Kill Your Heroes

Сомнифобия — страх перед засыпанием

Плач не приносил никакого облегчения, не то что рыдания в объятиях Ино или её матери, просто ощущение, что за ней наблюдают, судят и порицают. Она не плакала громко. Сакура немедленно подавила свои рыдания, превратив их во что-то вроде резкого, прерывистого дыхания, как могут только те дети, которые узнали, что плач привлекает больше хулиганов, яростно ударяя себя по щекам ладонями. У неё было ощущение, не обязательно подкреплённое слуховыми свидетельствами, что гражданские шептались о ней. То же самое чувство подсказало ей, что Какаши-сенсей смотрит на неё с разочарованием, поэтому она изо всех сил пыталась остановиться и старалась не встречаться с ним взглядом. Но остановиться, казалось, было выше её сил. Только когда у неё потекло из носа, слёзы начали утихать, и она смогла порыться в своей аптечке в поисках салфетки, разворачиваясь с того места, где она плотно прижала колени к груди. Она, конечно, нашла его, потому что Сакура приучила себя быть девушкой, которая никогда не выходит из дома без пачки салфеток и тюбика блеска для губ. Даже Ино не смогла бы сделать насморк привлекательным. Когда она привела себя в порядок, насколько смогла, с тыльной стороны её ладони всё ещё медленно стекала кровь, а порез на лице кровоточил сильнее, она уставилась на руку, в которой была зажата салфетка. — Какаши-сенсей, я… — все слова, казалось, застряли у неё в горле. Она одновременно хотела и не хотела говорить о том, что произошло. Часть её думала, что было бы лучше, если бы Какаши-сенсей сказал ей, что всё будет хорошо, другая часть настаивала на том, что он не поймет, что она чувствовала болезненно острую смесь вины и облегчения. И говорить было больно, не только эмоционально, но и физически: раны, которые болели даже в разгар боя, внезапно стали казаться намного хуже. Когда её рука инстинктивно потянулась к порезу на лице, она заметила, что Какаши-сенсей не нависал над ней, как она ожидала. Вместо этого он присел на корточки. Не настолько близко, чтобы теснить её, но достаточно близко, чтобы хоть как-то утешать. Какаши-сенсей не обязательно был холодным, по крайней мере, не за пределами той битвы с Забузой, в которой он казался почти совершенно другим человеком, тем не менее он также не был тёплым человеком. — Сакура-тян, — сказал он почти нежно, — почему бы тебе не пойти с этим милым молодым человеком и не принять медицинскую помощь? — его руки призрачно поднялись к лицу, затем метнулись к ней, чтобы указать на её собственные раны. — Они выглядят довольно болезненными. Я пока позабочусь обо всём здесь. Мы поговорим позже, не? Сакура неуверенно кивнула и сумела подняться на ноги, хотя они дрожали, и на мгновение она подумала, что рухнет на землю. Она притворилась, что хотела схватить ножи, но когда обнаружила их в своих руках, не знала, что с ними делать. Ей хотелось с визгом швырнуть их на землю и пойти вымыть руки, потому что оба ножа были липкими, а один — тёплым, и её чуть не стошнило, но вместо этого она просто крепче сжала их. Если Сакура не хотела проиграть Ино, то, по крайней мере, не могла болеть на публике. На карту была поставлена не только её гордость ниндзя, но и гордость женщины. Итак, сделав глубокий вдох, который никак не успокоил её, зато принёс вонь смолы и расплавленного пластика, Сакура позволила отвести себя в клинику. Врач была коренастой женщиной средних лет, которая сразу же пришла в ужас от её внешнего вида. От этого Сакуре стало только хуже ещё до того, как доктор достала иголку с ниткой, но щипки и жжение от того, что всё было вымыто и продезинфицировано, помогли отвлечь её от воспроизведения того, что только что произошло в её голове. Сакура прослушала все уроки о разделении на части и рационализации и всех других методах преодоления трудностей, которые им понадобятся как шиноби в полевых условиях. Она смотрела те же фильмы, ей показывали те же картины, она посещала те же демонстрации, что и остальные ученики её класса. Она думала, что была готова. Никто никогда не спрашивал Сакуру: хочет ли она быть ниндзя, но она также никогда не хотела быть кем-то другим. Это было именно то, что делала её семья. Они не были похожи на большие кланы: Сенджу, Хьюга или Учиха. Ни один из них никогда не преуспевал в войнах, поэтому они были маленькой семьей: её отец потерял всех троих братьев и сестёр, а у её матери когда-то была сестра, которая пережила основную тяжесть боевых действий только для того, чтобы её тело было объявлено непригодным после неудачной операции по зачистке. И у них не было никаких отличительных техник, но они были верными солдатами деревни. До сих пор она думала, что готова к этому. Что она знала, что значит быть шиноби. Что это значило отнять чью-то жизнь. Рисковать своей собственной жизнью. Снова, и снова, и снова. Она не могла решить, что было хуже: сама драка или решение. Она всё ещё испытывала ужас от того, что её преследует более сильный противник, кто-то, кто безжалостно зарубил бы её, если бы смог поймать, но она также чувствовала жар огня, бьющего по её коже. Сакура вздрогнула и заработала выговор от доктора за своё беспокойство. Сакура старалась не двигаться после этого, но то, что должно было быть легко из-за усталости, давившей на неё, стало испытанием. Как будто неподвижное сидение давало воспоминаниям время наверстать упущенное. Она оттолкнула их, попыталась заменить их своими любимыми фантазиями о Саске-куне, но они просочились обратно, гораздо более острые и яркие. Это были обвиняющие серебряные глаза, которые преследовали её, а не тёмные, которые она надеялась обратить в свою сторону. Но, наконец, всё было кончено. Порез от края её губ вдоль щеки требовал наложений швов, и хотя в настоящее время он был покрыт повязкой, она очень стеснялась этого, теребя края повязки, когда смотрела на себя в зеркало. Царапина вдоль её брови осталась незакрытой, и это было уродливое поле развивающихся струпьев, но у неё что-то защемило в груди от осознания того, что её улыбка ещё долгие годы будет подчеркиваться шрамом. Доктор нашёл для неё повязку для волос, чтобы заменить куфию Масы, и она пропустила поношенную, но, как он и обещал, чистую ткань через руки. Раньше она проделывала то же самое с протектором Ино, снова и снова наматывая и скручивая её в пальцах. Когда-то это было утешительно. Когда-то самым худшим в её жизни были хулиганы на детской площадке. Сакура в конце концов собралась с силами настолько, чтобы выйти из маленькой ванной, где она расчёсывала волосы, и попыталась вернуть шарф Масе со своей благодарностью. Но он ухмыльнулся ей, когда взял его у неё из рук и игриво надел ей на шею. — В знак признательности за то, что вы спасли всех нас сегодня, — сказал он. — Вот, сложи его вот так, — предложил он и ловкими руками снова сложил и завязал его так, что он образовал высокий ворот перед её лицом. — Вот так. Это сделает его немного менее заметным, пока всё не заживёт. Было бы лучше, если бы ткань была поновее, но я всё равно думаю, что это выглядит мило. Сакура моргнула, глядя на него, затем повернулась, чтобы увидеть себя в зеркале. Ворот был недостаточно высоким, чтобы полностью скрыть шрам, если только она не наклонит голову, но он представлял собой своего рода визуальный барьер, который отвлекал внимание от повязки. И по какой-то причине это подняло ей настроение, но что действительно, почти необоснованно, казалось, ослабило давление, так это искренняя, свободно высказанная благодарность в голосе Масы. Она знала, что сегодня убила людей. От неё почти ускользнуло, что она также спасла их. Сакура никогда точно не вспомнит, что сказала Масе, но что бы это ни было, она сомневалась, что это действительно выражало её признательность. До этого момента Харуно Сакура была куноичи по счастливой случайности. Теперь у неё было… что-то. Это не было так полно воплощено, как движимые амбиции Саске-куна, это не было так громко или подавляюще, как «путь ниндзя» Наруто, но это был первый зарождающийся росток причины делать больше, чем просто быть. Это не было откровением, изменившим жизнь, не было чем-то настолько большим и ошеломляющим, как это, недостаточно большим, чтобы смыть весь страх и ужас, которые всё ещё цеплялись за неё, но этого оказалось достаточно, чтобы умерить их, чтобы на мгновение дать ей возможность снова вздохнуть. Этого оказалось достаточно, чтобы вернуть её на мостик, и даже достаточно, чтобы видеть её до конца дня. Помогло то, что Тазуна и его рабочая бригада прекрасно справлялись. Когда все остальные вели себя так, как будто это было обычным делом, ей тоже было легче выполнять свои обязанности. Часть её была благодарна за это, в то время как другая часть хотела, чтобы весь мир был так же потрясен, как и она. Но последнее было слабее, и, прикоснувшись для уверенности к куфии Масы, она обнаружила, что солнце всё ещё движется по небу с той же скоростью, что и сегодня утром. В конце концов, оно опустилось к горизонту, и Тазуна и остальные начали собирать свои инструменты. И Сакура заговорила с Какаши-сенсеем впервые с тех пор, как вернулась из клиники. — Почему… почему это заняло у вас так много времени? — спросила она тихим голосом. Какаши повернул голову, чтобы взглянуть на неё сверху вниз. — Мне пришлось столкнуться с некоторыми неприятностями по дороге. Гато, очевидно, не хотел рисковать тем, что выжившие доберутся домой. Сакура издала тихий, неловкий звук подтверждения, а затем снова замолчала. «Это было справедливо», — признала она, когда они почти добрались до дома Тазуны. Какаши-сенсей был джонином, а не всемогущим. Но чем ближе они подходили к дому, тем больше девочка нервничала. Её рука всё время поднималась, чтобы проверить складку шарфа, и она начала идти медленнее. Несмотря ни на что, она не хотела, чтобы Саске-кун видел её такой. Ей даже не нравилось, что он видит её, когда она вся раскраснелась и вспотела после тренировки. Сакура упорно трудилась, чтобы никогда не показывать ему ничего, кроме самой лучшей, самой сдержанной себя. Теперь она была не только грязной, её волосы были тусклыми и жидкими, и Наруто будет задавать вопросы. И если говорить о его моральных качествах, так это то, что он не знал, когда остановиться. Сакура не могла вспомнить ни одного момента в своей жизни, когда бы ей меньше хотелось с кем-либо разговаривать, не говоря уже о раздражении, которое ей приносит Узумаки. Но когда они вошли внутрь, после того, как поколебалась снаружи, пока Какаши-сенсей не бросил на неё многозначительный взгляд, она обнаружила, что оба мальчика съели ранний ужин, практически упали в обморок и сейчас спят. Так что никаких вопросов не было, только обеспокоенные взгляды Цунами и любопытные от её сына, и тишина в комнате, которую она делила со своими товарищами по команде. Судя по тому, как мало Саске-кун шевелился, когда она вошла после того, как приняла душ, поэтому могла заняться своими вещами. Это было то, что она понимала. Но даже с физической усталостью, которая была равна большей части того, что она когда-либо чувствовала, она не могла спать. Поэтому, вместо этого, сидела очень тихо, чистя ножи, которые каким-то образом попали к ней домой. Один был лёгким. У неё были всевозможные теоретические знания о том, как вывести кровь практически из чего угодно. Другой был… более трудным. Во многих отношениях. В конце концов, она отрезала шнурок, которым когда-то была обвязана рукоять, и протёрла его тряпкой, щедро пропитанной минеральными спиртами, которые ей пришлось позаимствовать у Цунами. С обесцвечиванием ничего нельзя было поделать. Она всё ещё смотрела на него, когда Какаши-сенсей вошёл в комнату, вытирая волосы полотенцем. Он остановился на мгновение, но ничего не сказал, прежде чем удобно устроиться в дверном проеме, который вёл на узкую веранду, и вытащить свою потрёпанную книгу. На этот раз она не возражала. Что-то в ней стало ассоциировать это с отсутствием реальной опасности. Только тогда она заметила, как трудно было удерживать веки от слипания. И как всё её тело, казалось, качалось вперёд, когда она не обращала на это особого внимания. Сакура устроилась на своём футоне, но не могла заставить себя завершить ночной ритуал, который она выполняла почти религиозно с того момента, как у неё появилась возможность провести ночь в одной комнате с Саске-куном. Пожелание спокойной ночи Саске-куну было маленьким легкомысленным удовольствием, которое заставляло её чувствовать, что её день прошёл хорошо, независимо от того, что в нём произошло. Однажды она собиралась сказать это вслух. И однажды Саске-кун скажет это в ответ. Но сегодня всё было по-другому. Сакура была, каким-то образом, другой. Так что она погрузилась в сон в тишине.

[Убей своих героев]

Ночные кошмары — это словосочетание она слышала раз или два. И Сакуре, как и всем, они снились. Она думала, что после сегодняшнего ей могут сниться кошмары. Она не ожидала, что чистый испуг вырвет её из сна. Её сердце бешено колотилось, мышцы горла сжались так сильно, что она не могла выдавить крик, нарастающий в груди. Сакуре казалось, что она горит под тяжёлым одеялом, но когда она сбросила его, внезапный холод пронзил её, как нож. Она была дезориентирована в темноте комнаты, которая всё ещё была для неё незнакомой, и продолжала видеть движение там, где его не было. Сакура не потянулась за кунаем после того, как сбросила одеяло. Это простое движение, казалось, исчерпало её способность действовать; всё, что оставалось, — это сидеть там и дрожать. Комната казалась такой холодной, но она горела. Сладкие сны таяли, как сахарная вата на языке, но этот преследовал её с жестокой настойчивостью. На этот раз погоня длилась дольше. Эти серебряные глаза давили на неё, пока она не почувствовала, что её легкие вот-вот разорвутся, пока её горло не обожгло от отчаянных судорог, пока весь её бок не скрутило судорогой, как будто кунай вонзился ей в бок. И она просто… сдалась, когда больше не могла этого выносить. Рухнула на землю на колени, рыдая. И тогда он пришёл. Шаг за зловещим шагом, каждый звук неестественно громкий. И на этот раз сгорела именно она. «Это был всего лишь сон», — это не возымело эффекта. Сакура могла только присесть там на колени и локти, зарывшись пальцами в волосы, когда от быстрого, неглубокого дыхания у неё закружилась голова. Она подумала, что сейчас потеряет сознание, но потом чья-то рука мягко опустилась ей на голову. Знакомая, тёплая рука. — Сакура-тян, — это было всё. Он не сказал ей больше никаких слов утешения, но этого было достаточно, чтобы остановить её учащённое дыхание. И он сидел с ней, пока паника не утихла, пока она не пришла в себя настолько, чтобы лечь обратно и свернуться калачиком в измученной позе жучка. Ему пришлось сделать это ещё дважды, прежде чем наступило утро, но если она будила Наруто или Саске-куна, они никогда не разговаривали. К третьему разу пробуждение прошло гораздо менее бурно, и паралич, вызванный ужасом, сменился острой необходимостью двигаться. Хотя её тело жаловалось на то, что она плохо отдохнула, этот импульс не исчез с солнечным светом. Это заставляло её нервничать, настолько сильно, что она была неуклюжей, как ребёнок, со своими палочками для еды. Это заставило её по-настоящему порадоваться, что Саске-кун отсутствовал, когда она, наконец, проснулась в последний раз, а Наруто всё ещё храпел так громко, что его было слышно по всему дому. Когда она закончила есть, то посмотрела на Какаши-сенсея. Его видимый глаз изогнулся знакомым полумесяцем. — Ты сегодня со мной, Сакура, — весело сказал он. — Дежурство для нас двоих. Сакура просияла при этих словах, хотя какая-то часть её знала, что теперь, когда Гато ясно дал понять, что не собирается ждать выздоровления Забузы, Какаши-сенсей больше не сможет доверить ей безопасность Тазуны. Но слышать, как он это говорит, было обнадеживающе. Она зашаркала прочь, собираясь уходить, испытывая лишь легчайший трепет. Ножи остались у неё под подушкой. У неё не было ножен для них, и они были слишком длинными для её стандартного комплекта. И она не была уверена, захочет ли вообще когда-нибудь снова ими пользоваться. Но когда Сакура подумала о том, чтобы просто выбросить их, то не смогла этого сделать. Это было глупо, потому что они были всего лишь металлическими. И воспоминания. У неё не было таких сомнений по поводу её майки. Она была бесцеремонно выброшена в горящий мусор, и её красное платье, которое избежало драки, снова стало её любимой одеждой. С Какаши-сенсеем она сомневалась, что ещё долго будет ходить вниз головой под мостом. Любезно подаренный Масой шарф выглядел с платьем немного странно, чего не было с майкой, но она всё равно надела его. Ночь казалась далёкой, Какаши-сенсей был там, а Саске-кун её не видел. И когда они подъехали к мосту, всё было почти так, как будто этого никогда и не было. Тела и большую часть грязи и песка уже убрали. Тем не менее, беспокойство терзало её, пока они патрулировали местность. Она продолжала ожидать, что шиноби возникнут из тумана. Какаши-сенсей, должно быть, заметил её нервозность, потому что, как только он был достаточно удовлетворён, чтобы впустить рабочую бригаду на мостик, чтобы начать свой день, он жестом пригласил её следовать за ним. Она была удивлена, когда он пошёл от переднего края сооружения к берегу, где повёл её вниз к береговой линии. Перед началом строительства они укрепили территорию большими камнями, но шиноби было легко перепрыгивать со скалы на скалу. С новым пониманием того, как можно использовать чакру, даже там, где был толстый слой ила, Сакура почувствовала себя глупой. Какаши-сенсей улыбнулся ей, когда она встретила его внизу, где море мягко плескалось о скалы. — Вероятно, простая караульная служба будет немного утомительной для тебя сегодня. Итак, сегодня мы собираемся перейти ко второму уроку, посвящённому основным способам передвижения ниндзя. Прогулка по воде. У тебя есть весь день и много воды, — сказал он, широким жестом указывая на море. Его улыбка стала шире. — Я уверен, что ты уже знаешь теорию. А если ты этого не знаешь, то, скорее всего, сможешь догадаться. Всё, что осталось, — это тренироваться.