Kill Your Heroes

Жизнь возле кровати

Какаши тупо уставился на свой открытый роман, больше для того, чтобы на чём-то сфокусировать свой взгляд, которого там не было, чем с каким-либо реальным намерением прочитать его. Всё его внимание сосредоточено на успокаивающем шуме медицинского оборудования, спрятанного в каждом углу комнаты, подтверждающем каждым бесстрастным писком, что Сакура пережила ещё одну ужасную миссию. Каждой из этих секунд он обязан Айхаре, которая никогда не покидала деревню, не имея возможности связаться с сетью спасательных отрядов, размещённых по всей стране для быстрого реагирования. В данном случае ответ пришёл слишком поздно для большей части её команды. После прибытия группы эвакуации в деревню — из-за характера сигнала бедствия несколько команд встретились перед нападением — обнаружили только пять выживших, один из которых потерял слишком много крови, чтобы стабилизировать состояние, другой тихо скончался от шока во время транспортировки. Первый из них был частью пары ниндзя, которым Айхара приказала отступить, потому что она не оценила их боевые навыки достаточно адекватно, чтобы противостоять такому количеству. Изначально они посчитали Сакуру мёртвой. Если бы с ними не было чрезвычайно одарённого ирьенина или если бы Сакура была менее стойкой, она бы осталась там. Судя по обширным кровоподтёкам, отëку её мозга и прекрасной гематоме, сопровождающая всё это, а также сломанным рёбрам и медленному кровоизлиянию, которые конкурировали с черепно-мозговой травмой, чтобы убить её первой, медик предположил, что кто-то бил её головой о стену, пока она не потеряла сознание, и продолжал пинать её даже после этого. Работорговцы не были заинтересованы в Сакуре. Не с той кровавой дорожкой из десятков трупов со следами от её ножей. Это не была резня, не в стиле Сакуры, который отличался хирургической точностью и жестокой эффективностью. Даже сейчас, когда у неё повысилась выносливость, она никогда не теряла привычек, сформированных, когда впервые серьёзно задумалась о том, чтобы быть шиноби. Он всё ещё помнил те дни, когда после короткого спарринга она начинала задыхаться. Часть его желала, чтобы они до сих пор жили ими, чтобы у его команды было время по-настоящему стать командой, прежде чем двое из них ушли с Саннинами, а последняя стала участвовать в смертельных схватках. Одна смерть была особенно интересна капитану объединëнных спасательных отрядов. Нукенин-джонин — не особо известный, но достаточно раздражающий, чтобы заслужить награду, — который, по-видимому, позволил задушить себя маленькой парой рук. Никаких других синяков или следов сдерживания на его теле не обнаружили. Какаши увиливал и избегал признавать, что его бывшая ученица была настоящей протеже Годзен Рейджи — или, по крайней мере, настолько близка к этому, зная эту старую суку, — хотя он не уверен, лучше ли идея, что Сакура создала гендзюцу, способное удерживать джонина вообще без какого-либо внешнего вмешательства. Если уж на то пошло, он и сам не был уверен, что чувствует по этому поводу. Гордый, да, испытывающий облегчение от того, что Сакура выжила и вернулась к нему, когда так много людей умерли, но есть чёткая грань между той бездумной, детской жестокостью, которую она иногда проявляла с Наруто, и той жестокостью — или, по крайней мере, уровнем диссоциации, отсутствие сочувствия или, возможно, достаточно сильная воля, чтобы преодолеть любое сочувствие — вот что требовалось для использования гендзюцу Годзен. Всегда было возможно, что Сакура использовала что-то другое, что-то немного менее похожее на причину, по которой так много типов гендзюцу имели тенденцию приобретать печальную репутацию, но у Какаши вошло в привычку предполагать худшее и оказываться в этом правым. Ему не привыкать к горькому, ожесточëнному гневу, но у него никогда не было возможности выразить его в виде чьих-то кошмаров. Не так, как мог настоящий специалист по гендзюцу. Техника, которую он показал Сакуре, была дубинкой, без каких-либо наработок или тонкостей, и её легко развеял хотя бы наполовину компетентный шиноби. Её не хватит для удержания джонина дольше нескольких секунд, и уж точно не хватит, чтобы кого-нибудь задушить. Более двух лет назад Сакура совершила своё первое убийство, и это безвозвратно изменило её. То же произойдёт после этого случая, и лишь время покажет, как именно. Он мог только находиться рядом, предлагать посильную поддержку, даже если это было просто подавлением его неприязни к больницам, сидеть у её постели и присматривать за ней, пока она спит. Это не обязанность сенсея перед своим учеником — он даже не её наставник. Это такое же тёплое отношение, которое он мог бы испытывать к младшей сестре, если бы она у него когда-либо была. Несмотря на разницу в их возрасте и опыте, Сакура являлась другом. А друзей у него было мало, и ни один из них не заставлял его нарушать свои правила так легко и непринуждённо, как Сакура. Она была частью… стаи. Семьи, которую он выбрал и которой был избран. Так что, несмотря на запах антисептика, от которого у него скручивало живот, Какаши остался. О мирских делах позаботятся другие, так что он мог находиться рядом, когда Сакура проснётся. Все убийства, идентифицированные как её, за которые полагалась награда, уже обработали и средства перевели на её счёт, а средства, принадлежавшие умершим шиноби, передали их семьям вместе с соглашением о смерти. Все их тела были успешно перевезены в Коноху, так что миссия считалась завершённой. Генма принёс огромный букет, а ещё продолжал кормить как нинкенов, так и пушистый ужас Сакуры. Собаки, по крайней мере, отреагировали с серьёзностью, сворачиваясь жалкими кучками вокруг кровати Сакуры, когда приходили в гости, но вот кот усаживался на грудину Харуно и начинал мять когтями её одеяло. Эти жуткие глаза сосредоточивались на её лице, как будто он оценивал его выражение и требовал, чтобы она проснулась и обратила на него внимание. Какаши обычно брал его за шкирку и сдавал медсёстрам. Хатаке поднял глаза, когда кто-то открыл дверь, и удивился, увидев Айхару. — Тебе уже можно вставать? — спросил он, рассматривая её желтоватую кожу и рот, превратившийся в тонкую, плотно сжатую линию, потому что она не хотела признавать, что ей больно. — Я достаточно здорова, чтобы посмотреть на то, что осталось от моей команды, — ответила она, неуклюже подходя к кровати Сакуры. Айхара долго молчала, затем, не глядя на него, произнесла: — Я буду рекомендовать её на повышение. Даже если они не сделают её джонином, она готова возглавить команду. Я хотела подождать, пока она освоит элементарные дзюцу, но теперь вижу, что ей это не нужно. Конечно, это полезно, но у неё есть свои мозги и навыки. — Когда? — тихо спросил он. Теперь она посмотрела на него, её взгляд был холодным и осознанным. — Сегодня утром я передала документы курьеру. Так устроена эта деревня: ты выживаешь там, где гражданский сломался бы, и тебя просят делать это постоянно. Это сложно. Но ей будет гораздо легче, если у неё будет что-то, ради чего она сможет продолжать, а не будет барахтаться в обломках прошлого. Её бы всё равно перевели в другое место. Нас выжило недостаточно, чтобы этот отряд мог оставаться жизнеспособным подразделением. Я просто хочу убедиться, что она получит признание, которого заслуживает. Выражение её лица смягчилось, но совсем немного, ровно настолько, чтобы Какаши ясно почувствовал, что, несмотря на весь её отстраненный вид, Айхара страдала. — Она заставила меня гордиться тем, что я её капитан. До самого конца не переставала бороться. Очевидно, удовлетворив свою потребность проверить Сакуру и высказав своё мнение, Айхара откланялась и оставила Какаши в одиночестве, которое было прервано родителями партнёра Харуно, его матерью, несущей охапку туго свëрнутых пионов, таких же розовых, как волосы Сакуры. Несмотря на то что он слышал о них, это была их первая встреча, что сделало приветствие, которым они обменялись, неестественным и неловким, мать Тацуо избежала напряжения, поставив свои цветы на столе под окном. — Я срезала их в нашем саду, — сказала она, красиво раскладывая эту непринуждённая элегантность рядом с буйством красок Генмы. Она провела пальцами по лепесткам, выглядя такой задумчивой, что это было бы прелюдией к слезам, если бы не непоколебимое достоинство Хьюги. Какаши был благодарен за это, потому что ничто в мире не заставляло его чувствовать себя более неуклюжим, чем кто-то плачущий. — Сакура так восхищалась ими, когда они цвели в прошлом году, поэтому я подумала, что было бы жаль, если бы она пропустила их цветение. Я предложила ей семена, чтобы она посадила их у себя, но она посмотрела на меня таким взглядом… Женщина замолчала, позволив своей руке упасть. Неловко сглотнула, и её муж подхватил нить разговора. — Мы придём, когда она проснётся. Просто потому, что… — мышцы на его лице напряглись, потому что он подавлял эмоции, — просто потому, что Тацуо здесь больше нет, это не даёт ей повода не приходить. Для нас, шиноби, команда — это наша семья, и только потому, что вы теряете члена команды, не значит, что вы перестаëте быть семьёй. Мёртвые, на самом деле, никогда не покидают нас. — Знаю, — ответил Какаши. И он действительно знал. Вся его жизнь была полна призраков. Но Сакура не была одной из них, ещё нет, и поэтому он оставался, пока она не проснулась, оставался, пока плакала, и пообещал себе, что на этот раз с этой командой — даже если её члены были разбросаны по свету — всё будет по-другому.

То, что не убивает

Сакура тщательно заперла за собой дверь, опустилась на пол, прислонившись спиной к успокаивающей твёрдости поверхности. Тупо уставившись в потолок, она попыталась проглотить поднимающуюся тошноту, растущую уверенность в том, что она не сможет этого сделать. Когда её дыхание стало настолько ровным, насколько это было возможно, — что на самом деле было просто великодушным способом сказать, что у неё не кружилась голова от панических хрипов, которые начались с того момента, как она решила это сделать, — Сакура опустила голову, чтобы посмотреть на свои руки, сгибая их. Зелёная медицинская чакра играла, как живой огонь, на кончиках её пальцев. «Это плохая идея, — предупредил тихий голос, — тебе не следует делать это без присмотра». Тебе вообще не следовало бы это пробовать. Прежде чем этот робкий, осторожный голос смог отговорить её от этого, Сакура подняла руки к глазам и начала. В конце концов она услышала Судая, воющего по другую сторону двери. — Сакура? Сакура, что ты там делаешь? Ответь мне. Но Сакура не могла, не могла пошевелиться, остановиться, опасаясь, что её микроскопические изменения внутренней части глаза оставят её навсегда слепой, когда она снова их откроет. Тонкие мышцы, крошечные вены, одни из самых хрупких каналов чакры во всём теле, и она манипулировала ими, не повреждая кожу, работая только с помощью превосходной памяти и странному чутью, свойственному медицинской чакре. Куноичи слышала скрежет когтей и рычание Судая, но не обращала на него внимания. — Сакура, впусти меня. Впусти. Если ты не ответишь, я собираюсь сделать что-нибудь решительное. Сакура могла ответить только молчанием, и он, наконец, произнёс: — Хорошо, ты раздражающее существо. Если бы я родился с руками, я бы распахнул эту дверь и душил тебя, пока ты не придёшь в себя, но, учитывая обстоятельства, я пошёл за Какаши. Она не могла удвоить свои усилия, потому что медицинская чакра просто так не работала, но сдержала панику и закончила то, что начала. К тому времени, как Хатаке постучал в дверь, девушка отошла к дальней стене, обхватив голову руками, слишком боясь открыть глаза и увидеть, что натворила. — Сакура? — осторожно спросил Какаши, и она услышала, как повернулась ручка и открылась дверь. — Сакура, — снова сказал он, его голос теперь был ближе к ней, он опустился на колени. — Сакура, что случилось?

***

— Случилось то, — строго начала Цунаде-сама, не слишком аккуратно опустив планшет на голову Сакуры, — что у тебя есть шиноби со слишком большим талантом. С твоими глазами всё в порядке. Лучше, чем в порядке. Не думай, что я не заметила маленьких улучшений, вроде тех шунтов, которые ты вживила в свою чакросистему, чтобы избежать воспаления, вызванного утечкой чакры, — Сакура вздрогнула, когда ей показалось, что планшет снова ударится. Но вместо этого он мягко опустился на её волосы. — Хорошая работа, малышка. Ты могла бы закачивать чакру в свои глаза весь день, если это тебя устроит. Держа планшет на месте, Цунаде-сама хмуро посмотрела на неё сверху вниз. Задумчиво, что было не так обнадеживающе, как хотелось бы. — Хатаке, прогуляйся, — резко приказала она. — Хокаге-сама? — спросил Какаши-семпай, его единственная видимая бровь приподнялась. — Ты слышал меня. Прогуляйся. Далеко за территорию больницы. Я позабочусь о том, чтобы её выписали, а потом ты сам сможешь её отругать. А теперь кыш. И, не сказав больше ни слова, Какаши-семпай ушёл. Цунаде-сама вздохнула и плюхнулась на стул рядом с кроватью Сакуры. — Хорошо. А теперь мы собираемся поговорить. Нет, не делай такое лицо. Я не собираюсь кричать на тебя. Ты отлично знала, что делаешь и на какой риск шла. Это не то, чему хороший командир препятствует. На самом деле, — она усмехнулась, — это почти заставляет меня пожалеть, что я не приложила к этому руку. Но в каком-то смысле это хорошо, что я этого не сделала. — Что вы имеете в виду? — задала вопрос Сакура. — Я — Сенджу, а это значит, что я связана всеми старыми соглашениями. Как моя ученица, ты стала бы Сенджу по праву, насколько это касается кланов. Ты, однако, вольна поступать так, как заблагорассудится. И у тебя есть кое-кто рядом, кто медленно слепнет, если, конечно, истощение чакры не убьёт его первым. — Вы говорите о..? — Да, о нём. Ему не очень понравится, если ты попытаешься помочь, но не стесняйся игнорировать его мнение. У нас достаточно страданий в мире и без того, чтобы люди ещё и выбирали это, — сказала она ей, резко вскакивая на ноги. — С нетерпением жду нашего интервью, Харуно. — Интервью? — непонимающе спросила Сакура. — Для повышения до джонина. Я скажу медсёстрам по дороге, что тебе разрешено уходить. Судя по твоим записям, ты сможешь сама позаботиться о своих бумагах, — и просто так она направилась к выходу из комнаты, обернувшись, стоя в дверном проёме. — А, Харуно? — Да, Цунаде-сама? — В чëм секрет действительно хорошего удара для создания кратера? Это не просто чистая чакра. Это одновременная манипуляция Дотоном.

Пикники с мертвецами

Когда ты будешь готова, мы отведём тебя в святилище Хьюга. Мы сохранили часть праха Тацуо для тебя. Тебе здесь всегда будут рады. Сорок девять дней. Время, которое требовалось душе, чтобы разорвать все связи с миром. И, хотя она не была готова, настал момент попрощаться должным образом. В саду царило умиротворение, ощущение уединëнности, несмотря на его расположение в пределах комплекса Хьюга. Высокие побеленные стены, заглушающие шум людей и усиливающие впечатление пребывания наедине с мёртвыми. Один огромный мемориальный камень возвышался в центре сада, на нём было написано название клана багровым, живым красным цветом, но только главная линия имели отдельные каменные метки, хотя именно здесь покоились все Хьюги. Для остальных — крошечное здание, в котором имена умерших записывались на бамбуковых досках, свёрнутых в циновку. Отец Тацуо объяснил традицию, согласно которой урны глав клана, содержащие только лучшую часть их праха, остальное принадлежит их ближайшим родственникам, были похоронены под саженцем плодоносящего дерева. Никто никогда не ел эти плоды, даже когда они полностью созревали: они предназначались для животных, духов и богов. Выбор дерева был продиктован личными предпочтениями. Персики, гранаты, одно древнее, корявое яблоко, созревшее задолго до основания деревни. Её крошечная урна, её частичка Тацуо, стояла на прикроватном столике рядом с его разбитыми очками, — она не уверена, была ли благодарна или нет, что им удалось проследить за ней до дома, — рядом с фотографией её разбитой команды. Иногда этого было почти достаточно, чтобы она почувствовала себя обязанной зажечь благовония и оставить подношения, но вместо этого она желала ему доброго утра, когда просыпалась, — она пыталась вернуться к привычке спать в своей постели, потому что её отец находился дома в те первые недели и беспокоился за неё, а она не считала, что есть необходимость сообщать ему, что в прошлом спала под уютным укрытием кухонного стола, — и столкнулась с тем ужасным моментом, когда ей пришлось принять решение встать с постели и встретиться лицом к лицу с миром, от которого не было никакого пробуждения. Это было самое прекрасное в кошмарах и самое ужасное в снах. Они заканчивались. И поскольку люди проводили каждую ночь, убегая от того, что их пугало, с помощью простого способа проснуться, возможно, естественным человеческим импульсом было бы подумать о том, насколько проще стало бы существование, если бы оно подошло к такому концу. Но только в те первые мгновения между здесь и там, между сном и бодрствованием, Сакура позволила себе подумать о том, как сильно хотела бы снова заснуть и никогда не сталкиваться с тем, что ждёт в мире, и это только в те первые дни после того, как она вернулась домой. Жизнь тяжёлая, жестокая и, вероятно, короткая, но она не настолько погружена в свои страдания, чтобы забыть, что в ней есть и другие вещи, помимо Тацуо и неудачных миссий. На самом деле, дело было даже не в потере её партнёра, команды, почти потере её собственной жизни. А в том, что Сакура устала до костей, устала душой, вместе со всеми нежными частичками глубоко внутри, которые до сих пор казались странными и хрупкими всякий раз, как она двигалась. Однако она заставила себя встать и заняться этим, заменив испорченное снаряжение, тренируя мышцы, ослабленные исцелением чакрой и постельным режимом. Купила новый нож, потратив большую часть своей награды на специальную сталь, способную проводить чакру. Если она считала запечатывающие свитки чрезмерно дорогими, то это было до того, как заказала нож из материала в десять раз дороже, чем обычная углеродистая сталь. Она и раньше видела фотографии оружия, изготовленного из этой стали, и заметила, что все они чёрные, но подумала, что это просто стилистический приём. Как оказалось, это особенность материала, которая делала её способной проводить чакру, поэтому имела глянцевый чёрный блеск. И поскольку он был такой редкий, что отчасти объясняло его дороговизну, его изготавливали только по-настоящему талантливые кузнецы, а это означало, что у неё перехватило дыхание от восхищения мастерством изготовления хамона и острой, порочной элегантностью, когда ей вручили заказ. Это был странно формальный момент, все чаепитие и церемонии, и радость от того, что Какаши-семпай находился рядом, и чувство, что она принимает искусство, а не инструмент. Сакура принесла его с собой, на ней были её новые ботинки, — даже сейчас она слышала от Ино, что сапоги до колен со встроенными ножнами были воплощением сексуальности куноичи, и они довольно хорошо смотрелись на Сакуре, — и новая чёрная рубашка без рукавов, резко контрастировавшаяся с её бледной кожей. Его изящно скроенные линии будут выглядеть лучше, когда она восстановит сброшенный вес, хотя, поскольку его носили под бронежилетом, это не имело бы значения в любом случае. У неё была целая куча новых куфий и платьев: ей не хватило духу сказать отцу, что ей негде носить красивые платья и не для кого, хотя она знала, что он старается. Его вздох облегчения, когда Сакура мягко направила его в обычный магазин одежды, а не в бутик, тоже не ускользнул от неё, заставил её рассмеяться и почувствовать себя немного легче. Эти платья она никогда бы не надела на миссию — зелёные, розовые, белые. И её волосы были тщательно заплетены в косу. Сакура снова ходила на задания с командой Сакуи и со своими ровесниками, но приберегла новые вещи для этого дня. Она не только попрощается с Тацуо, но и в течение следующей недели начнёт серию контролируемых оценочных миссий, которые решат, будет ли она переведена в новый отряд или получит ранг джонина. Восемь отдельных миссий ранга А, проводившихся с другим партнëром-джонином, который мог бы сказать, заслуживает ли она повышения, после чего последует интервью один на один с хокаге. Отчасти для неё это было честью, потому что она и Хьюга Неджи, который являлся широко признанным вундеркиндом, начали свои оценки одновременно. Однако больше всего ей хотелось набраться смелости и сказать: «Нет, я больше не хочу этим заниматься», потому что отклонения, похоже, стали её обыденностью, и насколько хуже было бы, если бы миссии предполагались опасными с самого начала? Но она этого не сделала. Потому что ей не хотелось становиться частью новой команды только для того, чтобы её снова потерять. Она потеряла две предыдущие — и решила, что в следующий раз её партнёр останется позади, каким бы бессердечным это ни казалось. И Какаши-семпай тоже джонин, а также единственный человек, которому она доверила бы свою жизнь, что бы ни случилось. Поэтому Сакура прикусывала язык, выкладывалась полностью и надеялась, что этого будет достаточно. Но сначала она должна была пережить сегодняшний день. Сакура сжимала в одной руке тщательно упакованный бенто, и поскольку эта рука начала дрожать, когда она переступала порог, она крепко сжала его другой рукой. — Когда будешь готова, — повторила девушка с горькой иронией, неловко посмеявшись. — Интересно, когда это будет. Крепче сжав пальцами свою ношу, Сакура заставила себя идти вперёд, в конце концов усевшись на камень, чья истëртая, лишённая мха поверхность свидетельствовала о том, что сюда пробирались другие скорбящие. Она осторожно развернула солёное рисовое онигири, которое занимало место рядом с неглубокой керамической миской и бутылкой ханадзаке, к которой Марико просила относиться с осторожностью. Она хотела саке, ради традиции, но ей нужно было что-то более алкогольное для того, что она задумала. Ханадзаки был стодвадцатилетней выдержки и не являлся частым гостем в домашнем баре её родителей. Отложив половину рисовых шариков в сторону и налив чашку ханадзаке для того, кто не смог его выпить, Сакура откусила от своей порции, шмыгая носом, когда соль её слез смешалась с солью в рисе. Она успела съесть только половину онигири, прежде чем ей пришлось остановиться, её желудок сжался от горя. Харуно не позволяла себе плакать с тех пор, как её выписали из больницы, и откладывала это до того, как не решила, что сможет пройти через это без рыданий, но в итоге дождалась последнего дня, так и не попрощавшись нормально. Сделав глоток из чашки Тацуо для храбрости и поморщившись от вкуса, Сакура налила алкоголь в принесённое блюдо, пока оно не наполнилось чуть больше чем наполовину. Если бы вы могли увидеть кого-то, кого потеряли, даже если всего на час, смогли бы вы сопротивляться превращению своих воспоминаний во что-то, к чему вы могли бы прикоснуться? Сакура не могла. Не тогда, когда всё, что требовалось — это чакра и воля, чтобы увидеть Тацуо, сидящего напротив неё, поджавшего одну ногу и расслабленно вытянувшего другую. — Привет, — произнёс он нежно, его голос резонировал со всей теплотой, которая жила в её воспоминаниях. — Привет и тебе, — выдавила она, улыбаясь сквозь слëзы. Знакомая усмешка тронула его губы, но быстро сменилась беспокойством. — Что ты делаешь, Сакура? — Я просто… просто подумала, что ты должен быть здесь для этого, — ответила ему Сакура. — Может, ты действительно наблюдаешь, хотя они говорят, что сейчас ты должен находиться в безопасности где-то в другом месте, но… Она встала, Тацуо тоже поднялся на ноги, и она потянулась, пока их руки не оказались ладонь к ладони, их пальцы переплелись. Она могла чувствовать тепло и текстуру его кожи под подушечками своих пальцев, упругость костей под тонкой плотью. «Это ужасная вещь», — осознала она, даже наслаждаясь моментом. Какая-то часть её понимала, что это было нечто столь же жестокое и несомненное, как и любой из кошмаров Годзен — предлагать кому-то то, чего они никогда больше не смогут иметь, исполнять их желания, которые они никогда не озвучивали другим. Давать им один момент и забирать всё остальные. Убивать добротой. Но это мысль для поля боя, для будущего, а в настоящем был Тацуо, каким она его помнила. На мгновение гендзюцу дрогнуло и показался Тацуо с кровавой шеей и потухшими глазами, однако она усилила свою волю, и он снова стал целым и невредимым. Сакура неохотно отпустила руки Тацуо, отступив назад, и он повторил её движение. — Я хотела… — её горло сжалось так сильно, что она не могла говорить… — Я думаю, что могла бы полюбить тебя, — жалобно сказала она ему. — Ты был всем, чего я хотела от своего спутника. — У нас просто не было достаточно времени, — ответил Тацуо. — Отношения — это не то, что у тебя просто есть. Это то, что вы должны строить, ремонтировать и поддерживать в рабочем состоянии. Сакура слабо улыбнулась, потому что это были не его слова. Они принадлежали другому Хьюге, полностью вымышленному, но это не делало его менее правдивым. — Любовь — это дом, — пробормотала она. — И его фундамент важен, — она сделала глубокий, прерывистый вдох и вытащила нож из ножен. Не новый и блестящий, а с обесцвеченной сталью, знакомый и удобный. Свободной рукой она туго затянула косу и одним плавным движением перерезала её у основания шеи. Коротко остриженные пряди упали вперёд, едва касаясь её плеч, сгорбленных от движения и напряжения. Сакура никогда не задумывалась о том, насколько тяжёлыми были все эти волосы, пока их не стало, почти так же странно и сбивающе с толку, как быть без брони из её одежды. — Я собираюсь отрастить их снова, — сказала она своей иллюзии, убирая нож и наклоняясь, чтобы опустить длинную косичку в чашу со спиртом. — На этот раз ни для кого другого. Только для себя, потому что мне это нравится. Но это, это наш момент, и звучит глупо и нелепо, но… эта коса всегда будет твоей, — пробормотала она, складывая пальцы в незнакомый почерк. — Катон, — тихо произнесла куноичи нараспев, не дрогнув ни от огромного столба пламени, вырвавшегося из чаши, ни от запаха жжëных волос. Это было её данью Тацуо, данью самой собой. Поэтому она снова и снова наполняла миску, пока ханадзаке не закончился, а её волосы не превратились в пепел, который унёс ветер.

Красный рис

Пальцы матери крепко сжимали её предплечья, глаза Харуно Мебуки выглядели подозрительно влажными, её обычно суровое выражение исчезло. — О, Сакура, — вздохнула она. — Мы гордимся тобой. — Но это не совсем то, что ты имеешь в виду, — тихо сказала Сакура, чтобы её матери не пришлось начинать первой. — Я знаю. Понимаю. И я действительно, действительно хочу. Когда я выпустилась из Академии, тоже не думала о том, как собой горжусь. — Мы просто не хотим тебя терять, — подтвердила её мать. — Это уже почти произошло несколько раз. Но джонин… у нас в семье никогда раньше не было джонинов. Мы просто не можем: у нас нет связей, нет секретного дзюцу, которое мы могли бы тебе передать. — Мне это не нужно, — успокоила её Сакура, её мысли вернулись к мужчинам, которые умерли, потому что они остановились, чтобы посмотреть на своих матерей, братьев, возлюбленных, которые заплатили за то, что у них было сердце. Для мужчин, которые боялись огня, вздрагивали от ощущения страха, становились беспечными, когда их наполняла эйфория. О врагах, которым не требовалось никакого гендзюцу, чтобы облегчить свой переход в загробную жизнь. Не все А-ранги включали в себя боевые действия, только связанный с ними риск, но для оценок они выбрали миссии, в которых этот риск был чем-то более близким к определённости. И поскольку Сакура хотела стать джонином не из-за статуса или денег, а из-за возможности найти партнёра, который остался бы рядом, она продемонстрировала все свои таланты, даже когда могла бы предложить более быстрые результаты. Она научилась разделять это на части, отгонять чувство вины, закрывать глаза на странное моральное затруднение: что хуже — мучить человека ужасными образами или использовать в своих интересах его мягкую натуру? Она не избавилась от кошмаров, всё ещё ощущала тяжесть всего этого, возможно, никогда не избавится от этого, но с каждым днём становилось легче просто не думать об этом. Она подвинулась так, чтобы обхватить локти матери. Сакура серьёзно посмотрела Мебуки в глаза. — Все эти секретные техники, весь этот престиж, все эти традиции, всё, что делает клан, — мне ничего из этого не нужно. Так что ни на минуту не жалей, что ничего из этого мне не дала. Мне не стыдно быть Харуно. «Но, — подумала она, обнимая мать, — я не могу обещать, что когда-нибудь тебе не будет стыдно за меня».

Сагисо

Джарайя с недоумением смотрел на письмо, пересланное ему его редактором, думая, что, возможно, допустил какую-то ошибку, расшифровывая его. Но когда взглянул сначала на оригинал, а затем — на тот, который он аккуратно распечатал, работая с тем адским шифром, который изобрёл его информатор, то обнаружил, что его перевод был абсолютно точным. Что только оставило у него зловещее чувство, нарастающее в его костях, потому что большую часть десятилетия у его информатора был только один вопрос. Но теперь у него была просьба. Очень необычная просьба. Джирайи нахмурился, пытаясь разгадать, что именно имел в виду Учиха Итачи, когда просил о ниндзя-медике, способном инсценировать его смерть, помимо очевидного. Почему в рамках намеченного им графика? Что изменилось? Чему он научился за все эти годы? Но это были вопросы без ответов, и всё, что он мог сделать, — это сжечь оба листа бумаги и решить, что когда он отвезёт Наруто обратно в Конохагакуре, ему придётся найти непредубеждëнного ирьенина.