдох. Медленный выдох. Еще раз. Еще. Постепенно пульс успокоился. Тело перестало гореть, отпустило, позволило просто сидеть в остывающей воде и смотреть на свои руки. Он поднял правую ладонь, ту, которая всего минуту назад... Не думать. Тэхён резко встал, вылез из ванны, наскоро вытерся, завернулся в халат. В зеркале над умывальником отражалось его лицо, раскрасневшееся, с блестящими глазами, совершенно не такое, каким он привык его видеть. — Тэхён, — сказал он своему отражению шепотом. — Ты в порядке. Все в порядке. Но в порядке не было. Потому что где-то внизу живота все еще пульсировало слабое эхо того узла, и при одной мысли о Чонгуке оно начинало затягиваться снова. После ванны он долго выбирал рубашку, самую простую, без лишних кружев и крахмала, но, чтобы выглядело достойно. К ужину он оделся, причесался, посмотрел на себя в зеркало. Из отражения на него смотрел бледный молодой человек с темными глазами, в которых горело что-то новое. Живое. Почти счастливое. И чуть-чуть испуганное. — Ну что, Лавджой, — прошептал Тэхён своему отражению. — Следи, если хочешь. Он прошел в обеденный зал, где уже накрывали стол к ужину, и сел за стол у иллюминатора. За стеклом догорал закат, оранжевый, розовый, золотой. Атлантика была спокойна. Где-то там, внизу, в третьем классе, Чонгук сейчас наверняка что-то придумывал. И Тэхён вдруг поймал себя на том, что улыбается. Интересно, что он придумает?