Kill Your Heroes

Геронтофобия — страх старости, встречи с пожилыми людьми

Сакура была умной, компетентной и хорошо выполняла приказы, из-за чего людям искренне нравилось с ней работать. Это не похоже на других его учеников, которые были головной болью по совсем другим причинам. Она создала себе небольшую репутацию, прежде чем её назначили к Айхаре Чо, чунину, у которой своя собственная репутация. Старший чунин обладал крайне низкой терпимостью к безрассудству после того, что случилось с её первой командой, — один из её товарищей был убежден, что, несмотря на приказы их сенсея, он более чем готов участвовать в военных действиях, и умудрился убить и себя, и другого товарища Айхары, пока их сенсей отсутствовал, — и Какаши предположил, что позволил себе успокоиться, доверив выбору миссий Айхары из разряда «лучше быть осторожным, чем потом жалеть». Что он действительно хотел сделать, так это встряхнуть Генму до такой степени, чтобы у него застучали зубы, когда он узнает, как Сакура вообще вступила в контакт с кем-то вроде Годзен Рейджи, но, к сожалению, другой джонин на задании. Поэтому Хатаке решил прогуляться к небольшому скоплению домов, которые, по сути, были сообществом пенсионеров АНБУ. Это очень маленькое и замкнутое сообщество; лишь определённый тип людей мог выжить в качестве АНБУ спустя столько лет, и большинство из них не были милыми. Он вспоминал своё собственное пребывание в АНБУ без особой нежности. В основном это были специальные операции S-ранга, миссии с высоким риском, проводимые в несоюзных странах без поддержки или подкрепления, даже если дела шли нехорошо. Это было не так уж плохо. Их оказалось достаточно, чтобы удержать его разум здесь и сейчас. Но была причина, по которой их называли «Чёрными операциями». «Необходимые», но сомнительные с этической и моральной точек зрения… Быть шиноби означало жертвовать своим телом ради своего государства; быть АНБУ иногда означало продавать частички своей души. В то время он думал, что настолько оцепенел ко всему, что не будет иметь никакого значения, что делает его тело, но так оно и было. Так и было. Какаши был вундеркиндом своего поколения, но он достаточно мудр, чтобы знать, что всегда кто-то есть. Кто-то лучше, кто-то быстрее, кто-то смертоноснее. Учиха Итачи, а до него Учиха Мадара прославили свои имена тем, что были непостижимо опасны. Намикадзе Минато. Хокаге Сенджу. Третий. Это герои деревни; их имена знал каждый генин. Они отбрасывали длинные тени, и в этих тенях жили шиноби, чьи имена так и не стали известными, потому что они провели всю свою карьеру за бесчеловечными масками. Особенно в первые дни существования деревень, когда проливалась кровь и оставались трупы, решающие, какие селения переживут хаос, какие из них в конечном итоге станут Пятью Великими странами шиноби. Какаши перенаправил свои мысли с опасного курса, но как раз в этот момент размышлять о Сакуре тоже было неудобно, потому что она не встретила женщину, которую называли Бабкой Кошмар, всего неделю или две назад. Она знала её уже долго и довольно хорошо, чтобы в её доме лежала маска, которая видела больше бойни, чем большинство шиноби за всю свою карьеру. Каким-то образом, несмотря на то, что теперь он занимался такими вещами, как вечера кино и спарринги со своей бывшей ученицей, ему удалось забыть, что Сакура не такая, как другие. Она улыбалась, притворялась, что в её мире всё хорошо, и вместе с этим копила свои проблемы, пытаясь решить их самостоятельно. Она не требовала, чтобы её учили новым техникам, будь то с помощью крика или угрюмого молчания, просто брала то немногое, что он мог дать, и заставляла себя учиться самостоятельно. Удивляя его, в основном, приятными способами, но вид этого ухмыляющегося красного лица потряс его так же сильно, как и решение Саске уйти. Его грызло, что он не смог отличить кошмары, которые преследовали её после Волны, от тех, которые могли возникнуть из-за того, что она делала с Годзен. Сакура знала, кто она, чем занималась, что означала эта маска, потому что иначе никогда бы не перевела тему. Теперь вопрос заключался в том, насколько далеко зашло это знакомство. Какаши не думал, что ему понравится ответ. Сакура была единственной, у кого нет печальной истории; если бы она взялась создавать такую, он не знал, что бы сделал. За исключением, вероятно, того же, что он делал всю свою жизнь для важных ему людей: появлялся слишком поздно, чтобы помочь выжившему, уходящему прочь. И их было так мало. А потом Хатаке оказался в доме женщины, которая когда-то носила эту зубастую маску. Маленькая старушка сидела на крыльце и вязала. Он подождал, чтобы увидеть, признает ли она его, но было слышно только ритмичное пощелкивание её спиц. Мужчина прочистил горло. — Хороший денёк, не правда ли? — спросил он непринуждённо. — Хатаке, — укоризненно ответила Годзен. — Я старая женщина. У меня осталось не так много времени, чтобы ты тратил его впустую. Ты здесь из-за Сакуры. — А, да, — сказал он, лишь на мгновение сбитый с толку её прямотой. — Я заметил маску, когда в последний раз был у неё дома. Как ни странно, она похожа на твою. — Ну, я действительно дала её ей, — прямо призналась Годзен. — Теперь она принадлежит Сакуре, что бы она ни решила с ней делать. Так же, как и со всем остальным, что я ей дала. Он говорил себе, что это невозможно из-за того, что Годзен хранила свои дзюцу, даже когда его инстинкты вызывали подозрения, но это… — Ты всегда отказывалась делиться своими техниками, — заметил он, почему-то надеясь, что она согласится, что она имела в виду рецепты, схемы вязания, даже коллекцию китчевых солонок. — Это всё ещё правда, — согласилась женщина, и напряжение покинуло плечи Какаши, у него вырвался вздох облегчения. — Я унесу свои методы с собой в могилу. Унаследованные техники — это мертвечина. Ты изучаешь их, изучаешь хорошо, и думаешь, что это всё, что в них есть. Не нужно быть гением, чтобы усовершенствовать их, сделать своими собственными, лучше приспособить, восхваляя свои навыки, а не способности его создателя. Она может обратиться за этим к другим. Но дзюцу, которые ты развиваешь сам, — это нечто живое. Это как растить детей. Неважно, сколько тебе лет, ты никогда не закончишь до конца. Это то, что я передала Сакуре. Она помолчала мгновение, а затем улыбнулась. — Помимо аспектов формирования характера, не в моём стиле быть настолько великодушной, чтобы позволить кому-то прославиться за счёт моей крови, пота и труда. Если Сакура освоит то, что я ей показала, это будет потому, что она умна. Не потому, что у неё эти проклятые глаза, — кисло пробормотала она, переводя взгляд туда, где находился Шаринган Какаши, скрытый тканью и металлом. — Или потому, что она случайно родилась в семье с правильной родословной и историей. Напряжение вернулось к его плечам, расползаясь по мышцам шеи и угрожая вызвать головную боль. — Что ты показала ей? — повторил он с напускной нейтральностью в голосе. — Она пришла ко мне с кошмарами. Я сделала их хуже, — ответила Годзен. — Они ей понадобятся, если Орочимару не усмирит этого щенка Учиху до того, как он станет достаточно взрослым, чтобы доставлять слишком много хлопот. Какаши слегка ощетинился, как от намёка на то, что Саске доставит деревне больше проблем, чем уже успел, так и от уверенности, что Сакура встретится с ним в бою. — Даже если она столкнётся с Саске, — указал он, — у него есть Шаринган. Губы Годзен скривились в усмешке. — Даже когда так много из них погибло, ты до сих пор веришь в их непобедимость? Семья того мальчика совершила ошибку, считая, что эти глаза сделали их богами, но посмотри, к чему это привело. И если бы они ими были, — сказала она с глубоким ироническим акцентом, — даже богов можно обмануть. И они могут умереть.

Эпистемофилия — любовь к получению знаний

Учитывая знакомство Сакуры с Годзен-сан, она никогда прямо не просила, чтобы её обучали каким-либо техникам. Итак, она запомнила, какие гендзюцу можно найти в библиотеке (не очень много, хотя теоретически человек мог утонуть), и выучила всё, чем Какаши-семпай мог поделиться. Что было не так уж много. Он этого не сказал, просто намекнул, что всегда считал их несовместимыми с его личным стилем. Судя по тому, как он рухнул в Волне, и по тому, что сказал Хонда-сан, использование Шарингана было для него почти таким же утомительным, как использование Бьякугана для Тацуо, хотя и менее болезненным. В любом случае, мало ниндзя использовали гендзюцу; когда такие беспокоили Какаши-семпай, он просто не считал, что они стоят того, чтобы собирать чакру. Поэтому Сакура сосредоточилась на других вещах. Возможно, не легче, потому что, если бы они были лёгкими, разве не каждый был бы способен к силе, увеличенной чакрой, или медицинскому дзюцу? Яды проще, потому что их использовали другие люди и потому что они вели войну с Суной. Таблицы дозировок, бесконечные предложения по их поиску, использованию, улучшению. И внезапно — или это только казалось внезапным — у неё появились предпочтения, полевой опыт, признанные знания. Но в то утро, когда она чувствовала себя несчастной, измученной новообретëнной мерзостью, которая являлась тёмной стороной полового созревания, она осмелилась сделать больше, чем просто отбросить иллюзию жалящих красных муравьёв, поднимающихся из земли. На этот раз она нанесла ответный удар, спрятав свои знаки в рыхлой грязи, в которой работала. Демоническая иллюзия: Смертельное связывание деревом. Она почувствовала притяжение своей чакры и увидела призрачную форму; дерево, ближайшее к Годзен-сан, протянуло руку, чтобы обнять её со смертельным намерением, собственное тело Сакуры создало иллюзию невидимости. Это была старая иллюзия, почти традиционная, на самом деле, популярная среди коноховцев, потому что использовалась родная среда. Более интенсивный расход чакры, чем ей хотелось — сложная, постоянно меняющаяся маскирующая иллюзия, которая была компонентом «невидимости», сильно истощала, но это было связано с техникой. Она подумала, что это было довольно хорошо: линии призрака чёткие и цельные, исполнение плавное, но Годзен-сан только фыркнула и протянула руку, рассеивая иллюзию, как стряхивая воду. И вот так просто всё исчезло. — Иди сюда, девочка, — подозвала её Годзен-сан. С большим трепетом Сакура сделала, как ей было сказано. — Руку, — нетерпеливо сказала Годзен-сан, когда она подошла к ней. Ошеломлëнная, Харуно протянула её. Сильные пальцы, твёрдые и костлявые, схватили её за запястье, и прежде чем она смогла сделать что-то большее, чем удивлённо распахнуть глаза, она так сильно оцарапала обожжённую кожу Сакуры о кору дерева, что на ней выступили капельки крови. — Эти консервированные иллюзии, — с отвращением произнесла женщина. — Они делают тебя ленивой. Ты складываешь печати и доверяешь им позаботиться обо всём остальном. Это не похоже на то вызывающее воспоминания гендзюцу, которое ты предпочитаешь. Оно проникает в разум жертвы и вырывает нужный образ: они сами представляют все детали, ты просто предоставляешь чакру. Творческое гендзюцу — это всё о деталях. Я уже говорила тебе об этом раньше, но, похоже, до тебя не дошло. Если я не ощущаю, как кора царапает мою одежду и кожу, когда ветви смыкаются, если не слышу скрип и постанывание дерева при его движении, если не чувствую запаха коры и лишайника, если давление ощущается как плоская железная лента, а не как округлая форма, ты делаешь это неправильно, — категорично заметила она. — Ты не имеешь дело с иллюзиями, — продолжила Годзен-сан, так и не отпустив руку Сакуры, в результате чего эти капли превратились в медленно высыхающие ручейки. — Мир воспринимается через органы чувств. Всё, что мы знаем о мире, — это восприятие. Ты должна сделать это реальным. Ты не продаёшь своим целям грёзы, ты меняешь их мир. Вплоть до фрагментов коры, оставшихся в царапинах. Она подчеркнула свою точку зрения, проведя большим пальцем по красной коже Сакуры, заставив её поморщиться. — Ты должна создать ситуацию, в которой не верить гендзюцу — значит не верить всем своим чувствам. Насколько я знаю, тебе снились кошмары. Как трудно сказать себе, что это всего лишь сон, пока ты живёшь им? Но ты должна сделать что-то получше, чем это. Ум обманывает сам себя, когда видит сны. Он знает, какие детали ему нужны, но у тебя не будет подобного преимущества, когда ты нашлëшь гендзюцу на кого-то другого. Люди отдают предпочтение зрению, но это не единственное, что имеет значение. Имея достаточное количество чакры, ты можешь преодолеть недостатки гендзюцу, но это уродливо. Ниже тебя. Любой, у кого достаточно чакры, может сделать это, например, бить кого-то дубинкой по голове, пока тот не согласится с тобой, что небо — зелёное. Ты слишком слаба для этого с точки зрения чакры. И слишком искусна с точки зрения потенциала. Их пути — не для тебя. Ты не можешь воспроизвести огонь, просто глядя на него. Если тебе нужно сто раз обжечь руку, чтобы по-настоящему ощутить его, тогда делай это. Ты понимаешь? — Сакура слабо кивнула. — А теперь попробуй ещё раз. Годзен-сан бесконечно критиковала и прерывала сосредоточенность Сакуры, обращая её собственное гендзюцу против неё, наделяя его зубами. У Годзен не было ничего, кроме презрения к использованию иллюзий без понимания того, как они созданы, как большинство шиноби и делали. Без этих базовых знаний они не могли модифицировать их, не говоря уже о том, чтобы свободно создавать их так, как, казалось, делала Годзен-сан. Дело не в том, что Сакура не обладала необходимыми знаниями, это точно. Она обладала отличной теоретической базой, подкреплëнной глубоким медицинским пониманием того, как и почему гендзюцу подавало ложные сигналы в мозг. Но создавать новое дзюцу? Это не то, чему их учили в Академии, и не то, чего ожидали от чунина. Тем более, что Годзен-сан, похоже, намекала, что при правильной технике все вызывающие воспоминания гендзюцу едины. Не одно дзюцу для муравьёв, другое для пауков, ещё одно для огня — только одна, в конечном счёте гибкая техника, которая позволяла проецировать кошмары, ограниченные только воображением. Однако, признала она, иметь дюжину или около того сценариев, которые ты так идеально запомнил, что они стали инстинктивными, было полезно. И каждое вызывающее воспоминания гендзюцу требовало своей собственной техники. Хотя, как отметила Годзен-сан, не только кошмары могли быть полезны, даже если они доставляли ей наибольшее удовольствие. Спокойствие. Радость. Желание. Всем этим можно манипулировать, извращать, чтобы служить определённой цели, и впервые Сакура подумала, что это хорошо, что Годзен-сан справилась со страхом. Мысль о столкновении с иллюзиями должна вызывать желание на каждом шагу… Что ж, пауки с их щëлкающими жвалами и волосатыми ногами наконец-то оказались предпочтительнее чего-то. Но другие — зов знакомого голоса, аромат летнего дня, ощущение дома — всё это может стать крошечным, фатальным отвлекающим фактором. Она тренировалась в Смертельном связывании деревом, разбивая его на составные части, пока не стала работать только с иллюзорным деревом. Сакура попробовала поработать с ним как с призраком и нашла его слишком неосязаемым. Консультация с Годзен-сан подтвердила тот факт, что возможно обратить гендзюцу на себя. Ей не понравился благодушный взгляд, сопровождающий ответ, но не потребовалось много времени, чтобы понять, что гендзюцу — это лучший наркотик. Можно видеть что угодно, чувствовать что угодно, быть кем угодно, пока была чакра. Всё, чего хотела Сакура, — это овладеть им, поэтому она часами проводила, прижимая одну ладонь к настоящему дереву, а другую — к его зеркальному отражению. И Харуно продолжала в том же духе, пока только её память и напряжение чакры не стали единственными индикаторами того, кто являлся оригиналом. Это был только первый кусочек бесконечной головоломки; мир превратился в место, которое нужно не просто пережить, но и тщательно запомнить. Как и обещала Годзен-сан, то, чего она боялась, получалось легче всего, почти вырезав в памяти, когда она прикусила одну руку и попыталась удержать другую от дрожи, позволяя существам со слишком большим количеством ног и ядовитых желез ползать по ней. Вместо того чтобы просто игнорировать боль, преодолевая её, Сакура тщательно воспроизвела ощущение пореза, агонию ожога, боль от удара. Другие, более приятные вещи приобрели новую интенсивность, когда она запомнила не просто мимолетные впечатления, а задержалась до тех пор, пока не узнала точную текстуру лепестка, ощущение шёлка, запаха домашней еды. Она собирала сценарии с кропотливой тщательностью, пока не смогла вызвать их, используя только ручные печати и минутное внимание. И один из друзей Годзен-сан, — он жил через два дома, с садом, полным лилий, и шкафом, полным скелетов, как у всех бывших АНБУ, — познакомил её со своим сыном, который был специалистом Отдела дознания и пыток. Именно от него она узнала всё, что нужно знать о гендзюцу, взывающем к памяти, извлекающем как заветные, так и страшные воспоминания из глубин подсознания врага. Ей потребовалось больше года, пока она не стала достаточно уверенной в своей коллекции, чтобы назвать это техникой. Годзен-сан ни разу не раскрыла, как она назвала свою, а Сакура никогда ничего не называла. Ни свои ножи, ни своего кота. Но технику назвала Канашибари: тот ужасный момент, когда просыпаешься от кошмара, в котором оказываешься парализованным, неспособным двигаться или говорить.

Эрейтрофилия — любовь к смущению

Сакура почти наслаждалась теплом дня, поэтому удобно устроилась, прислонившись к дереву в одном из парков Конохи, вместо того, чтобы читать дома. Судай сопровождал её, но растаял пушистой лужей в пятнистом солнечном пятне почти сразу по прибытии. Обычно он недоволен сном, даже когда она этого хотела, поэтому вид его, растянувшегося на траве, вызвал кривую, нежную усмешку. Она нашла свою собственную жанровую нишу. «Ещё один лёгкий женский фем-дом Или сегодня это будет наделённая полномочиями героиня обратного гарема?» — дразнящие вопросы Акеми-тян стали уже привычными. Сакура прочитала и перечитала все романы от Цунами до Цундере-куна, поэтому, пока не вышел следующий, она искала новых авторов. Ни один из них не соответствовал Цунами, но она нашла некоторых, которые ей понравились. Эта книга, надёжно спрятанная за барьером медицинского текста, предназначенного для публичного чтения, была новой рекомендацией от Акеми-тян, работавшей в магазине, чтобы привить себе привычку к чтению, которая ценила скидку для сотрудников и возможность читать аннотации к книгам в перерывах. «Конгарагару» был первым романом из другой серии, в которой рассказывается об озлобленном мастере ловушек джонине, который был тяжело ранен как физически, так и морально, когда её любовник — обычный мерзавец, подорвавший её уверенность в себе как личности, хотя он не смог затронуть её уверенность как шиноби — предал её. Поэтому она была не слишком восприимчива к вниманию нежного ирьенина Хьюги, целью которого стало восстановление как её здоровья, так и сердца, несмотря на несколько кислый характер Бенико. В сочетании с чакро-массажем с помощью Джукена, который начинался как физиотерапия и быстро превратился в квазиэротический, и практическими навыками Бенико по сдерживанию врагов, используемых так, что Сакуре даже было не очень комфортно, но Хьюга Джиничи, казалось, наслаждался, — она ступала на очень странную для неё тропу. Цунами было легко проникнуться. Бенико было немного сложнее понять, когда её тронуло доверие, проявленное в лёгкой покорности Джиничи. Она находилась на странице с иллюстрациями и изо всех сил пыталась не смотреть на это искусство, — это выглядело как крайне сложная серия сплетений, она старалась не вспоминать, что к этому роману шло приложение, в котором даны указания, и если всё было так плохо, не доходя до реального секса, Сакура не знала, переживет ли она более поздние романы, — когда услышала хриплый смех. Инстинктивно подняв глаза, она обнаружила, что Тентен почти рыдает от смеха на плече Неджи. Ли просто выглядел ошеломлённым, но Хьюга выглядел так, будто сейчас загорится. И он смотрел прямо на неё. Тентен подняла голову, вытирая слëзы, и, увидев, что Сакура смотрит на них, шагнула к ней. Харуно удалось засунуть обе свои книги в сумку, прежде чем куноичи оказалась совсем близко, но понимающая ухмылка на её лице сказала ей, что она никого не обманывала, кроме, может быть, Ли. — Эм, что-то не так, Тентен? — спросила Сакура. — Не совсем, — ответила Тентен, её улыбка стала шире. — Ты, должно быть, очень увлеклась этой книгой. Сакура не клюнула на приманку, подавив румянец, который хотел окрасить её щеки и заставить гореть кончики ушей. Тентен не казалась разочарованной. — Гай-сенсей только что был с нами, — сказала она. — Он случайно увидел тебя здесь, занимающуюся в парке, и поставил в пример молодости и добродетели для всех нас, — выражение её лица исказилось злостью. — Только, знаешь, мне показалось, что тебе это слишком нравилось. Поэтому я заставила беднягу Неджи посмотреть. Один взгляд на его лицо, и было довольно легко сказать, что это не медицинский учебник. Не хочешь поделиться? Глаза Сакуры метнулись к Неджи, который почти разинул рот, уставившись на неё. Она заставила замолчать ужасную, вопрошающую часть своего мозга, которая хотела спросить, можно ли вообще так использовать Джукен, и вместо того, чтобы смутиться, решила, что просто следует примеру Какаши-семпаю.

Трихофилия — любовь к волосам

Сакура приобрела некоторые вещи и потеряла другие, когда её команда ушла. Тацуо был одним из них. Никто, кроме Ино, не расчëсывал ей волосы с тех пор, как умерла её бабушка, и ей никогда не приходило в голову, что кто-то этого захочет. Но они оба смотрели этот фильм раньше, а она сидела на полу перед диваном, делая заметки, пока читала новое исследование об аномалиях в глазу, которые могут вызывать ужасные симптомы, когда для их усиления используется чакра. Колющая боль не улучшилась с практикой — когда она надолго улучшила зрение для шуншина, то почувствовала сначала боль, затем — постепенную потерю цветового зрения, и буквально на днях испугалась, потому что зрение в её левом глазу ухудшилось до туманных теней. В конце концов Сакура стала подозревать, что у неё, вероятно, лишь небольшой астигматизм, который не влияет на её повседневное зрение, но когда чакра усилила ее зрение, чтобы заставить её глаза обрабатывать визуальные стимулы со скоростью, на которую люди обычно не способны, она усугубила это до неврита зрительного нерва. Хотя это было не очень приятно, особенно если Сакура навсегда ослепнет, прежде чем исправит это, она воспользовалась этим как возможностью. У неё сложилось впечатление, что проблемы со зрением Тацуо, хотя и более серьёзные, могут быть связаны с тем же повреждением, вызванным утечкой чакры из травмированных каналов. Настаивая на том, чтобы самой исправить свои проблемы со зрением, вместо того чтобы признаться в этом надлежащему врачу, она также предоставила изящное оправдание заимствованным книгам, которыми завалена её комната, не давая никаких обещаний, которые она, возможно, не сможет сдержать. До того как они устроились на вечер кино, Сакура и Тацуо провели долгую, изнурительную тренировку, которая проверила её способность уклоняться от его Джукена, поэтому она приняла душ, как только добралась домой, и оставила волосы распущенными сушиться на воздухе, в то время как Тацуо пошёл принимать ванную. Теперь Сакура сожалела об этом, так как каждый раз, как она наклонялась вперёд, её волосы рассыпались по плечам, мешая и оставляя мокрые следы на бумаге. Девушка нахмурилась, глядя на них, она так долго носила их завязанным сзади, что забыла о раздражении, которое испытывала, развязывая их, кроме как перед сном. Она отращивала их для Саске, хотя из-за их текстуры они никогда не были бы такими гладкими и прилизанными, как ей хотелось. Не так, как у Ино. Сакура продолжала отращивать их по привычке и потому, что ещё несколько дюймов конского хвоста так же легко заплести, как и всё остальное. Это также заставляло её чувствовать себя красивой, возможно, немного более женственной, что иногда имело значение. Не на поле боя, а дома, с друзьями. Марико оказалась права в своих прогнозах: благодаря росту и утренним прогулкам у неё были фантастические ноги, тем более сейчас, когда она работала над бёдрами. Но её грудь была, ну, грудью. И, несмотря на приятные последствия этого в дальнейшей жизни — отсутствие проблем со спиной или страха перед неизбежностью гравитации — сейчас это больное место, которое не успокаивалось тем фактом, что она была ещё недостаточно взрослой, чтобы полностью вырасти. Откинув волосы назад, за плечи, только для того, чтобы они снова упали вперёд, Сакура посмотрела на усмехнувшегося Тацуо. — Придержи эту мысль, — сказал он, убегая наверх, чтобы вернуться с расчёской. Устроившись на полу, опираясь спиной на диван, он отодвинул кофейный столик в сторону, пока не осталось достаточно места, чтобы Сакура могла устроиться перед ним. Только когда он разобрался со спутанными волосами, она заметила, каким неожиданно чувственным было это занятие: твёрдое, ровное движение щётки по её голове, его пальцы ловко управлялись с длиной. Она напряглась и не двигалась, внезапно осознав присутствие Тацуо так, как обычно не осознавала. Она проводила с ним свои дни, ночевала на заданиях, спарринговалась и сражалась бок о бок. Ей было с ним комфортнее, чем когда-либо с другим человеком, но в этот момент «комфортно» — не то, что она чувствовала. Тацуо был её партнёром. Задолго до того, как стал молодым мужчиной в её глазах. Не сейчас. Не с его приятным теплом так близко, с его древесным, мускусным ароматом, щекочущим её нос. Она чуть не вскрикнула, когда он толкнул её коленями в рёбра. — Расслабься, — попросил он её. «Как?» — жалобно спросила она в своей голове, но, несмотря на внезапный дискомфорт, напомнила себе, кто сидел у неё за спиной. И с этим стало легче рассеять напряжение, плотно прижав ноги к груди и надёжно обхватив их руками. Это движение превратило её спину в чувствительный изгиб, и Сакура вздрогнула, поскольку тонкая ткань её футболки не обеспечивала достаточной защиты от нежных поглаживаний, которые вызывали приятные ощущения вдоль её позвоночника. Тацуо продолжал так делать, пока девушка не погрузилась в приятную дремоту, из-за чего она издала звук протеста, когда расчёсывание прекратилось. Снова раздался его тихий смешок, затем — настойчивое тянущее ощущение. — Что ты делаешь? — пробормотала Сакура. — Причёску, — поддразнивающе ответил Тацуо. — А теперь стой спокойно, иначе выйдет неровно. Сакура делала, как ей было сказано, пока он не перекинул её волосы через плечо. — Когда и почему, собственно, ты научился заплетать рыбью косу? — озадаченно спросила она, хотя не могла не восхититься тем, как ловко он это сделал. — Коммерческая тайна, — был его ответ. — Но всё же неплохо? — Это правда здорово, — успокоила его Сакура. — …спасибо, — застенчиво произнесла она, поворачиваясь, чтобы взглянуть на него. Глаза Хьюги когда-то казались ей очень странными, похожими на молочные глаза дохлой рыбы, однако теперь могла прочитать в них хорошее настроение, доброту, теплоту. И что-то большее, чем теплота, что-то похожее на жар, выражение, которое она не могла интерпретировать из-за малого опыта, но которое говорило о глубоких инстинктах. С того момента, как Сакура встретила Тацуо, она знала, что он хорош собой, но это никогда не ощущалось так непосредственно и интуитивно. И всё это притягивало её, заставило внезапно осознать, что ей очень повезло находиться так близко к нему, вообще встретиться с ним. У неё был только один раз, когда она так остро ощущала кого-то другого, но тот момент с Дзеном был всего лишь мгновением, а не этим медленным, вялым продвижением к… чему-то. Это также вызвало ещё одну мысль. «Каково это — поцеловать друга, а не незнакомца? Поцеловать Тацуо?» Что-то мешало ей взвесить хорошую идею против плохой, обдумать последствия — ею двигало скорее любопытство и пьянящее чувство восхищения, чем откровенное желание. Она повернулась к нему лицом; гибкая, как кошка, её руки были прижаты к полу по обе стороны от его бёдер. Боковым зрением Сакура уловила вспышку расширяющихся глаз Тацуо, но была полна решимости и не собиралась испытывать неловкость из-за того, что могла всё испортить. Первый контакт был нежным, неуверенным, её губы едва прошептали над его губами, но когда она немного отстранилась, чтобы перегруппироваться, перенесла весь свой вес на одну руку, чтобы просунуть другую ему за шею, отдавая больше себя движению. Их второй поцелуй был более продолжительным, более взаимным, в то время как он переместился, его руки схватили её за плечи. Сакура почувствовала укол смущения и разочарования, когда он мягко увеличил расстояние между ними, что побудило её пригнуть голову и попытаться достойно отступить. Но он крепко держал её, убрав одну руку с её плеча, чтобы приподнять её подбородок, пока она не встретилась с ним взглядом. — Чтобы было ясно, — сказал он, — это не «нет». Но мой темперамент не подходит для того, чтобы делать что-то подобное ради любопытства. Мне уже пришлось отказаться от слишком многих вещей, чтобы продолжать это делать. Ты замечательный партнёр и очень милая, но тебе ещё недостаточно людей говорили об этом. Когда ты станешь джонином, — он заглушил её автоматический протест, — когда ты станешь джонином и всё ещё будешь хотеть Хьюгу, чьи глаза настолько испорчены, что старейшины удалили его печать Птицы в Клетке, мы можем сделать это снова. Я обещаю, что буду ждать.

Гамофобия — страх брака

Сакура приобрела некоторые вещи и потеряла другие, когда её команда ушла. Тацуо был одним из них. Он дал ей время и возможность выбора, но когда она вцепилась в его солнцезащитные очки, как будто они были единственным, что сохраняло её мир нетронутым, — одна линза треснула, обе заляпаны кровью, — она поняла, что это был выбор, который ей никогда не придётся делать. Странное оцепенение распространялось от живота вверх по позвоночнику к рукам, которые не дрожали от страха, горя и ярости. Их наняли для похищения. Дочь богатого купца, путешествовавшая инкогнито. Он не захотел дожидаться письма с требованием выкупа, быстро нанял В-ранг, по следу которого шёл весь отряд Айхары-тайчо. Это привело их в маленький городок на побережье, что было неожиданно, но не совсем странно — городская среда предлагала больше анонимности, однако они ожидали, что в конечном итоге обнаружат изолированный фермерский дом или что-то подобное, место, где можно держать кого-то в плену, не поднимая шума. Как оказалось, никто из соседей похитителя не мог сделать ничего, кроме как порекомендовать продавца. Они наткнулись на многолетний бизнес по торговле людьми, которым управляли нукенины. Нукенины уровня джонина. Не так много, но потребовался всего один, чтобы заметить их гендзюцу и решить, что Хьюга представляет слишком большую угрозу для их операции, чтобы покинуть деревню живым. Всё пошло не так крайне быстро. Она — они — не знали, с чем столкнулись, им не дали возможности сделать выводы. Они пошли в город вместе, потому что так поступали партнёры, потому что таков был приказ. В их отряде было ещё двое. Тацуо был лазутчиком, потому смешался с толпой, разведывая обстановку. Дзюцу трансформации Сакуры были безупречны, но он имел дело с людьми напрямую, а она — нет, поэтому Сакура больше следила за территорией, людьми, напарником. В городе такого размера это приняло форму слежки за ним таким образом, что гражданские обычно не замечали этого. Но они не являлись гражданскими лицами. И если бы рефлексы Тацуо были менее отточены, он был бы мёртв, когда первый ниндзя атаковал. Один из их отряда отправился за помощью, другой — на помощь Хьюге, а Сакура выдернула из жилета оба баллончика со слезоточивым газом, когда люди высыпались на улицу, как потревоженный улей шершней. Какая-то часть её признала, что именно тогда всё закончилось, потому что отступление было единственным верным решением. Она быстра. Так быстра, что могла бы убежать от них всех. Но недостаточно, чтобы оставить Тацуо позади, не тогда, когда могла видеть его в конце улицы. Несмотря на хорошую реакции жителей, в военном хаосе явно не хватало военной точности. Её первоначальное впечатление было верным — подобно пчёлам или муравьям, они следовали только за первыми, кто наносил удар, действуя бездумно, чтобы устранить угрозу своему дому, вместо того чтобы продолжить жить. Некоторые из них были совершенно обычными, орудующими тем, что первым попалось под руку, — серпами для травы и мясницкими ножами. Сакура уже надела свои боевые очки, куфия плотно прилегала к переносице, так что она не колеблясь швырнула баллончики в гущу толпы. В этот момент она была невосприимчива к вине и невиновности: если существо находилось в пределах досягаемости её ножей и носило или имело при себе оружие, не имело значения, кричало ли оно, плакало или пыталось убежать, она рубила их. Мужчины, женщины, полувзрослые дети. Это напоминало ту толпу в конце моста, только на этот раз она — Забуза, а это — бойня. Между газом и вихрем у Сакуры было достаточно места для манёвра без давки в толпе, подавляющей её численностью, многие из них были способны использовать чакру, чтобы не дать крыше стать её преимуществом. Ненадолго она позавидовала любому, кто мог использовать ниндзюцу, чтобы превратить эту улицу в кладбище в одно мгновение. Но даже если бы она убила себя усилием, Сакура не смогла бы этого сделать, поэтому не тратила энергию впустую, позволила ей исчезнуть, потому что внешний мир требовал от неё всего внимания. Мир сузился до блеска стали в солнечном свете, до едва заметного смещения, чтобы избежать встречного удара, до напряжения её запястий, когда она пронзала клинками плоть, ткань, а иногда и кости. Она настолько влилась в ритм этого ужасного, безумного танца, что почти не осознавала, что пробилась к Тацуо, но он был там. Его изящные руки наносили смертельные удары с быстротой, за которой было бы невозможно уследить, если бы она не видела мир глазами, улучшенными с чакрой. Их стили хорошо подходили для того, чтобы сражаться бок о бок: ни один из них не использовал ниндзюцу, каждый обладал точностью и минимализмом в движениях. Третий член их отряда тоже находился там, пытался вывести их из бойни, но стоило ему запрыгнуть на крышу, как ниндзя нацелился на него. Он был таким же, как и остальные члены отряда Айхара-тайчо: чунин, тоже компетентный, если миссии шли боком, но в этих обстоятельствах, несмотря на все его шансы, вопрос только в том, скольких он зарубил, прежде чем пал сам. Сакура услышала крики, боковым зрением заметив, как он падает, и поняла, что прибыло полное отделение. Какая-то часть её трепетала от благодарности; остальные думали, что они были здесь, чтобы умереть, что правильным решением было бы отступить, сообщить в деревню и позволить им прислать команду, способную справиться с этим. Сделала бы она то же самое? Ей не дали времени поразмыслить над этим, просто продолжать убивать, продолжать двигаться, потому что работа ног вокруг тел становилась затруднительной. У неё начала болеть голова, руки — ныть, и она истекала кровью из полудюжины ссадин, которых не смогла избежать из-за медлительности. Сакура смутно осознавала, что будет только хуже, когда она устанет ещё больше, а настоящие шиноби выйдут из-за живых щитов, чтобы сразиться со своей измученной добычей. Это хорошая тактика, если у тебя хватало на это смелости, и при этом тебя также не загоняли. Было непросто сдерживать себя, не реветь вслух и не бросаться на них со всем, что у неё есть, потому что это был путь к быстрой смерти, а куноичи была полна решимости. Если она не сможет жить, то заставит их заплатить за это. Тонкий, трусливый голосок в её голове шептал ей, что она всё ещё может убежать. Этот шлак, эти джонины — никто из них не мог догнать её с её скоростью. Она могла бы взять Тацуо с собой, могла бы попробовать это в самом начале, но она никогда бы не смогла увести их отряд из четырёх человек от опасности. Теперь это уже невозможно, поэтому Сакура с рычанием отбросила противницу в сторону, вонзив нож в ложбинку на горле женщины. Именно когда она вытаскивала нож из обвисшего тела, что-то привлекло её внимание. Девушка полуобернулась, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Тацуо опускается на колени. Казалось, что все звуки в мире отступили, оставив ей почти идеальную тишину, в которой она могла наблюдать за его падением. Вены вокруг его глаз вздулись: в конце концов, он использовал Бьякуган, возможно, и вызвал тем самым собственную болезненную смерть. Хьюга не выглядел испуганным или сердитым, просто выражение его лица было напряжëнно-сосредоточенным, какое он обычно напускал вместо того, чтобы признать, как сильно глаза мучают его. На мгновение у неё появилась надежда, что он встанет, но затем он повернулся к ней, и его шея была вся в мясе и крови там, где сунтецу его противника проделало зияющую дорожку. Все осторожные расхаживания Сакуры внезапно стали бессмысленными. Грубо оттолкнув врага от себя с помощью увеличенной чакрой силы, почувствовав, как подалась его грудина, она в одно мгновение оказалась рядом с Тацуо, вложив ножи в ножны. Он ушёл, и Сакура с острой, кислой ненавистью посмотрела на его оппонента, который одарил её злобной улыбкой и слизнул кровь Тацуо с заостренных концов своего сунтецу, одной рукой приглашающе поманив её. — Как мило, — неискренне проворковал он. — Ну, я уверен, он был бы рад узнать, что тебе не плевать. Харуно сплела пальцы, забыв все оговорки, которые у неё могли быть по поводу того, что значит сражаться, чтобы убивать, и сражаться, чтобы причинять боль. — Покажи мне, что ты любишь, — прорычала Сакура, манипулируя своей чакрой, погружая неосязаемые когти глубоко в нервную систему своей цели, — позволь мне отплатить тебе тем же и забрать всё, что тебе важно. Это было вызывающее воспоминания гендзюцу, воплощающее все его глубоко похороненные страхи в ужасающих деталях, как более длинная версия Демонической иллюзии Какаши-семпая. Гендзюцу может быть похоже на сны, сложные идеи, переданные за очень короткое время, кошмары, написанные со скоростью мысли. Сакура не должна была наслаждаться призраком, должна была продолжать сражаться, убивать или быть убитой, но она могла чувствовать только безжалостное удовлетворение, когда он начал умолять. И она позволила ему умолять, кричать и рыдать, пока не положила голые руки ему на горло и не надавила большими пальцами — он стал сначала красным, затем сливово-фиолетовым, а после — мёртвым. Ломая вещи, кости, людей, она вернулась к Тацуо, схватила его разбитые солнцезащитные очки и закрыла ему глаза в последний раз. Не было времени делать больше, чем это. Сакура бросилась в бой с рёвом, пока её дыхание не сбилось настолько, что она не могла его перевести, пока не смогла даже поднять руки. Затем она ненадолго укрылась, перебирая пальцами его солнцезащитные очки, чувствуя растущее онемение, поселившееся у неё в животе. Её зрение уже стало бесцветным, расплывчатым, а боль в голове была почти такой же сильной, как боль в том месте, где кто-то вогнал изогнутый серп в её бедро почти до сустава. Куноичи залечила худшие из своих ран, оставив лишь слабую остаточную скованность. Сакура медленно поднялась на ноги, прерывисто вздохнула. «Я не хочу умирать». Это не было откровением, чем-то новым в инстинкте выживания, который заставлял животных отгрызать себе ноги, попавшие в капкан, чтобы пережить ещё один день, который заставлял людей вставать с постели утром, даже когда не было ничего, чего можно ожидать. Это была мантра, которая помогла ей пройти через Гато, через Орочимару, но иногда воли просто недостаточно, чтобы изменить мир. Но Сакура всё равно вышла обратно на солнце, сражалась до тех пор, пока мир не погрузился в тени, а её безупречный нож, который никогда не предназначался для использования с увеличенной чакрой силой, сломался на полпути по лезвию. Она отбросила его в сторону и впечатала кулак в чьё-то лицо, сделав его вогнутым — череп раздробился под его силой. И когда она перестала видеть и была вынуждена биться вслепую, то прижалась спиной к стене и продолжала это делать, пока чья—то рука — огромная, потная ладонь, мозолистая и твёрдая — не разбила её голову о стену. Её мир взорвался белой болью, ладонь сжалась крепче, а потом Сакура погрузилась в тьму.