смелость
23 марта 2026 г., 03:26
Четвертое утро на "Титанике" встретило Чонгука серым, хмурым небом и запахом остывшей овсянки в общем зале. Он сидел за столом, крутил в пальцах пустую кружку и краем глаза следил за дверью. Чимин напротив что-то жевал, периодически бросая на друга насмешливые взгляды.
— Ты сегодня вообще спал? — спросил он с набитым ртом. — Глаза красные.
— Спал, — буркнул Чонгук, не глядя на него.
— Врешь. — Чимин усмехнулся. — Я слышал, как ты ворочался всю ночь. Думал, койка рухнет.
— Отстань.
— А чего думал-то? О своем аристократе? Переживал, как он там без тебя?
Чонгук промолчал. Спорить было бесполезно. Да, он думал о Тэхёне. Всю ночь. О том, как тот смотрел на него перед расставанием. О том, как сжал его руку, когда Чонгук сказал про слежку. О том, что этот дурацкий Лавджой теперь наверняка пасет его каждую минуту.
Но Чонгук тоже кое-что умел. В Париже он от таких хвостов уходил, когда воровал еду с рынка. А здесь всего лишь корабль. Металлическая коробка, в которой полно коридоров, лестниц и чужих лиц.
Главное — дождаться.
— Ты чего задумал? — Патрик, дожевавший свою кашу, с подозрением уставился на Чонгука. — У тебя лицо такое... хитрое.
— Ничего я не задумал, — Чонгук поднялся, закинул сумку на плечо. — Пойду пройдусь.
— Пройдешься, — хмыкнул Эйдан, не поднимая глаз от тарелки. — Наверх, небось.
Чонгук только улыбнулся в ответ.
Он вышел из общего зала, но не пошел к трапу, а вместо этого нырнул в служебный коридор, который приметил еще вчера. Там, за кухней, была кладовка, где вешали форму стюарды. А рядом, он готов был поклясться, висела одежда пассажиров, забытая, оставленная, или просто чья-то запасная.
Удача любила смелых.
Через десять минут Чонгук уже стоял перед мутным зеркалом в конце коридора и рассматривал себя. Темно-синее драповое пальто, чуть великоватое в плечах, но вполне приличное. Шляпа — котелок, который сидел на его голове как влитой. Из-под полей торчали только глаза, и Чонгук довольно усмехнулся.
Из зеркала на него смотрел почти джентльмен. Если не присматриваться к потертым ботинкам и к тому, как сидит пальто — слишком свободно для сшитого на заказ, — можно и принять за своего.
— Ну, Лавджой, — шепнул он своему отражению. — Посмотрим, как ты меня теперь вычислишь.
Он поднялся на палубу первого класса, смешавшись с группой пассажиров, выходивших после завтрака. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным, даже скучающим. Он шел неторопливо, как человек, которому некуда спешить, и краем глаза сканировал пространство.
Вот он — Лавджой. Стоит у входа в курительный салон, делает вид, что читает газету, но взгляд его прикован к двери, из которой должны были выходить пассажиры первого класса.
Чонгук прошел мимо, даже не повернув головы. Лавджой скользнул по нему равнодушным взглядом и вернулся к наблюдению. Пальто и шляпа сработали, ведь он смотрел на лица, а Чонгук предусмотрительно опустил голову, рассматривая палубу под ногами.
Дальше нужно было найти Тэхёна.
Чонгук прошел вдоль борта, заглядывая в каждую группу гуляющих. Вот дамы с зонтиками, вот пожилой господин с тростью, вот дети, бегающие вокруг нянек. Тэхёна не было.
Может, не вышел еще?
Он уже собрался идти к корме, когда увидел его.
Тэхён стоял у леера, там, где они вчера расстались. Один. Смотрел на воду, и ветер трепал его темные волосы, выбивая их из-под воротника пальто. Он был прекрасен. До невозможности, до боли, до дрожи в пальцах.
Чонгук огляделся. Лавджой остался у входа и отсюда его не было видно. Палуба в этой части была почти пуста, только вдалеке прогуливалась какая-то пара.
Он подошел сзади, бесшумно, стараясь, чтобы шаги тонули в шуме ветра. Остановился в шаге. Тихо, почти шепотом, позвал:
— Тэхён.
Тот вздрогнул, резко обернулся. В глазах мелькнул испуг, сменившийся недоверием, а потом такой вспышкой радости, что у Чонгука перехватило дыхание.
— Чонгук? — выдохнул Тэхён, разглядывая его пальто, шляпу, это нелепое перевоплощение. — Ты... как ты...
— Умею, — Чонгук улыбнулся, сдвинул шляпу на затылок, чтобы Тэхён видел его глаза. — Я же обещал, что приду.
— Но Лавджой... он там, у входа...
— Знаю. Видел. — Чонгук чуть наклонил голову. — Он меня не узнал. Смотрит на лица, а я теперь важный господин в пальто. Невидимка.
Тэхён смотрел на него и не верил. Этот человек, который стоял перед ним в чужом пальто и дурацкой шляпе, с глазами, сияющими как у мальчишки, который только что совершил великое ограбление, он прорвался сквозь слежку. Пришел.
— Чонгук, — с улыбкой повторил Тэхён.
— Идем, — Чонгук протянул руку. — У нас мало времени. Лавджой скоро поймет, что ты задерживаешься, и пойдет искать. Но пока он ищет тебя на нижних палубах, я...
— Что?
— Украду тебя. На пару часов.
Тэхён рассмеялся — нервно, счастливо, отчаянно. Оглянулся на вход, где маячила серая фигура, потом снова на Чонгука и взял его за протянутую руку.
— Куда пойдем?
— Туда, где нас никто не найдет. Я вчера разведал. Есть одно место...
Они пошли вдоль борта, рука в руке, и Тэхён чувствовал, как сквозь пальцы разливается тепло. Лавджой остался где-то позади, отец, слежка, весь этот дурацкий мир, все исчезло. Был только Чонгук, его рука и этот украденный день, который никто у них не отнимет.
Тэхён чувствовал себя так, будто совершает преступление. Самое сладкое преступление в своей жизни. Чонгук рядом что-то рассказывал, но Тэхён слушал вполуха. Ему достаточно было просто слышать его голос. Чувствовать тепло его ладони.
Они завернули за угол и чуть не врезались в толпу.
На палубе собралось человек двадцать, хорошо одетые пассажиры первого класса, дамы в красивых платьях, господа с тростями. Они столпились вокруг невысокого мужчины в скромном костюме, который что-то увлеченно рассказывал, указывая то на шлюпки, то на трубы, то куда-то вдаль.
— ...и, как видите, система водонепроницаемых переборок уникальна. Даже если несколько отсеков будут затоплены, корабль останется на плаву.
Чонгук потянул Тэхёна в сторону, чтобы не привлекать внимания, но тот вдруг замер, узнав говорившего.
— Это Томас Эндрюс, — шепнул он Чонгуку. — Главный строитель "Титаника". Я видел его за ужином.
— Тот самый, что эту махину придумал? — Чонгук присвистнул. — Солидный дядька.
Они остановились на краю толпы, сливаясь с любопытными зеваками. Эндрюс тем временем продолжал экскурсию, говорил о длине корабля, о мощности машин, о роскоши интерьеров. Голос у него был спокойный, уверенный, с легким ирландским акцентом.
— А теперь обратите внимание на спасательные шлюпки, — Эндрюс указал рукой в сторону ряда белых лодок, аккуратно закрепленных на палубе. — Их шестнадцать, плюс четыре складные. Этого более, чем достаточно согласно требованиям торгового совета.
Тэхён слушал, и вдруг какая-то мысль кольнула его. Он поднял руку, сам не ожидая от себя такой смелости.
— Мистер Эндрюс, простите...
Эндрюс обернулся, приветливо кивнул.
— Слушаю вас, молодой человек.
— Я... — Тэхён запнулся, но продолжил, чувствуя, как Чонгук сжимает его ладонь в поддержку. — Я просто подумал... Шестнадцать шлюпок и четыре складные. Это сколько мест получается?
— Отличный вопрос, — Эндрюс улыбнулся, явно довольный любознательностью пассажира. — Каждая шлюпка вмещает около шестидесяти пяти человек. Пусть даже не все будут заполнены до отказа, это около тысячи ста мест.
Тэхён быстро прикинул в уме. Цифры щелкнули, как костяшки счетов.
— Но на корабле больше двух тысяч пассажиров, если считать команду — сказал он тихо. —Получается... мест не хватит.
В толпе повисла тишина. Кто-то неловко кашлянул. Дама в зеленой шляпке обмахнулась веером, хотя было совсем не жарко.
Эндрюс посмотрел на Тэхёна внимательно, но без раздражения. Даже с каким-то интересом.
— Вы правы, молодой человек, математику не обманешь. — Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся. — Но поймите главное: эти шлюпки — не более чем формальность. Мера предосторожности, которую требуют правила. На самом деле они никогда не понадобятся.
— Почему? — спросил кто-то из толпы.
— Потому что этот корабль непотопляем, леди и джентльмены. "Титаник" спроектирован так, чтобы оставаться на плаву даже в самой невероятной аварии. Его водонепроницаемые переборки, двойное дно, система отсеков — все это делает его практически неуязвимым. — Он помолчал. — Я сам его проектировал. Я знаю каждую заклепку. И я могу вам гарантировать: шлюпки понадобятся разве что для учебных тревог. Или чтобы любоваться на них с палубы.
В толпе раздались смешки. Напряжение спало.
— Так что наслаждайтесь плаванием, — Эндрюс кивнул, давая понять, что экскурсия окончена. — А шлюпки пусть остаются на своих местах. Им здесь очень идет.
Пассажиры заулыбались, зааплодировали, начали расходиться. Эндрюс поймал взгляд Тэхёна и чуть заметно подмигнул, мол, хороший вопрос, молодой человек, но не бери в голову.
Через минуту толпа рассосалась. Тэхён и Чонгук остались стоять у леера, глядя на ряд белых шлюпок, покачивающихся на фоне серого неба.
— Ты чего загрустил? — Чонгук тронул его за плечо.
— Не знаю, — Тэхён пожал плечами. — Просто... цифры. Тысяча мест. Две тысячи людей. Если что-то случится...
— Не случится, — Чонгук улыбнулся, но в глазах его мелькнула тень. — Ты слышал, что сказал этот парень? Он сам корабль строил. Ему виднее.
— Наверное, — Тэхён попытался улыбнуться в ответ.
— Эй, — Чонгук развернул его к себе, заглянул в глаза. — Мы здесь. Сейчас. Вместе. Это главное, да? А остальное...не беспокойся об этом, слышишь?
Тэхён посмотрел на него. На эти темные глаза, в которых плескалась вся вселенная. На улыбку, которая делала серый день ярче. Чонгук уже было потянул его дальше, вдоль палубы, но Тэхён вдруг остановился. Резко, будто наткнулся на невидимую стену.
— Чонгук, — голос его дрогнул. — Я не могу больше молчать.
Тот обернулся, встревоженно вглядываясь в его лицо.
— Что случилось?
— Все. — Тэхён выдернул руку, сжал кулаки, уставился куда-то в палубу. — Все это... этот корабль, эти люди, этот мир. Я не могу.
Чонгук молчал, давая ему выговориться.
— Ты слышал его? — Тэхён мотнул головой в сторону, где осталась толпа. — Тысяча мест. Две тысячи людей. И он говорит это так спокойно, будто речь о количестве кресел в театре. А я смотрел на этих дам в шляпках, на этих господ с тросточками, и думал... они же знают. Они все знают. Им плевать.
— Тэхён...
— Нет, подожди. — Он поднял на него влажные глаза. — Ты понимаешь? Эти люди настолько любят себя, что даже не позаботились о том, куда будут сажать пассажиров третьего класса и персонал. Их просто... нет для них. Пустое место. Цифры в списке, которые не считаются.
Чонгук смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то горькое. Потому что Тэхён был прав. Потому что он сам, Чимин, Патрик, Эйдан — они были теми самыми цифрами, о которых никто не думал.
— Первыми эвакуируют первый и второй класс, — продолжал Тэхён, и голос его становился все громче, все отчаяннее. — Это уже решено. Это правило. А внизу люди! Женщины, дети, старики... Они такие же, как те, кто будет сидеть в шлюпках. Но для этих, — он ткнул пальцем в сторону прогулочной палубы, где все еще мелькали нарядные фигуры, — они просто... мусор. Отбросы. Не люди.
— Тэхён... — Чонгук шагнул ближе, хотел коснуться его плеча, но Тэхён отшатнулся.
— Мне тошно, — выдохнул он. — Мне тошно от того, в каком мире я живу. От этих обедов, от этих разговоров об облигациях, от этих улыбок, за которыми ничего нет. Я смотрю на своего отца и вижу... пустоту. Он любит только статус. Только цифры. Только то, сколько его уважают другие такие же пустые люди. У меня такое чувство, что я стою в переполненном людьми зале, кричу не своим голосом, а никто не ведет и ухом!
По щеке скатилась слеза. Тэхён смахнул ее зло, почти с ненавистью к себе за эту слабость.
— Он не любит мать. Не любит меня. Никого не любит. Он просто... коллекционирует нас. Как дорогие вещи.
Чонгук стоял, не в силах пошевелиться. Внутри все сжалось от боли за этого мальчика, который задыхался в своей собственной голове.
— Я бы предпочел быть нищим, — Тэхён поднял на него глаза, мокрые, огромные, полные отчаяния. — Честно. Я бы предпочел спать под мостами, как тот старик, которого ты рисовал, чем стать таким, как он. Чем научиться смотреть на людей и видеть в них только цифры.
— Ты не станешь таким, — тихо сказал Чонгук.
— Стану. — Тэхён усмехнулся горько. — Ты не понимаешь. У меня нет выбора.
Он отвернулся, вцепился пальцами в леер, глядя на воду. Плечи его дрожали.
— Вчера отец отвел меня в сторону. Знаешь, что он сказал? Он назвал нас с тобой детской игрой. Сказал, что разрешает мне играть, потому что это последние дни перед Нью-Йорком. А потом... — голос его сорвался.
— Что потом? — еле слышно спросил Чонгук.
— Потом мы сойдем на берег. — Тэхён говорил, не глядя на него. Слова падали тяжело, как камни. — И все закончится. Я женюсь на мисс Коллинз. Стану банкиром. Буду сидеть в кабинете и перекладывать бумаги. А ты... ты уйдешь в свою Америку и будешь рисовать. И мы больше никогда не увидимся.
Тишина повисла между ними, густая, холодная, как вода за бортом.
Чонгук почувствовал, как внутри что-то обрывается. Падает в ледяную пустоту, из которой его рука когда-то вырвала Тэхёна. Только сейчас некому было его ловить.
— Детская игра, — повторил он медленно. Голос его сел, стал чужим. — Значит, для него это просто игра.
— Для него — да. — Тэхён наконец повернулся. Лицо его было мокрым от слез, но в глазах горел вызов. — Но не для меня. Что насчет тебя?
Чонгук смотрел на него, на мальчика, который сейчас стоял перед ним и плакал, потому что их будущее было расписано чужими руками. Который предпочел бы нищету, лишь бы не стать таким, как отец. Который смотрел на него так, будто Чонгук был единственным настоящим в его жизни.
— Для меня это не игра, — выдохнул Чонгук. — Ты же знаешь.
— Знаю, — Тэхён улыбнулся сквозь слезы. — Потому я и говорю тебе это сейчас. Чтобы ты знал, чтобы помнил. Что бы ни случилось потом.
Чонгук шагнул к нему. Обхватил ладонями его лицо, вытер слезы большими пальцами. Тэхён зажмурился, прижимаясь к его рукам, как к единственному теплу в этом холодном мире.
— Слушай меня, — Чонгук говорил тихо, но твердо. — Я не знаю, что будет в Нью-Йорке. Не знаю, как мы это переживем. Но я тебя не брошу. Слышишь? Даже если придется драться с твоим отцом, даже если придется украсть тебя прямо со свадьбы, я приду!
Тэхён открыл глаза. В них плескалось недоверие, надежда и страх одновременно.
— Ты не сможешь. Он...
— Я многое не могу, — перебил Чонгук. — Не могу купить тебе пальто, как у этих господ. Не могу пригласить на обед в первый класс. Но могу одно — быть рядом, пока ты позволяешь. И бороться.
Тэхён покачал головой. Медленно, отчаянно, не отрывая мокрых глаз от лица Чонгука.
— Не выйдет, — прошептал он. — Ничего не выйдет. Ты не понимаешь.
— Объясни.
— Моя жизнь расписана. На годы вперед. На десятилетия. — Тэхён говорил тихо, но каждое слово падало тяжело, как камни в воду. — У меня нет права выбора. Нет права голоса. Есть только обязанности. Перед семьей, перед именем, перед будущим, которое выбрали за меня. Я не могу просто взять и... исчезнуть.
— Почему?
— Потому что это не я решаю! — В голосе Тэхёна прорезалась глухая, безнадежная злость. — Ты думаешь, я не пытался? Не мечтал? Не представлял, как сбегаю из этого дома, из этой жизни, из этого... спектакля? Но куда? Где я буду жить? На что? Чем заниматься? Я ничего не умею, Чонгук. Я только и умею, что правильно держать вилку и поддерживать светскую беседу. Я никто без их денег, без их имени.
Он отвернулся, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.
— И даже если бы я мог... отец никогда не отпустит. Он скорее убьет меня, чем позволит опозорить семью. Ты не знаешь его, не знаешь, на что он способен.
Чонгук слушал, и внутри у него все кипело. Не от злости на Тэхёна, а от бессилия. От того, что этот мальчик, самый живой, самый настоящий из всех, кого он встречал, был заперт в клетке прочнее любой тюрьмы.
— Пойдем, — вдруг сказал он, оглядываясь по сторонам.
— Куда?
— Просто пойдем. За мной.
Чонгук взял его за руку и повел быстрым шагом вдоль борта, потом нырнул в какой-то коридор, который Тэхён никогда раньше не замечал. Еще поворот, лестница вниз, снова коридор, и вот они оказались в просторном помещении, залитом мягким светом через высокие окна.
Гимнастический зал. Тэхён помнил, что читал о нем в проспекте "Титаника" — велосипеды, тренажеры, все по последнему слову техники. Сейчас здесь было пусто. Только ряды механизмов, кожаных сидений, полированных поручней. И тишина, отделяющая их от всего мира.
Чонгук закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Посмотрел на Тэхёна.
— Здесь нас никто не найдет.
Тэхён огляделся, выдохнул. Плечи его чуть расслабились, хотя в глазах все еще стояли слезы.
— Зачем мы здесь?
— Затем, чтобы ты меня выслушал. — Чонгук шагнул ближе. — По-настоящему выслушал, не думая о том, что скажет отец, что подумают люди, что написано в твоем расписании на ближайшие десять лет.
— Чонгук...
— Подожди. — Он поднял руку, останавливая его. — Дай я скажу. А потом можешь снова плакать и говорить, что у тебя нет выбора. Хорошо?
Тэхён кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Чонгук сделал глубокий вдох. Собрался с мыслями и заговорил.
— Ты говоришь, что у тебя нет выбора. Что жизнь расписана. Что ты не можешь ничего изменить. — Он помолчал. — А я скажу тебе вот что: выбор есть всегда. Всегда. Даже когда кажется, что его нет.
— Ты не понимаешь...
— Понимаю. — Чонгук шагнул еще ближе. Они стояли теперь почти вплотную. — Я вырос в приюте, Тэхён. У меня не было вообще ничего. Ни семьи, ни имени, ни будущего. Когда меня выпустили в шестнадцать, у меня была только одежда, которая разваливалась, и справка, что я сирота. Ни денег, ни связей, ни надежды.
Тэхён смотрел на него, забыв дышать.
— Я мог сдохнуть в канаве. Мог спиться. Мог стать вором и сгнить в тюрьме. Легко. Это было бы самым простым. — Чонгук говорил спокойно, но в глазах его горел огонь. — Но я выбрал другое. Я выбрал жить. Рисовать. Идти. Падать и вставать. Потому что выбор есть всегда. Даже когда кажется, что нет.
— Ты сильный, — прошептал Тэхён. — А я...
— И ты тоже! Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. — Чонгук коснулся его щеки, вытирая новую слезу. — Ты выживал в этой клетке двадцать один год. Не сломался. Не стал таким, как они. Ты смотришь на мир и видишь несправедливость, и она тебя бесит. Это и есть сила.
Тэхён зажмурился, прижимаясь щекой к его ладони.
— Я боюсь, — признался он шепотом. — Очень боюсь.
— Знаю.
— Если я ослушаюсь отца, если попытаюсь сбежать... он уничтожит меня. Лишит всего. Я останусь на улице, без гроша, без имени...
— И что?
Тэхён открыл глаза, удивленный.
— Что — что?
— Что будет, если ты останешься на улице без гроша? — Чонгук чуть улыбнулся. — Будешь голодать? Я тоже голодал. Будешь мерзнуть? Я мерз. Будешь ночевать под мостами? Я ночевал. И знаешь что?
— Что?
— Я был счастливее там, под мостом, с огрызком карандаша в руке, чем любой из этих господ в своих особняках. — Чонгук говорил тихо, но каждое слово врезалось в память. — Потому что я был свободен. Потому что я делал то, что любил. Потому что я сам решал, куда идти и с кем быть.
Он взял лицо Тэхёна в ладони, заставляя смотреть прямо в глаза.
— Ты говоришь, что пустая светская жизнь и брак с нелюбимой — это твоя судьба. А я скажу тебе вот что: это смерть. Медленная, мучительная смерть. Ты засохнешь там, как цветок в гербарии. Будешь улыбаться, говорить правильные слова, рожать детей, которых не хочешь, и каждый день ненавидеть себя за то, что не посмел.
Тэхён всхлипнул, но не отвел взгляда.
— Я не хочу, чтобы ты умирал, Тэхён. — Голос Чонгука дрогнул впервые за весь разговор. — Я хочу, чтобы ты жил. По-настоящему. Дышал. Смеялся. Злился. Падал и вставал. Чтобы ты был собой, а не марионеткой в чужом спектакле.
— Но как? — выдохнул Тэхён. — Как мне это сделать?
— Не знаю. — Чонгук покачал головой. — Честно, не знаю. Еще не придумал. Но я знаю одно: я буду рядом. Сколько смогу. Пока ты позволяешь.
Тэхён смотрел на него, и в глазах его смешивались слезы и надежда.
— Чонгук, — прошептал он. — Зачем тебе все это? Зачем я тебе? Ты мог бы просто... жить своей жизнью. Рисовать, путешествовать, быть свободным. А вместо этого ты таскаешься за мной, рискуешь, прячешься от слежки...
На лице Чонгука отразилась улыбка, от которой у Тэхёна внутри все вновь переворачивалось вверх дном.
— Ты правда не понимаешь?
— Не понимаю.
— Тэхён... — Чонгук запнулся. Впервые в жизни он не знал, как подобрать слова. Слишком важными они были. Слишком страшными.
— Что?
— Я... — Он сглотнул, чувствуя, как колотится сердце. — Я никогда никому этого не говорил. Даже себе. Но с тобой...
Тэхён замер, боясь дышать.
— Я влюблен в тебя, — выдохнул Чонгук. — Вот зачем.
Слова повисли в воздухе между ними. Тяжелые, невозможные, прекрасные.
Тэхён смотрел на него, не веря. Губы его дрожали, глаза наполнялись слезами, но теперь это были другие слезы.
— Что? — переспросил он шепотом.
— Влюблен. Люблю, — повторил Чонгук. — И не знаю, что с этим делать. Не знаю, как это остановить. Не хочу останавливать.
Тишина. Только дыхание, только стук сердец, только далекий гул машин где-то внизу.
— Чонгук... — Тэхён потянулся к нему, сам не понимая, что делает.
А потом они столкнулись губами. Неловко, почти больно, потому что оба дрожали, потому что никто из них не знал, как это делается — правильно, по-настоящему. Но это было неважно.
Их губы встретились, и Тэхёну показалось, что мир перестал существовать.
Это было не так, как он представлял. Он вообще никогда не представлял этого по-настоящему, откуда ему было знать? Но если бы мог — наверное, именно так. Мягко. Робко. Почти несмело, будто Чонгук боялся его раздавить, спугнуть, разрушить.
Губы Чонгука были теплыми и чуть шершавыми, пахли табаком и морем, и чем-то еще, неуловимым, своим — тем запахом, который Тэхён уже ловил на его куртке, на его шее, и от которого каждый раз внутри что-то сжималось. Сейчас это что-то не просто сжалось — взорвалось, разлетелось тысячью искр по всему телу.
Чонгук целовал его осторожно, будто пробовал на вкус. Провел языком по нижней губе, чуть прикусил, и Тэхён выдохнул в поцелуй, чувствуя, как подкашиваются колени. Хорошо. Невыносимо хорошо.
Одна рука Чонгука все еще лежала у него на щеке, другая скользнула на талию, притягивая ближе. Тэхён вцепился пальцами в его пальто, потому что нужно было за что-то держаться, иначе его просто унесло бы этим потоком, этим жаром, этим счастьем.
Поцелуй углублялся, становился мокрым, тягучим, бесконечным. Чонгук целовал его так, будто хотел запомнить навсегда, каждое движение губ, каждый вздох, каждую дрожь. Язык скользнул внутрь, встретился с его языком, и Тэхён застонал, тихо, удивленно, не веря, что это он, что это с ним.
Внизу живота закрутился тугой, горячий узел, тот самый, что он почувствовал утром в ванне, но теперь в десять раз сильнее, острее, почти пугающе сладкий. Тело откликалось на каждое прикосновение, плавилось, горело.
Сердце неслось в галоп, выбивая барабанную дробь где-то в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Тэхён чувствовал, как дрожит, весь, с головы до ног, и не мог это остановить. Не хотел.
Это было лучшее, что случалось с ним в жизни.
Лучше, чем пиво в третьем классе. Лучше, чем рисунки Чонгука. Лучше, чем звезды над палубой в ту ночь, когда он решил не умирать.
Все, что было до этого момента, казалось чужим, ненастоящим, серым. А здесь была жизнь, густая, горячая, пульсирующая в такт с сердцем Чонгука, которое он чувствовал сквозь его пальто, сквозь свою рубашку, сквозь кожу.
Они оторвались друг от друга, когда воздух кончился. Дышали тяжело, смотрели друг на друга безумными глазами. Лбы соприкасались, дыхание смешивалось.
— Чонгук, — выдохнул Тэхён
— Ммм?
— Это... это...
— Знаю, — Чонгук улыбнулся. — Я тоже.
— Я не знал, что так бывает, — прошептал Тэхён. — Не знал, что можно чувствовать... это.
— Я тоже не знал, — признался Чонгук. — Пока не встретил тебя.
Он снова поцеловал его, медленнее, глубже, давая привыкнуть, давая утонуть. Тэхён отвечал неумело, но жадно, учился прямо в процессе, впитывал каждое движение губ Чонгука, каждое прикосновение языка.
Руки сами забрались под пальто, под пиджак, нащупали горячую кожу на спине. Чонгук выдохнул ему в рот что-то неразборчивое и прижал к себе еще крепче, так что между ними не осталось расстояния.
Узел в животе затянулся до боли, требуя чего-то еще, чего Тэхён не понимал, но всем телом хотел. Он прижимался к Чонгуку, чувствуя жар его тела сквозь одежду, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле.
А потом вдруг что-то щелкнуло.
Страх. Холодный, липкий, выполз откуда-то изнутри и сжал горло ледяной рукой.
Отец.
Отец, который сказал: "Если я узнаю, что ты снова..."
Отец, который нанял Лавджоя.
Отец, который скорее убьет, чем позволит опозорить семью.
Тэхён резко отпрянул. Так резко, что чуть не упал, ноги не слушались, дрожали, подкашивались. Он отскочил на два шага, врезался спиной в какой-то тренажер и замер, глядя на Чонгука огромными, испуганными глазами.
— Тэхён? — Чонгук шагнул к нему, протянул руку. — Ты чего?
— Не подходи.
Голос сорвался, прозвучал тонко, по-детски жалобно. Тэхён выставил руку вперед, будто защищаясь.
— Тэхён, что случилось? — Чонгук замер на месте, но взгляд его метался по лицу Тэхёна, пытаясь понять, найти причину. — Я сделал что-то не так?
— Нет. — Тэхён мотнул головой. Слишком быстро, слишком отчаянно. — Нет, ты не... это я. Я не должен был. Нельзя.
— Что нельзя?
— Все это. — Тэхён обвел руками пространство между ними. Губы его дрожали, глаза наполнялись слезами. — Разговоры. Поцелуи. То, что я тебе сказал. Я не должен был. Это была ошибка.
Чонгук смотрел на него, и лицо его медленно менялось. Растерянность сменялась пониманием, а понимание — холодом, который выползал откуда-то изнутри.
— Из-за отца? — спросил он тихо.
— Из-за всего. — Тэхён всхлипнул, вытер слезы рукавом. — Ты не знаешь его. Он... он уничтожит тебя. Меня. Нас обоих. Если узнает... если уже не узнал...
— Тэхён, послушай...
— Нет, это ты послушай! — выкрикнул Тэхён, и в голосе его прозвучала истерика. — Я не имею права! Не имею права впутывать тебя в это. У тебя есть жизнь, будущее, Америка, твои картины... А я — я просто обуза. Я — детская игра, которую пора заканчивать.
— Не смей так говорить.
— Это правда. — Тэхён отступил еще на шаг, нащупывая рукой дверь. — Прости меня. Прости за все. За то, что наговорил. За то, что позволил себе... себе думать, что это возможно. Со мной все в порядке. Правда.
— Тэхён, стой.
Но Тэхён уже рванул дверь. Выскочил в коридор, даже не оглянувшись. Слезы застилали глаза, мир плыл, размазывался в мокрую кашу, но он бежал. Бежал прочь — от Чонгука, от этого зала, от себя самого.
— Тэхён!
Голос Чонгука ударил в спину, но Тэхён не остановился. Он влетел на лестницу, чуть не сбив какого-то стюарда, и понесся вверх, к палубе первого класса, к спасительной клетке, где все было понятно, предсказуемо и безопасно.
Чонгук выскочил следом, но в коридоре уже никого не было. Только эхо шагов, затихающее где-то вверху. Он постоял секунду, глядя на пустую лестницу, чувствуя, как внутри все обрывается.
— Черт, — выдохнул он. — Черт, черт, черт.
Он рванул было следом, но на полпути остановился. Лавджой. Слежка. Если он сейчас ворвется на палубу первого класса, если его увидят... Тэхёну будет только хуже.
Чонгук сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза.
Что я наделал?
В голове билась только одна мысль: он напугал его. Слишком быстро, слишком сильно. Тэхён не был готов. Может, никогда не будет готов.
Но другой мысли, что все кончено, что Тэхён не вернется, Чонгук не позволял себе думать. Не сейчас. Не после того, как он впервые в жизни сказал кому-то эти слова.
Он постоял еще минуту, потом развернулся и пошел обратно, вниз, в третий класс, к своим. Нужно было придумать, что делать дальше. Как достучаться до мальчика, который так сильно боится, что готов отказаться от собственного счастья.
Я не сдамся, Тэхён. Слышишь? Я не сдамся.
***
Стол сегодня казался особенно невыносимым. Золотистый свет хрустальных люстр мягко ложился на белоснежную скатерть, на фарфор, на серебро, на лица — все было как всегда. Безупречно. Правильно. Мертво. Тэхён сидел на своем обычном месте, напротив матери, рядом с отцом, и смотрел в тарелку. Там лежало что-то изысканное, кажется, филе-миньон под каким-то соусом, но он не чувствовал вкуса. Вообще ничего не чувствовал, кроме глухого, ноющего кома где-то в груди. Он отправил в рот очередной кусок. Прожевал. Проглотил. Потянулся за бокалом вина, уже третьим за этот ужин. Мать бросила на него быстрый, беспокойный взгляд, но ничего не сказала. Отец обсуждал с соседом по столу какие-то биржевые новости. Вино обожгло горло, разлилось теплом по желудку. Не помогло. Перед глазами снова всплыло утро. Чонгук в этом дурацком пальто и шляпе, с горящими глазами. Его голос: "Я влюблен в тебя". Его губы — мягкие, теплые, такие правильные на его губах. Тэхён зажмурился на секунду, сжимая бокал так, что побелели костяшки. Прекрати. Не думай об этом. Он сделал большой глоток, едва не поперхнувшись. — Тэхён, дорогой, ты сегодня какой-то рассеянный, — голос матери пробился сквозь его мысли. — Все в порядке? — Да, мама. Все отлично. Он выдавил улыбку. Правильную, светскую, ничего не значащую. Мать, кажется, не поверила, но отстала. Все отлично. Все просто замечательно. Внутри все кипело. Злость поднималась откуда-то из живота, горячая, едкая. На кого? На себя. На свою трусость. На то, как он сбежал. Как отскочил от Чонгука, будто тот был прокаженным. Как бормотал какие-то жалкие оправдания, размазывая слезы по лицу. Я не имею права. Не имею права впутывать тебя в это. Господи, какая чушь. Тэхён отправил в рот еще кусок мяса, прожевал с какой-то ожесточенностью. Вино снова плеснулось в бокал, он даже не заметил, когда успели налить. Ты просто трус. Тряпка. Мальчик на побегушках у собственного страха. Перед глазами снова Чонгук. Его лицо, когда Тэхён отскочил. Растерянность, сменяющаяся холодом. И этот взгляд, будто его ударили. Будто он не понимал, что сделал не так. — Тэхён, ты ел бы помедленнее, — заметила мать с легким неодобрением. — Это некрасиво. — Извини. Он заставил себя отложить вилку. Сделал глоток вина, медленно, как положено. Посмотрел куда-то в сторону, делая вид, что слушает разговор о политике. Что он сейчас делает? Думает обо мне? Ненавидит? Если бы Чонгук его ненавидел, было бы легче. Так бы и надо — заслужил. Но Тэхён знал, что Чонгук не ненавидит. Он будет сидеть там, внизу, и ждать. Придумывать, как снова пробраться наверх. Рисковать. А он, Тэхён, будет сидеть здесь, и делать вид, что все в порядке. Жевать мясо. Улыбаться матери. Кивать отцу. Злость снова плеснулась, горячая, обжигающая. Какой же ты жалкий. Он схватил бокал, допил вино залпом — плевать на манеры. Мать снова посмотрела, но смолчала. Отец даже не заметил. — Завтра, Тэхён, мы должны навестить чету Гаррисон, — сказала мать, когда ужин подходил к концу. — Миссис Гаррисон пригласила нас на чай. Эмили будет очень рада тебя видеть. — Да, мама. — И пожалуйста, будь повеселее. Ты сегодня выглядишь так, будто призрака увидел. Призрака. Да. Себя настоящего. — Постараюсь. Ужин наконец закончился. Тэхён поднялся, поклонился соседям по столу, вышел из зала. В коридоре первого класса было тихо, только мягкий свет ламп и глухие ковры под ногами. Он шел к каюте и чувствовал, как внутри все дрожит. Злость потихоньку остывала, оставляя после себя пустоту и стыд. Я должен что-то сделать. Извиниться. Объяснить. Но перед глазами снова вставало лицо отца, и ноги сами несли его в каюту. Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и сполз на пол. Посидел так минуту, глядя в одну точку. Потом достал из кармана смятый листок, тот самый, со стихами, который хранил как талисман. Развернул. Посмотрел на свои каракули, на слова, которые писал когда-то давно, в другой жизни. "Я хочу быть собой. Хотя бы раз." Тэхён сжал листок в кулаке, зажмурился. Моральный урод. Кретин. Тряпка. Слова бились в голове, как обезумевшие птицы. Он сидел на полу у двери, сжимая в руке свои старые стихи, единственное, что осталось от того Тэхёна, который когда-то верил, что может быть собой. Тот Тэхён умер. Задохнулся в золотой клетке. А этот, нынешний, просто доживал. Чонгук рисковал ради меня. Украл пальто, пробрался наверх, обвел вокруг пальца Лавджоя. Сказал, что любит. А я? Я сбежал. Как последний трус. Он открыл глаза. В темноте каюты блестела латунная ручка двери. Что он сейчас делает? Сидит там, внизу, и думает, что я его бросил? Что я такой же, как все они? Злость на себя вспыхнула с новой силой. Обжигающая, почти физическая. Тэхён вскочил на ноги так резко, что в глазах потемнело. Постоял секунду, хватаясь за стену, пока мир переставал кружиться. А потом рванул дверь. Коридор. Лестница. Ещё лестница. Он бежал, не разбирая дороги, сжимая в кулаке смятый листок. Вниз, мимо стюардов, мимо пассажиров, мимо всего этого чужого, ненужного мира. Сердце колотилось где-то в горле, в висках. Страх? Был. Но теперь к нему примешивалась отчаянная, бешеная решимость. Я найду его. Я все объясню. Я... Он влетел в коридор третьего класса, и его накрыло волной. Другие запахи, другие звуки, другая жизнь. Гул голосов, детский плач, запах капусты и пота. Тэхён замер на секунду, оглядываясь. Куда? Где его искать? — Эй, парень, ты чего тут? Чей-то голос. Тэхён обернулся — перед ним стоял невысокий парень с острыми чертами лица, в котором он с удивлением узнал Чимина. — Чимин? — выдохнул он. — Где Чонгук? Чимин смотрел на него с любопытством и легкой насмешкой. — Явился, красавчик. А он тебя заждался. Сидит в каюте, сам не свой. — Проводи меня. Пожалуйста. Чимин хмыкнул, но кивнул и пошел вперед, петляя по узким коридорам. Тэхён едва поспевал за ним, спотыкаясь о какие-то ящики, задевая плечами стены. — Здесь, — Чимин остановился у одной из дверей, толкнул ее. — Чон, к тебе гости. Тэхён влетел внутрь и замер. Каюта была крошечной — две узкие койки, маленький иллюминатор, умывальник в углу. На нижней койке, ссутулившись, сидел Чонгук. Он поднял голову на звук открывшейся двери — и Тэхён увидел его глаза. Пустые. Усталые. И вдруг — вспыхнувшие чем-то живым, горячим, неверящим. — Тэхён? — Голос сел, сорвался. — Я... — Тэхён шагнул вперед, и слова кончились. Он просто подошел, упал на колени перед койкой, схватил Чонгука за руки. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Я кретин. Я трус. Я... — Тэхён, тихо. — Чонгук сжал его пальцы. — Ты здесь. Ты пришел. — Я не должен был убегать. Не должен был... — Голос дрожал, срывался на всхлипы. — Я испугался. Отца, будущего, всего. Но я не могу вот так. Не могу. Чонгук смотрел на него, и в глазах его таял тот холод, который Тэхён видел утром. — Глупый, — сказал он тихо и потянул Тэхёна к себе, обнимая. — Глупый, красивый, трусливый, но такой смелый мальчик. Тэхён уткнулся лицом ему в шею, вдыхая знакомый запах — табак, море, тепло. И чувствовал, как по щекам текут слезы. Легкие. Почти счастливые. — Я люблю тебя, — прошептал он в его кожу. — Тоже люблю. Очень. Чонгук замер на секунду. А потом прижал его к себе еще крепче. — Знаю, — ответил он. — Теперь знаю. Тэхён трогал Чонгука везде — руки, плечи, грудь, лицо — будто не верил, что он настоящий, что он здесь, что не исчезнет. Пальцы дрожали, скользили по щекам, по шее, зарывались в волосы. Чонгук сидел неподвижно, позволял себя касаться, только смотрел, темно, горячо, не отрываясь. — Ты пришел, — повторил он, будто сам не верил. — Ты правда пришел. — Пришел. — Тэхён всхлипнул, улыбнулся мокрыми губами. — Прости меня. Я дурак. Я больше никогда... — Тсс. — Чонгук прижал палец к его губам. — Не надо. Ты здесь. Это главное. Тэхён поймал его палец губами, поцеловал легко, почти невесомо. Чонгук выдохнул — шумно, с хрипом. — Чонгук, — позвал Тэхён, глядя ему прямо в глаза. Взгляд его был странно мокрым, горячим, отчаянным и решительным одновременно. — М? — Нарисуй меня. Чонгук моргнул, не понимая. — Сейчас? У меня альбом вон там, на полке, могу... — Нет. — Тэхён мотнул головой. Пальцы его вцепились в воротник чужой рубашки. — Ты не понял меня. Он говорил и смотрел в темные глаза напротив, в них плескалось что-то такое, от чего у Чонгука внутри все обрывалось. — Нарисуй, — повторил Тэхён, и голос его дрогнул, стал тише, интимнее. — Как ту... парижскую натурщицу. Тишина. Такая густая, что можно резать ножом. Чонгук смотрел на него, и лицо его медленно менялось. Сначала непонимание, потом — шок, потом — жар, вспыхнувший где-то в глубине глаз. — Тэхён, — выдохнул он. — Ты понимаешь, что просишь? — Понимаю. — Там... — Чонгук сглотнул, — там совсем без одежды. Ты понимаешь? — Понимаю. Тэхён смотрел на него не отрываясь. В глазах его не было страха. Был только Чонгук и решимость, которая привела его сюда, в эту тесную каюту третьего класса. — Я хочу, чтобы ты меня видел, — сказал он тихо. — Всего. Без защиты. Без одежды. Без масок. Чтобы ты запомнил меня таким. Навсегда. — Тэхён... — Пожалуйста. — Он взял его лицо в ладони, заглянул в глаза. — Я прошу тебя. Нарисуй меня. Чонгук молчал долго. Очень долго. А потом кивнул. — Хорошо. Голос его сел, охрип. Он отстранился, встал, прошел к полке, где лежал альбом. Достал его, потом карандаши, уголь. Руки его чуть дрожали, когда он раскладывал это все на узком столике у стены. Тэхён смотрел, как Чонгук готовится, и вдруг его осенило. Он оглядел тесную каюту — две койки, узкий проход, иллюминатор, в который едва пробивался свет. Где-то за стеной громко разговаривали, смеялись, топали. — Чонгук, — позвал он тихо. — М? — Здесь... здесь же людно. — Тэхён обвел рукой пространство. — Соседи, стены тонкие, шум. Ты сможешь рисовать в таком? Чонгук замер, посмотрел на него, потом вокруг. Нахмурился. — Не очень, — признался он. — Мне нужна тишина. И свет. — И чтобы никто не ворвался, — добавил Тэхён и нервно улыбнулся. — Это было бы неплохо, — согласился Чонгук. — Моя каюта, — выдохнул Тэхён. — Сейчас там никого нет. Отец с матерью ушли играть в бридж. До вечера. Чонгук моргнул. — Ты серьезно? — Абсолютно. — Там же Лавджой... — Лавджой ходит за мной, когда я на палубе. Внутрь каюты он не зайдет — не имеет права. А если и увидит нас... — Тэхён пожал плечами, чувствуя, как внутри разливается пьянящая смесь страха и восторга. — Плевать. Чонгук смотрел на него секунду, две. Потом улыбнулся широкой, бесшабашной улыбкой, от которой у Тэхёна подкашивались колени. — Ты сумасшедший, — сказал он. — Это ты меня таким сделал. — Тогда пошли. Они вылетели из каюты, едва не сбив с ног Чимина, который как раз возвращался откуда-то с кружкой в руке. — Эй, вы куда? — крикнул он вслед. — Потом! — бросил Чонгук на бегу, хватая Тэхёна за руку. Коридоры третьего класса мелькали перед глазами, узкие, прокуренные, с облупившейся краской на стенах. Лестница вверх, еще одна. Тэхён задыхался от счастья, от этого безумного побега, от того, что Чонгук рядом, держит его за руку и не отпустит. На полпути, в темной нише между лестницами, Чонгук вдруг резко остановился, прижал Тэхёна к стене и впился в его губы поцелуем. Жадным, глубоким, почти злым, от того, как долго ждал, как боялся, что не придет. Тэхён застонал ему в рот, вцепился пальцами в куртку, притягивая ближе. Время остановилось. Был только Чонгук, только его губы, только его руки, блуждающие по спине, по талии, зарывающиеся в волосы. — Я думал, ты не вернешься, — выдохнул Чонгук, отрываясь на секунду. — Я думал, ты меня возненавидишь, — ответил Тэхён, глядя на него блестящими глазами. — Дурак. — Сам дурак. И снова поцелуй. Медленнее, тягучее, нежнее. Где-то рядом прошли люди — шаги, голоса, смех. Они замерли, прижимаясь друг к другу, прячась в тени. Чонгук зажал рот Тэхёна ладонью, чтобы тот не рассмеялся, слишком уж нелепо, слишком сладко было это приключение. Когда шаги стихли, они выскользнули из ниши и побежали дальше. Еще лестница. Коридор первого класса — теперь Тэхён вел, ориентируясь в знакомых переходах. Они петляли, прятались за колоннами, замирали в дверных проемах, когда вдалеке появлялись стюарды или пассажиры. В одном из таких укрытий, за тяжелой бархатной портьерой, Чонгук снова поцеловал его — медленно, глубоко, заставляя забыть, где они и зачем бегут. Руки Тэхёна забрались под его куртку, гладили горячую кожу на спине, и от каждого прикосновения живот сводило сладкой судорогой. — Мы почти на месте, — прошептал Тэхён ему в губы. — Еще немного. — Тогда бежим. Они вылетели из-за портьеры и понеслись по коридору, не скрываясь больше. У двери каюты Тэхён остановился, дрожащими пальцами нашарил ключ, вставил в замочную скважину. Щелчок. Дверь открылась. Тэхён втащил Чонгука внутрь, захлопнул дверь за спиной и прижался к ней, тяжело дыша. Чонгук стоял напротив, оглядывая роскошную гостиную, хрусталь, бархат, позолоту, и улыбался. — Ничего себе у вас хоромы, — присвистнул он. — Это просто комната, — Тэхён шагнул к нему. — Главное, что мы здесь. Вдвоем. И никто не придет. Чонгук посмотрел на него. В глазах его горело пламя, которое поджигало и плавило Тэхёна изнутри, превращая органы в пепел. — Тогда, — сказал он тихо, — может, продолжим? — Продолжим, — выдохнул Тэхён. Тэхён смотрел на него, не двигаясь с места. Сердце колотилось, в ушах стоял белый шум. Но страшно не было. Совсем. — Я не знаю, как правильно, — признался он тихо. — Я никогда... никому не показывал себя. Так. Помоги мне. Чонгук замер. Альбом в его руках дрогнул. — Помочь? — переспросил он, и голос его сел, стал ниже, темнее. — Да. — Тэхён сглотнул, чувствуя, как горят щеки, но взгляда не отвел. — Я не умею. Не знаю, как лечь, как повернуться... Чтобы было красиво. Для тебя. Чонгук медленно положил альбом на столик. Подошел ближе. Остановился в шаге, глядя на него сверху вниз. В темных глазах плескалось возбуждение. — Ты боишься? — спросил Чонгук тихо. — Тебя — нет. — Тэхён покачал головой. — Себя — немного. Этого... что сейчас будет. — Чего именно? — Не знаю. — Тэхён улыбнулся нервно. — Нас? Чонгук протянул руку, коснулся его щеки — легко, почти невесомо. Тэхён прикрыл глаза, прижимаясь к его ладони. — Тогда давай медленно, — сказал Чонгук. — Шаг за шагом. Я буду рядом. Хорошо? — Хорошо. — Сначала сними рубашку. Тэхён открыл глаза. Посмотрел на него долго, не мигая. А потом медленно, глядя Чонгуку в глаза, расстегнул верхнюю пуговицу. Потом следующую. Еще одну. Рубашка соскользнула с плеч, упала на пол. Тэхён стоял перед ним обнаженный по пояс, и каждый мускул его дрожал, то ли от холода, то ли от возбуждения. Чонгук смотрел. Не отрываясь. Взглядом художника, и не только. В этом взгляде было восхищение, жадность, нежность. — Красивый, — выдохнул он. — Господи, какой же ты красивый. — Я... — Тэхён запнулся, не зная, что сказать. — Тихо. — Чонгук шагнул ближе, провел пальцами по его ключице, по плечу, вниз по груди. — Не думай ни о чем. Просто чувствуй. Пальцы его были теплыми, чуть шершавыми, и каждое прикосновение оставляло на коже огненный след. Тэхён зажмурился, запрокинул голову, позволяя этим рукам вести себя. — Ложись, — шепнул Чонгук. — На кровать. Как тебе удобно. Тэхён лег. На спину, потом перевернулся на бок, поджал колени к животу и сам смутился своей неловкости. — Я не знаю, как, — повторил он жалобно. — Сейчас. — Чонгук сел рядом, поправил его руку, отвел волосы с лица. — Вот так хорошо. Только расслабься. Ты напряжен, как струна. — Я волнуюсь. — Я тоже. — Чонгук улыбнулся, о чего у Тэхёна внутри все таяло. — Но я же не убегаю. — Ты смелый, — прошептал Тэхён. — А я... — А ты — самый смелый из всех, кого я знаю. По-моему мы это уже проходили. — Чонгук коснулся его щеки. — Просто ты пока сам этого не понял. Тэхён поймал его руку, поцеловал ладонь, легко, почти невесомо. Закрыл глаза, прижимаясь губами к теплой коже. — Дальше, — выдохнул он. — Я хочу дальше. Чонгук помолчал секунду. Потом встал, обошел кровать, остановился у края. — Можно я помогу? — спросил он тихо. — Сними... остальное. Тэхён кивнул, не в силах говорить. Сердце, казалось, превратилось в молоток, отбивающий по грудной клетке бешеный ритм. Он сел на кровати, расстегнул пуговицу на брюках. Пальцы не слушались, дрожали, пуговица никак не поддавалась. Тэхён закусил губу от досады. — Позволь мне, — Чонгук опустился перед ним на колени. Тэхён замер, глядя на него сверху вниз. Чонгук сидел на полу у его ног, поднял на него глаза, полные нежности. — Можно? — Да. Чонгук расстегнул пуговицу. Медленно, осторожно, будто боялся спугнуть. Потом взялся за край брюк, потянул вниз. Тэхён приподнялся, помогая ему, и через секунду брюки упали на пол, присоединяясь к рубашке. Осталось только нижнее белье. Тонкое, белое, почти прозрачное в полумраке каюты. Тэхён сидел на кровати, сжимая край простыни побелевшими пальцами, и смотрел, как Чонгук поднимается с колен. Тот остановился в шаге, окидывая его взглядом, долгим, жадным, изучающим. — Сними их. — сказал он хрипло. Тэхён покачал головой. — Я не могу. Сам. Помоги. Чонгук шагнул ближе. Его пальцы коснулись резинки на бедрах Тэхёна, замерли на секунду, еще раз спрашивая разрешения. Тэхён кивнул, не в силах выдохнуть. Чонгук потянул ткань вниз. Медленно. Очень медленно. Тэхён чувствовал, как воздух касается кожи там, где только что было тепло. Как напрягается каждая мышца. Как бешено колотится сердце. Белье упало на пол. Тэхён сидел перед ним совершенно голый, и ему казалось, что весь мир сейчас смотрит на него. Что каждая родинка, каждый изгиб тела выставлены напоказ. Ему хотелось сжаться в комок, спрятаться, закрыться руками. Но Чонгук не дал. Он отошел на шаг. Потом еще на один. Остановился в паре метров от кровати и просто смотрел. Долго. Не отрываясь. Взглядом художника — внимательным, изучающим, но при этом таким горячим, что у Тэхёна горела кожа под этим взглядом. И Чонгук видел все. Видел, как вздымается грудь от частого дыхания. Как дрожат пальцы, вцепившиеся в простыню. Как пульсирует жилка на шее. И видел то, от чего у него самого перехватило дыхание. Эрекция. Твердая, явная. Тэхён перехватил его взгляд и понял, на что тот смотрит. Кровь прилила к щекам так, что, казалось, они загорелись. Он дернулся, пытаясь прикрыться рукой, сжаться, спрятать этот позор. — Не надо, — голос Чонгука прозвучал твердо, хотя в глазах плясало безумное пламя. — Но я... — Тэхён закусил губу, чувствуя, как слезы стыда подступают к глазам. — Это... это не специально. Я не хотел... — Тэхён. Чонгук шагнул к нему. Опустился на кровать рядом, взял его лицо в ладони. — Посмотри на меня. Тэхён поднял глаза — мокрые, испуганные, прекрасные. — Ты думаешь, мне не нравится? — Чонгук говорил тихо, но каждое слово врезалось в память. — Думаешь, я не хочу тебя так же? — Но это... неправильно? Я должен был контролировать... — Глупый. — Чонгук поцеловал его в лоб, в переносицу, в кончик носа. — Это самое правильное, что может быть. Что ты хочешь меня. Что твое тело откликается. Это же не стыдно, Тэхён. Это прекрасно. — Правда? — Правда. — Чонгук улыбнулся. — Ты прекрасен. Весь. Каждой своей частью. И я хочу тебя нарисовать именно таким. Честным. Настоящим. Без прикрытия. Тэхён смотрел на него, не веря. Потом медленно, очень медленно, убрал руки от паха. Опустил их на кровать. Открылся. Чонгук выдохнул. — Спасибо, — сказал он просто. — За что? — За доверие. Тэхён улыбнулся сквозь слезы, которые все-таки потекли по щекам. — Рисуй, — попросил он. Чонгук кивнул, отошел к столику, взял альбом, карандаш. Вернулся на стул, устроился поудобнее. Посмотрел на Тэхёна долгим, изучающим взглядом. — Ложись, как тебе удобно. Расслабься. Постарайся не думать о том, что я смотрю. Просто будь собой. Тэхён лег. На спину, чуть приподнявшись на мягких подушках, подложил руку под голову. Эрекция никуда не делась, она все еще была здесь, пульсирующая, живая. Но теперь он не пытался ее спрятать. — Хорошо, — выдохнул Чонгук, и карандаш заскользил по бумаге. — Очень хорошо. Замри так. Тэхён замер. Смотрел на Чонгука, на то, как движется его рука, как он хмурится, сосредоточенно выводя линии, как кусает губу. И чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Потому что его видели. По-настоящему. Без масок, без одежды, без защиты. И не отвернулись. Наоборот, смотрели так, будто он был произведением искусства. Карандаш шуршал по бумаге, мягко, ритмично, почти музыкально. Чонгук рисовал, не отрывая глаз от Тэхёна, и каждое движение его руки было наполнено той сосредоточенной нежностью, с какой скульптор лепит из глины самое дорогое. Расслабиться не получалось, тело все еще было напряжено, но уже не от страха. От этого взгляда. От того, как Чонгук смотрел на него жадно, нежно, изучающе. — Устал? — спросил Чонгук, не отрываясь от рисунка. — Нет. — Тэхён улыбнулся. — Мне нравится. — Что именно? — То, как ты на меня смотришь. Как будто я... ну, как будто я что-то важное. — Ты важное, — просто ответил Чонгук. — Самое важное. Тэхён почувствовал, как щеки снова теплеют. Отвел взгляд, уставился куда-то в стену, но через секунду снова посмотрел на Чонгука. Медленно, глядя Чонгуку прямо в глаза, он провел кончиками пальцев по своей груди. Легко, едва касаясь, обвел ключицу, спустился ниже, к соску. Чонгук замер. Карандаш в его руке остановился. Тэхён улыбнулся хитрой улыбкой. Коснулся соска, чуть сжал его пальцами. — Тэхён... — голос Чонгука сел, охрип. — Что? — Тэхён сделал удивленное лицо, продолжая гладить себя. — Я просто лежу. Ты же просил лежать. — Ты издеваешься. — Немного. Чонгук покачал головой, но в глазах его плясало безумное пламя. Он попытался вернуться к рисунку, провел несколько линий, но рука дрогнула, и карандаш оставил неровный след. — Черт, — выдохнул он. — Что? — Тэхён приподнялся на локте, разглядывая его с неподдельным интересом. — Не получается? — Получается. — Чонгук сглотнул. — Просто ты... не облегчаешь задачу. Тэхён усмехнулся и снова откинулся на подушку. Теперь его рука скользила по животу — медленно, дразняще, останавливаясь у самого паха, но не касаясь. — А так? — спросил он невинно. Чонгук посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом отложил альбом, встал, прошелся по комнате. Тэхён следил за ним глазами и улыбался, довольно, как кот, который добрался до сметаны. — Ты специально? — спросил Чонгук, останавливаясь у кровати. — Может быть. — Ты хочешь, чтобы я бросил рисовать? — Нет. — Тэхён покачал головой. — Я хочу, чтобы ты рисовал. Но еще я хочу, чтобы тебе было так же трудно, как мне. Чонгук усмехнулся, провел рукой по лицу, прогоняя наваждение. Потом глубоко вздохнул, поправил брюки, там, где было особенно тесно, и вернулся на стул. — Ты меня угробишь, — сказал он, беря в руки альбом. — Но ты умрешь счастливым, — парировал Тэхён, снова принимая ту же позу, рука под головой, тело расслаблено, на губах дразнящая улыбка. Чонгук фыркнул, но глаза его смеялись. Он снова взялся за карандаш, и на этот раз рисовал быстро, уверенно, будто спешил запечатлеть каждую линию, пока Тэхён снова не выкинул какой-нибудь фокус. Тишину нарушал только шорох грифеля по бумаге. Тэхён лежал, смотрел на Чонгука и чувствовал, как внутри разливается огромное, теплое, невозможное чувство. Его рисовали. Его видели. Его любили. — Готово, — сказал наконец Чонгук, откладывая карандаш. — Покажи. Чонгук поднялся, подошел к кровати, протянул альбом. Тэхён сел, взял его дрожащими пальцами и замер. С листа на него смотрел он сам, но другой — прекрасный, почти нереальный. Мягкий свет падал на его тело, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию. Глаза на рисунке были полуприкрыты, на губах играла та самая дразнящая улыбка. И главное, в этом рисунке было что-то такое... живое, настоящее, что у Тэхёна перехватило дыхание. — Чонгук, — выдохнул он. — Это... это невероятно. — Нравится? — Я себе не нравился. Никогда. А тут... — Он поднял глаза, мокрые от слез. — Ты видишь меня таким. Красивым. — Ты и есть красивый, — просто сказал Чонгук. — Я просто нарисовал то, что вижу. Тэхён улыбнулся, провел пальцем по рисунку, боясь прикоснуться, стереть. Чонгук помолчал. Потом спросил тихо: — А что ты будешь с ним делать? Спрячешь? Отец найдет — убьет. Тэхён замер. Посмотрел на рисунок, потом на Чонгука. И вдруг в глазах его загорелся безумный огонек. — А знаешь, — сказал он медленно, — есть одна идея. — Какая? — Подожди. Тэхён вскочил с кровати, натянул белье, рубашку. Подошел к отцовскому письменному столу в углу гостиной, нашел лист бумаги, перо, чернила. Чонгук следил за ним с растущим удивлением. — Ты чего задумал? — Сейчас увидишь. Тэхён сел за стол, макнул перо в чернила и быстро, размашисто, написал несколько строк. Чонгук подошел ближе, заглянул через плечо, прочитал — и глаза его полезли на лоб. "Дорогой отец. В этом сейфе лежит то, что ты так тщательно игнорируешь всю жизнь. Доказательство, что у твоего сына есть душа. И кольца, которые ты так хотел надеть на нелюбимую мною руку. Забери их. Мне они больше не понадобятся. Твой сын, который наконец-то стал собой." — Тэхён... — выдохнул Чонгук. — Ты с ума сошел? — Немного, — Тэхён улыбнулся, складывая записку. — Подожди, это еще не все. Он метнулся в свою спальню, через минуту вернулся с маленькой бархатной коробочкой. Открыл — внутри лежали два обручальных кольца, золотые, тяжелые, с гравировкой. — Для мисс Коллинз, — пояснил он. — Отец заказал их в Лондоне, везет в Нью-Йорк как главный козырь. Чонгук смотрел на него круглыми глазами. — Ты хочешь положить это в сейф? Вместе с рисунком? Где отец увидит? — Именно. — Он убьет тебя. — Посмотрим. — Тэхён покачал головой. — Он слишком дорожит репутацией. Скандал ему не нужен. А это... это будет наш с тобой секрет. Навсегда. Он подошел к сейфу, встроенному в стену за картиной. Набрал код — день рождения отца, слишком предсказуемо. Дверца открылась. Тэхён положил внутрь рисунок. Сверху — кольца в коробочке. Рядом — записку. Закрыл сейф. Повернулся к Чонгуку. — Теперь он будет знать, — сказал Тэхён. — Что я выбрал. Что я люблю тебя. Что кольца эти мне не нужны. Чонгук смотрел на него долго. Очень долго. Потом шагнул ближе, обнял, прижал к себе. — Ты сумасшедший, — прошептал он куда-то в макушку. — Это ты меня таким сделал. — Я люблю тебя. — Я знаю. — Тэхён поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Я тоже тебя люблю. Очень. Они стояли обнявшись, посреди роскошной каюты. Тэхён отстранился, натянул брюки, застегнул рубашку — криво, торопливо, пальцы не слушались. Чонгук уже стоял у двери, приоткрыв ее и выглядывая в коридор. — Чисто? — шепнул Тэхён, подбегая. — Пока да. Но этот придурок, Лавджой, наверняка уже хватился. — Тогда бежим. Они выскользнули в коридор и понеслись, не разбирая дороги. Прочь от каюты, прочь от сейфа с их безумным секретом, прочь от всего этого мира, который не принимал их. Лестница вниз. Еще одна. Коридоры мелькали перед глазами — сначала первого класса, с коврами и позолотой, потом второго, попроще, потом третьего, с голыми стенами и запахом краски. — Стой! — рявкнул вдруг голос за спиной. Тэхён обернулся на бегу и похолодел. Лавджой. Он вынырнул откуда-то сбоку и теперь несся за ними, сбросив всякую маскировку. Лицо его было перекошено злостью. — Быстрее! — крикнул Чонгук, дергая Тэхёна за руку. Они влетели в какой-то коридор, потом в другой, петляя, путая следы. За спиной тяжело топали ботинки Лавджоя — он не отставал. — Сюда! Чонгук толкнул какую-то дверь, втащил Тэхёна внутрь. Они оказались в котельной, огромном помещении, заполненном грохотом машин, паром, жаром. Рабочие в промасленных робах сновали мимо, даже не глядя на них. — Туда! — Чонгук показал на другую дверь в дальнем конце. Они пробежали через котельную, лавируя между механизмами, обжигаясь паром, задыхаясь от жара. За спиной снова раздался крик — Лавджой ворвался следом и теперь метался, потеряв их из виду в клубах пара. Последняя дверь. Чонгук рванул ее, и они оказались в грузовом отсеке. Здесь было тише, прохладнее, пахло маслом и металлом. Повсюду громоздились ящики, тюки, какие-то механизмы. И автомобиль. Огромный, блестящий, темно-синий "Роллс-Ройс" стоял посреди отсека, привязанный тросами к палубе. Его полированные бока отражали тусклый свет ламп. — Сюда! — Чонгук рванул дверцу автомобиля, она оказалась не заперта. — Залезай! Тэхён нырнул внутрь, Чонгук за ним. Они затаились на заднем сиденье, пригнувшись, стараясь не дышать. Снаружи раздались шаги. Тяжелые, размеренные. Лавджой прошел мимо автомобиля, остановился, огляделся. Секунда. Другая. Потом шаги затихли вдалеке. — Ушел, — выдохнул Чонгук. Тэхён поднял голову, посмотрел на него. И вдруг счастливо и безумно рассмеялся. — Мы сделали это, — прошептал он. — Мы сбежали. — Сделали, — улыбнулся Чонгук. Они смотрели друг на друга в полумраке автомобиля, и тишина вокруг была наполнена только их дыханием. А потом Тэхён потянулся к нему. Поцелуй вышел жадным — от пережитого страха, от адреналина, от того, что они снова вместе, снова живые. Чонгук притянул его к себе, зарылся пальцами в волосы, целовал так, будто хотел выпить до дна. Тэхён задрал ногу, перекинул через его бедра, усаживаясь сверху. Чонгук выдохнул ему в рот что-то неразборчивое и прижал к себе крепче. — Тэхён, — прошептал он между поцелуями. — Ммм? — Ты... ох... Тэхён двинул бедрами. Медленно, пробуя, чувствуя, как твердость Чонгука встречается с его собственной сквозь ткань брюк. Из глаз посыпались искры. — Хорошо? — спросил он, глядя в потемневшие глаза. — Очень, — выдохнул Чонгук. — Очень хорошо. Тэхён двинулся снова. Быстрее, ритмичнее, находя тот самый угол, от которого низ живота сводило судорогой. Чонгук стонал ему в губы, вцепившись пальцами в бедра, направляя, помогая. Автомобиль покачивался в такт их движениям. Где-то снаружи гудел корабль, работали машины, бегал Лавджой. А здесь, в этом убежище, было только их дыхание, только жар тел, только это безумное, прекрасное, невозможное счастье. — Чонгук, — выдохнул Тэхён, запрокидывая голову. — Чонгук, я... — Знаю, — прошептал тот, целуя его в открытую шею. — Я тоже. Я тоже. А потом руки Чонгука скользнули ниже. Пальцы его справились с пуговицей на брюках Тэхёна, с ширинкой, и через секунду горячая ладонь обхватила его член. Тэхён выгнулся дугой, вцепившись в плечи Чонгука. Крик вырвался из горла, громкий, почти не контролируемый, но ему было плевать. Плевать, кто услышит, плевать на все. — Ох... Чонгук... — выдохнул он, чувствуя, как по телу рассыпаются миллионы искр. Рука Чонгука двигалась медленно, ритмично, точно зная, как нужно. Большой палец обводил головку, собирал выступившую влагу, смазывал, усиливал наслаждение. Тэхён кусал губы, пытаясь сдержать стоны, но они рвались наружу с каждым движением. — Тихо, тихо, — шептал Чонгук ему в шею, целуя, покусывая нежную кожу. — Нас услышат. — Не могу, — всхлипнул Тэхён, зарываясь пальцами в его волосы. — Это... это слишком... — Хорошо? — Невыносимо. — Тэхён закусил губу, сдерживая очередной стон. — Так хорошо, что невыносимо. Чонгук ускорил движение. Тэхён чувствовал, как приближается оргазм. Тело горело, плавилось, теряло границы. — Чонгук, — выдохнул он, почти плача. — Я... я сейчас... — Я знаю. — Чонгук смотрел на него снизу вверх, и в глазах его был океан нежности. — Я держу тебя. Не бойся. — Я не боюсь. Я с тобой. Чонгук вдруг замер. Остановил руку, хотя Тэхён почти скулил от этого прекрасного давления. — Тэхён, — сказал он тихо, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу спросить. — Что? — Ты хочешь зайти дальше? Тэхён замер, пытаясь понять сквозь туман наслаждения. — Дальше? — переспросил он хрипло. — Да. — Чонгук погладил его бедро свободной рукой. — По-настоящему. Чтобы ты был моим. Весь. Тэхён смотрел на человека, который вытащил его из смерти, который показал ему, что такое жизнь, который любил его так, как никто и никогда. И ответил не думая: — Да. Хочу. Всего хочу. С тобой. Чонгук улыбнулся и у Тэхёна снова таяло сердце. — Тогда пойдем медленно, — сказал он. — Очень медленно. Чтобы ты ничего не боялся. — Я не боюсь. — Тэхён качнул бедрами, насаживаясь обратно на его руку. — Я хочу тебя. Сейчас. Чонгук уложил Тэхёна на просторное заднее сиденье автомобиля. Тот послушно откинулся на мягкую кожу, глядя на него снизу вверх, доверчиво, жадно, не скрывая желания. — Дай я, — прошептал Чонгук, стягивая с него брюки окончательно. Тэхён приподнял бедра, помогая, и через секунду остался совершенно голым ниже пояса. Кожаный салон был прохладным, но внутри горело все так, что холод не чувствовался. — Чонгук... — позвал он, протягивая руки. — Сейчас, — ответил тот, наклоняясь. Чонгук поцеловал его живот, медленно, будто смакуя. Потом ниже, еще ниже, прокладывая дорожку из поцелуев к самому сокровенному. Тэхён выгнулся, чувствуя, как каждое прикосновение губ отдается сладкой судорогой где-то глубоко внутри. — У нас нет...того, что нужно, — выдохнул Чонгук, поднимая голову. Глаза его горели в полумраке. — Ни вазелина, ничего. — И что? — Будет трудно. Может быть больно. Тэхён покачал головой, гладя его по волосам. — Ты справишься. Я тебе верю. Чонгук улыбнулся. И снова опустил голову. Он целовал его бедра, внутреннюю сторону ног, самые нежные места. А потом его язык скользнул туда, куда еще никто и никогда не прикасался. Тэхён задохнулся. Вцепился пальцами в кожу сиденья, выгибаясь навстречу. Это было странно, неожиданно, но так невероятно хорошо, что мысли просто исчезали, смытые волной наслаждения. Язык Чонгука двигался нежно, настойчиво, смачивая, подготавливая. Он вылизывал его всего, не пропуская ни сантиметра, и Тэхён чувствовал, как тает, как теряет себя в этом бесконечном, тягучем удовольствии. — Чонгук... — простонал он, не сдерживаясь больше. — Пожалуйста... — Еще немного, — отозвался тот, не прекращая. Пальцы сменили язык. Сначала один — осторожно, едва касаясь, проверяя. Тэхён вздрогнул, но боли не было. Только распирающее чувство наполненности, странное, но не неприятное. — Все хорошо? — спросил Чонгук, заглядывая ему в лицо. — Да. Еще. Второй палец вошел легче, слюны было достаточно, и тело уже начинало принимать, расслабляться, хотеть. Чонгук двигал ими медленно, осторожно, находя внутри что-то, от чего Тэхён вскрикивал и выгибался дугой. — Здесь? — спросил он, надавив снова. — Да-а-а... — выдохнул Тэхён, чувствуя, как по позвоночнику рассыпаются искры. — Господи, да. Третий палец вошел уже тяжелее, но Тэхён только шире развел ноги, приглашая, прося. Чонгук работал пальцами, растягивая его, подготавливая к главному, и от этого зрелища у самого стоял колом член в брюках. — Я хочу тебя, — выдохнул Тэхён, глядя на него мутными от желания глазами. — Иди ко мне. Пожалуйста. Чонгук кивнул, вытащил пальцы. Быстро расстегнул свои брюки, освобождая ноющую плоть. Навис сверху, глядя в эти прекрасные глаза. — Если будет больно — скажи. Мы остановимся. — Не будет. — Тэхён обвил его шею руками. — С тобой не может быть больно. Чонгук медленно, очень медленно начал входить. Тэхён зажмурился, чувствуя, как растягивается, наполняется, принимает в себя самое сокровенное. Это было странно, тесно, но так правильно, что слезы выступили на глазах. — Все хорошо? — тут же спросил Чонгук, замирая. — Да. Двигайся. Пожалуйста. Чонгук двинулся. Медленно, осторожно, давая привыкнуть, давая принять. И Тэхён принимал — всем телом, каждой клеткой, каждой частичкой души. Больно не было. Было тесно, было распирающе, было невероятно. А когда Чонгук нашел тот самый угол, внутри взорвался фейерверк. — Вот здесь! — выкрикнул Тэхён, впиваясь ногтями в его спину. — Да, да, да... Чонгук задвигался быстрее, попадая точно в цель с каждым толчком. Тэхён стонал, кричал, плакал от переполнявшего его счастья. Он никогда не знал, что так бывает. Что можно чувствовать себя единым целым с другим человеком. Что можно растворяться в нем без остатка. — Чонгук! — выдохнул он, чувствуя, как приближается развязка. — Я сейчас... — Вместе, — прохрипел тот. — Давай вместе. Чонгук обхватил член Тэхёна, быстро двигая рукой в такт толчкам. Головка была горячей, скользкой от выступившей смазки, и каждое движение ладони заставляло Тэхёна выгибаться еще сильнее. Сам же Чонгук задвигал бедрами активнее, глубже, попадая точно в ту точку внутри, от которой у Тэхёна темнело в глазах. Автомобиль покачивался в такт их движениям, кожаные сиденья поскрипывали, но они ничего не слышали — только дыхание друг друга, только стоны, только этот бешеный ритм сердец. — Чон... Чонгук... — захлебывался Тэхён, чувствуя, как внутри закручивается тугой, невыносимо сладкий узел. — Я сейчас... я... Он вскрикнул, громко, почти навзрыд, забыв, где они и что вокруг. Чонгук тут же наклонился к нему, поймал этот крик губами. Поцелуй вышел мокрым, глубоким, сбивчивым — они дышали в рты друг другу, делились воздухом, тонули друг в друге. — Дыши со мной, — шепнул Чонгук ему в губы. — Дыши. Тэхён закивал, чувствуя, как рука на члене ускоряется, как толчки становятся глубже, как мир сжимается до одной точки — там, где их тела соединены. — Чонгук! — выкрикнул он в поцелуй, когда оргазм накрыл его с головой. Семя толчками выплеснулось на ладонь Чонгука, на его живот, горячее, липкое, освобождающее. Тэхён стонал ему в губы, выгибаясь дугой, чувствуя, как мышцы внутри сжимаются вокруг чужой плоти. Этого оказалось достаточно. Чонгук застонал ему в рот, прижал к себе крепче и кончил глубоко внутрь, зарываясь лицом в изгиб шеи, кусая нежную кожу, чтобы не закричать слишком громко. Они замерли. Сцепленные, мокрые, дрожащие. Тишина повисла в автомобиле, только их тяжелое дыхание и стук сердец, которые, казалось, бились в унисон. Чонгук оторвался от его шеи, заглянул в лицо. Тэхён смотрел на него затуманенным, счастливым взглядом. На ресницах блестели слезы. — Ты как? — прошептал Чонгук. — Я... — Тэхён улыбнулся, слабо, неверяще, бесконечно нежно. — Я не знал, что так бывает. — Как? — Хорошо. Настолько хорошо. Чонгук нежно поцеловал его. — Это только начало, — сказал он. — У нас все только начинается. Тэхён обвил его шею руками, притянул ближе. — Я люблю тебя, — прошептал он в губы. — Я тоже тебя люблю. Очень. Они лежали в полумраке автомобиля, тесно прижавшись друг к другу, и слушали, как гудит корабль, как где-то далеко работают машины, как живет своей жизнью огромный "Титаник". Но для них теперь существовал только этот момент. Только они вдвоем.***
Мистер Ким вернулся в каюту после бриджа в отличном расположении духа. Партия была выиграна, миссис Гаррисон в очередной раз восхищалась его стратегическим мышлением, а виски в курительном салоне оказалось превосходным. Он снял пиджак, повесил на спинку стула, прошел к бару, чтобы налить себе еще немного на ночь. И замер. Картина, висевшая перед сейфом, была сдвинута на пару сантиметров. Мелочь, которую посторонний не заметил бы. Но мистер Ким замечал всегда. Это сделало его тем, кем он стал. Он медленно поставил бокал, подошел к стене. Отодвинул картину полностью. Пальцы пробежали по цифрам кодового замка — все на месте, следов взлома нет. Кто-то знал код. Сердце неприятно кольнуло. Только три человека знали этот код: он сам, его жена и... Мистер Ким открыл сейф. Сначала он увидел кольца. Бархатная коробочка лежала сверху, хотя он помнил, что кольца всегда хранились в спальне. Он открыл ее — два обручальных кольца тускло блеснули в свете лампы. Те самые, что вез для мисс Коллинз. Под коробочкой лежал лист бумаги. Мистер Ким развернул его, пробежал глазами — и кровь отлила от его лица. "Дорогой отец. В этом сейфе лежит то, что ты так тщательно игнорируешь всю жизнь. Доказательство, что у твоего сына есть душа. И кольца, которые ты так хотел надеть на нелюбимую мною руку. Забери их. Мне они больше не понадобятся. Твой сын, который наконец-то стал собой." Рука дрогнула. Лист бумаги мелко затрясся. А под запиской лежал рисунок. Мистер Ким вытащил его, развернул — и мир вокруг перестал существовать. На него смотрел его сын. Обнаженный. Расслабленный. Счастливый. Глаза полуприкрыты, на губах — та самая улыбка, которую отец видел так редко, что почти забыл, как она выглядит. И внизу, в углу, подпись, сделанная твердым, уверенным почерком: "Чон Чонгук. 1912". Тишина в каюте стала звенящей. Мистер Ким стоял, сжимая рисунок, и чувствовал, как внутри закипает что-то темное, страшное, что он не испытывал никогда в жизни. Дверь распахнулась без стука. — Сэр! — Лавджой влетел в каюту, запыхавшийся, с блестящими от бега глазами. — Сэр, я потерял их. Они скрылись в котельной, я обыскал все, но... Он осекся, увидев лицо мистера Кима. Таким он не видел своего работодателя никогда. Белым, как мел, с глазами, в которых горело бешенство. — Сэр? Что случилось? Мистер Ким молча протянул ему рисунок. Лавджой взял, посмотрел и присвистнул сквозь зубы. — Вот оно что, — выдохнул он. — Я думал, просто шашни, но чтобы так... — Молчать. — Голос мистера Кима был тихим, ледяным, страшным. — Ты знаешь, где они? — Я потерял их у входа в котельную, сэр. Но если они спрятались там... — Веди. Они выбежали из каюты. Лавджой петлял по коридорам, ведя хозяина через служебные проходы, лестницы, технические помещения. Вниз, в самое сердце корабля. Котельная встретила их грохотом машин, жаром, паром. Рабочие сновали мимо, не обращая внимания на двух господ в дорогих костюмах. Лавджой уверенно вел его дальше, к грузовому отсеку. Дверь. Еще одна. И вот — огромное помещение, заполненное ящиками, тюками, механизмами. И автомобиль. Темно-синий "Роллс-Ройс", стоящий посреди отсека. Мистер Ким шагнул к нему — и замер. Окно автомобиля было запотевшим. Изнутри. А на стекле, в тумане конденсата, четко отпечаталась человеческая ладонь. Маленькая, изящная, с длинными пальцами. Ладонь его сына. Мистер Ким подошел ближе. Заглянул внутрь. Кожаные сиденья были сбиты, смяты, на одном из них темнело влажное пятно. Еще одно — на полу автомобиля. Воздух внутри пах потом, сексом и чем-то еще, что он не хотел узнавать. Рука его сжалась в кулак так, что ногти впились в ладонь. — Сэр, — тихо сказал Лавджой за спиной. — Что будем делать? Мистер Ким молчал долго. Очень долго. А когда заговорил, голос его звучал ровно, спокойно и от этого еще страшнее. — Ты найдешь их. И сделаешь вот что. Он достал из кармана бриллиантовое кольцо — то самое, из сейфа, одно из двух. Протянул Лавджою. — Подбрось это в карман этому оборванцу. — Мистер Ким говорил, не глядя на камердинера. — А потом найди стюарда. Или офицера. Неважно. Скажи, что видел, как этот парень из третьего класса украл кольцо у пассажиров первого. Пусть его арестуют. — Сэр, а если... если мистер Тэхён будет против? — Мой сын будет молчать. — Голос мистера Кима стал тихим, почти ласковым. — Потому что если он заговорит, я уничтожу этого художника. Не просто отправлю в тюрьму — уничтожу. Так, что никто и никогда не найдет даже его костей. Ты понял? Лавджой кивнул. — Иди. И не возвращайся, пока не сделаешь. Лавджой исчез в темноте грузового отсека. А мистер Ким остался стоять у автомобиля, глядя на запотевшее окно, на отпечаток ладони своего сына, и чувствуя, как внутри умирает последнее, что было в нем человеческого.
