Kill Your Heroes

Афенфосмофобия — страх прикосновений — Что? — слово сорвалось с её языка, прежде чем разум сумел обуздать её рот, и она поняла, что только что была недоверчива к Учихе Итачи. — Извините, — автоматически извинилась она, — просто… дайте мне минутку, чтобы разобраться во всём этом. В этом потрясающем заявлении было два важных момента. Учиха Итачи умирал. И это было, ну, не в порядке вещей, потому что, если он умирал — умирал и слеп, и всё ещё считался ниндзя S-класса, тогда она почти боялась предположить, на что он способен в здоровом состоянии. Тем не менее, он был незнакомцем, имя и лицо которого она знала по документам, а не по собственным воспоминаниям. Саске, однако, был тем, за кем она наблюдала в течение многих лет. Она уделяла больше внимания его карьере, чем своей собственной, следила за слухами о его вкусах и предпочтениях, как за догмой религии. Сакуре не нужны были другие хобби или интересы, потому что у неё был он. Теперь, когда она знала правду о резне и что информация о его младшем брате была валютой, которой платили Итачи, не нужно быть гением, чтобы догадаться, что Саске — единственный человек, которого Итачи не мог убить. Это не невинность — они были едва ползающими детьми, которые никогда не видели другого восхода солнца, — но привязанность, которая сохранила Саске жизнь. Сохранил ему жизнь и превратил в того незнакомца, которым он был в конце, того, кто продал себя нукенину, потому что слеп ко всему, кроме мести. Сакура сделала глубокий, прерывистый вдох, а затем поднялась. — Вы сказали, что умираете. — Да, — подтвердил Итачи. — Мои лёгкие. Я уже некоторое время не обращался ко врачу по поводу своего состояния, но они были вполне уверены в своём прогнозе. Стараясь не смотреть на него так, словно он был крупным хищником, которого она подозревала в бешенстве, Сакура подошла к его стороне стола и опустилась на колени позади него. Он не напрягся или как-то иначе отреагировал на то, что кто-то, кого он плохо знал, был так близко; она не думала, что смогла бы сделать то же самое, если бы их позиции поменялись местами. Итачи просто сидел там, даже когда её руки вспыхнули характерным зелёным оттенком медицинской чакры. Она нежно положила руки ему на спину и обнаружила, что он неожиданно тёплый, его тепло впиталось в её ладони через тонкий барьер его рубашки. — Расскажите мне о ваших симптомах и их диагнозе, — попросила она его. Её обучение было ориентировано на травмы, которые могли быть получены в полевых условиях, а не на болезни. Это не была рана, прокол или перелом, хотя она могла бы помочь с точки зрения воспаления или инфекции. Она ожидала чего-то ужасного, что вряд ли смогла бы диагностировать, не говоря уже о лечении. Возможно, рак, может, какое-то клеточное заболевание, о котором она никогда не слышала. Это ужасно. На этот счёт она не ошиблась. Повреждение обширное, серьёзно повлияло на функциональность его лёгких. Это также бактериальное заболевание, с которым у неё есть небольшой опыт после неприятного приступа болезни во влажных субтропиках. И болезнь была очень даже излечима. Её руки слегка дрожали, когда она немного отвела их назад и положила на колени. — Это было излечимо. — Да, — спокойно признал Итачи. И он решил этого не делать. Этот факт просочился в её вены, заставляя грудь сжиматься от чего-то, чему она не могла дать названия. У неё было время привыкнуть к мысли, что, возможно, резня Учих была не такой, какой казалась. Сакура, однако, не думала о том, что это будет означать с точки зрения того, как Итачи рассматривал событие и свою роль в нём. В тот первый раз, как она встретила его лично, он казался таким далёким, таким расчётливым, таким бесчеловечным, что она ни на секунду не задумалась об этом неизбежном факте. Учиха Итачи ненавидел себя. Он преднамеренно позволил случиться этой ужасной вещи со своим телом. Они не находились в мире столетней давности, где не было лекарств или знаний для лечения его состояния, и он не был очень бедным человеком, живущим в районе, не имеющем доступа к надлежащей медицинской помощи. Это был выбор, из-за которого каждый вдох причинял боль, его тело болело, а он закончит свою жизнь, кашляя кровью и медленно задыхаясь, пока его лёгкие окончательно не откажут. Возможно, это могло бы распространиться, если бы он прожил так долго, на его позвоночник, суставы, почки. Он не был дураком. Он, вероятно, знал все эти вещи, и, несмотря ни на что, выбрал это для себя. Это было раскаяние. А Саске? Саске был его средством самоубийства, доведения всего до конца. Возможно, это также было бы его последним извинением перед братом, которого он обидел ради чего-то большего, чем их семья. Возможно, он думал, что его смерть успокоит Саске, когда ничто другое этого не сделает. Это было безрассудно, отчаянно и по большей части глупо. Саске, возможно, был бы доволен этим в течение часа, месяца, года, но что потом? Неужели он получит что-то ещё, кроме саморазрушения, после убийства брата? Что произойдёт, если он когда-нибудь узнает правду о том, что произошло той ночью? Конечно, эта информация вряд ли когда-нибудь дойдёт до ушей Саске, но если это произойдёт, последствия будут достаточно ужасными, чтобы заслуживать некоторого рассмотрения. Она понятия не имела, насколько он силён сейчас, но если бы он отвернулся от Конохагакуре, действительно, по-настоящему предал деревню, она знала, кого пошлют, чтобы его уничтожить. И она не хотела этого для Какаши-семпая. Даже если он никогда не узнает, что произошло на самом деле, чего Итачи ожидал от Саске, когда всё было сказано и сделано? Саске уже разрушил свою карьеру в Конохе своим собственным выбором. Он не был похож на Итачи, который большую часть десятилетия находился в глубоком укрытии. Учиха Саске действительно стал предателем деревни. А в мире шиноби предательство имело свои последствия. Он был всего лишь генином, когда уходил, так что это было в его пользу. Это не было похоже на то, что он взял свиток, или оружие, или интеллект. Только он сам и одно из самых ценных додзюцу в селении. Если бы Орочимару не забрал его у него, возможно, он смог бы выкупить себя обратно на службу деревне. Хотя это было бы нелегко. Конохагакуре помнит Орочимару. Знает, на что он способен, относится к Митараши-сан — его бывшей ученице — как к подозреваемой даже после многих лет верной службы. Однажды, если бы он захотел, Саске мог бы снова встать в ряды шиноби Конохи. Но доверие к нему пришло бы гораздо позже, труднее и медленнее, если бы оно вообще пришло. Он никогда не служил бы в АНБУ, вероятно, у него были бы проблемы с повышением до джонина. Если и когда произойдёт это повышение, он, скорее всего, будет работать только на внешних клиентов, никогда на деревню, ему никогда не доверят конфиденциальную информацию. Если он не вернётся в Конохагакуре, его может принять другая деревня. Возьмёт его и его глаза, начнёт ещё одну войну, новый цикл разрушений и соперничества между селениями. На данный момент Отогакуре не посягал на бизнес крупных деревень и защищён от репрессий за попытку вторжения репутацией Орочимару. Если он покинул Ото? Отдался Иве, или Кири, или другой крупной деревне? Тогда они увидят, как долго продлится мир. Даже если оставить это в стороне, какие эмоциональные последствия могут быть от убийства человека, который уничтожил свою семью? Когда эта единственная цель была всем, для чего он себя готовил? Саске не был оплотом эмоциональной стабильности в те последние дни, даже до того, как он провёл годы с Орочимару. Только когда его колено коснулось её, Сакура поняла, что Итачи переместился. — Сакура-сан? Она недовольно нахмурилась, немного замешкавшись, пока снова не оказалась лицом к нему. — Могу я осмотреть ваши глаза? — спросила она, отступая на более безопасное расстояние, что было скорее показателем того, насколько сильно она хотела избежать вопроса Саске, чем индикатором доверия. Но Итачи лишь мельком изучил выражение её лица, прежде чем склонил голову в знак согласия. Это было похоже… это было похоже на поцелуй Тацуо в тот первый раз, только сейчас нервная энергия, кипевшая под её кожей, не имела приятного источника. Он не закрыл глаза, даже когда она обхватила их руками, её большие пальцы коснулись хрупкой кожи. Он признался в своей слепоте. Он ни слова не сказал о боли. Сильная невропатическая боль в глазах, по крайней мере, когда он направлял чакру таким образом, как делал Какаши-семпай, включая Мангеке. Даже сейчас, когда Шаринган находился в активированном, но по сути пассивном состоянии, он должен был испытывать некоторую боль. Везде, где касались его каналы чакры, нервы демонстрировали те же повреждения, которые она ожидала увидеть при ожоге. Что-то связанное с огненной чакрой клана Учиха? Что-то совершенно другое? Часть этого явно вызвана злоупотреблением чакрой, уроном, который она нанесла себе, когда впервые начала осваивать Шуншин, но, хотя Сакура понимала базовую структуру Шарингана благодаря лечению глаза семпая, ей пришлось бы исправлять то, что она могла, и наблюдать за любыми развивающимися проблемами, потому что были небольшие отличия от того, как она интегрировала имплантат Хатаке. И на клеточном уровне тонкие манипуляции крайне существенны. Наконец Сакура опустила руки обратно на колени. — Я не настоящий ирьеин, — серьёзно сказала она ему. — Я не проходила ординатуру в больнице или что-то в этом роде. — Но вы достаточно талантливы, чтобы вас рекомендовал Джириайя, несмотря ни на что. — Да, хорошо, я собираюсь назначить вам антибиотики, довольно сильные, так что они буду токсичны для печени, и я собираюсь сделать это без надлежащего медицинского наблюдения, — откровенно произнесла Сакура. — Я, вероятно, смогу восстановить повреждение клеток в ваших лёгких и, надеюсь, нервов в ваших глазах. Я могу восстановить ваше зрение, но не знаю, смогу ли предотвратить повторение проблемы без более тщательного исследования. Итачи выгнул бровь, слегка склонив голову набок. — Этот прогноз звучит не так мрачно, как можно было бы предположить по вашему выражению лица. Сакура расслабила лицо с лёгкостью из-за значительной практики. — Саске… я не думаю, что это хорошая идея. Чтобы вовлечь его во всё это, — пояснила она. — Это тактический протест или эмоциональный? — ответил Итачи. В его тоне немного поубавилось теплоты, во взгляде появилась некоторая твёрдость. Маленькие изменения, но их оказалось достаточно, чтобы превратить его в публичное лицо Учихи Итачи, убийцы клана и члена Акацуки. Она стиснула челюсти, борясь с желанием проглотить свои слова. Он был её руководителем в этой миссии, и это его задание, но они не на поле боя. Она могла бы обсудить свои опасения. Сакура почувствовала, что её собственное выражение лица начало отражать некоторую жесткость Итачи. — Почему вы изменили план? — она бросила ему вызов. — Почему бы просто не позволить Саске убить вас сразу? Он не оправдал ваших ожиданий или есть что-то ещё? Кто-то ещё? Несмотря на его молчание, она продолжила: — Когда я работала с ним, Саске был психологически уязвим, и я не могу представить, что Орочимару не воспользовался этим. Как давно вы в последний раз видели его лично? Вы пытаетесь сломать его? Итачи вздохнул, смертельное намерение просачивалось из него, оставляя его просто пугающим, а не ужасающим. — Я не видел его с тех пор, как он покинул деревню, — признался он, и глубокие морщины от напряжения под его глазами стали заметнее, чем раньше. Она подавила желание отпрянуть, когда выражение его лица на мгновение стало оценивающим. — Вы упомянули антибиотики. Сколько пройдёт времени, прежде чем я почувствую улучшение? Она позволила сменить тему, но не закончила с этим конкретным обсуждением. — Если бы вы были гражданским лицом без доступа к медику-ниндзя? Девять месяцев. Если бы вы были в Конохе под присмотром Цунаде-сама? Четыре месяца. Это для полного уничтожения бактерий. Обычно вы бы заметили улучшение до этого, но ваш случай настолько запущен, что гражданский врач не смог бы сделать больше, чем посоветовать вам принять последние меры, — откровенно сказала ему Сакура. — Я не знаю, как долго нужно будет держать вас на антибиотиках. Думаю, это будет зависеть от того, как часто вы хотите встречаться для сеансов исцеления. Поскольку я не могу обсудить это с кем-то, у кого есть реальный опыт, мне нужно немного времени обдумать ситуацию. Тогда останется только понять, как достать лекарства. Я могла бы сейчас заняться вашими глазами, но, на самом деле, я не готова к длительной операции. Ваши глаза достаточно плохи и без того, чтобы кто-то совершал глупые ошибки. — Сколько времени вам нужно, чтобы восстановиться? — День, может, два, — скорее всего, она всё ещё будет чувствовать себя не очень хорошо, но более уверенной в своей способности вынести длительную операцию. — Меня не будут искать ещё четыре дня. Вы останетесь здесь со мной до тех пор, — предложил Итачи таким тоном, что это стало приказом. — Нам нечасто будет выпадать возможность встретиться. Ритуал извлечения биджу чрезвычайно сложен, и хотя мы принадлежим к одной организации, ни один член Акацуки не доверяет другим настолько, чтобы показать слабость перед ними. Таким образом, ожидается, что мы исчезнем после того, как возьмём джинчурики, но ни в какое другое время встреча лицом к лицу не будет без рисков, которых я предпочёл бы избежать, если это вообще возможно. Суровость вернулась на его лицо, когда он сказал: — Учитывая количество оставшихся джинчурики, наши возможности будут серьёзно ограничены. Я объясню как можно больше об Акацуки, как о её целях, так и о её членах. Я также предоставлю способ связаться со мной, если мы не сможем встретиться. Но сейчас мы должны закончить обед.

[Убей своих героев]

Итачи был осторожен, систематичен и скрупулëзен. Или, по крайней мере, таково было её впечатление о нём, когда он достал брезент, чтобы она не испортила пол, пока вскрывает тело, на котором ранее было его лицо, и молча достала набор хирурга. Он описал ей членов Акацуки в бескомпромиссных деталях, в то время как она работала: наборы навыков, психологические профили, биография. Детали, которые она могла передать Джириайе, гораздо больше информации, чем можно включить в зашифрованные письма, которые выдавались за жалобы на влияние романов Джириайи на мораль населения или на его изображения женщин. Она внимательно слушала его, пока обыскивала одежду своего подопытного, осматривала его кожу, вскрывала его и надламывала грудину, чтобы раздвинуть его пошире, вскрывала его череп и заглядывала в морщинистые, с серым оттенком складки его мозга. Её впечатление о том, что Сасори был сумасшедшим, извращённым гением, усилилось, как только она обнаружила иероглифы на внутренней стороне его кожи, похожие на какую-то ужасную обратную татуировку. Когда она случайно обнаружила первый — скальп соскользнул с черепа, — она приступила к деликатной и трудоёмкой работе по снятию с него кожи. Это был не первый раз, когда она сдирала с кого-то шкуру, поскольку упражнения по выживанию в Академии дали ей такой опыт. С белками и кроликами было легко. Сделав несколько предварительных надрезов и позволив партнёру держать их за ноги, кожу можно было снять с не большим усилием, чем снять слегка липкий носок. Олени были более сложными только тогда, когда у вас не было возможности их повесить. Не то что человек, чья кожа тоньше и нежнее. Сакура помоложе никогда бы не прошла мимо первого разреза, не сбежав, но нынешняя Сакура была ветераном не только поля боя, но и Годзен-сан. Помогло то, что её аудиторией был Итачи, которому удалось органично сочетать клиническую дистанцию с уважением к тому факту, что это тело когда-то было личностью. Годзен-сан было бы плевать; Наруто прикрыл бы своё беспокойство ужасными шутками и, возможно, ткнул бы пальцем в глазное яблоко, чтобы убедить себя, что это его не пугает. В конце концов она сняла кожу и разложила её перед собой, как карту. Куноичи изучала символы, прощупывая остаточную чакру, пока Итачи доставал ручку и бумагу и набрасывал схему их размещения. Они обсудили метод применения, обменялись теориями о том, почему один персонаж был бы выбран вместо другого, и сделали выводы о сети чакр, которая будет создана при активации дзюцу. Собственная чакра субъекта — или жертвы — ушла глубоко во внутренние органы, помогая поддерживать автоматические функции, в то время как внешний источник чакры, — Итачи имел непосредственный опыт работы с этой частью техники, что значительно облегчило воссоздание переноса, — затопил обычную сеть чакр и по существу переделал одного человека в другого. Она невольно впечатлилась, немного напугалась и уверилась, что приняла тогда правильное решение закончить бой с Сасори. Когда Сакура узнала от тела всё, что могла, и солнечный свет почти исчез с неба, Итачи избавился от их предмета, пока она принимала душ и демонстративно старалась не думать о том, откуда придёт их собственный «доброволец». Есть много людей, без которых миру стало бы лучше, но Харуно не по себе от того, что её моральные принципы казались сделанными из песка. Надави на неё посильнее, и она перерисует их куда-нибудь поближе к человеку, которым она не хотела становиться. Итачи принял душ, когда вернулся внутрь, затем настоял на приготовлении ужина, что заставило её чувствовать себя неловко за столом, в то время как он представил ещё одно доказательство того, что какой-то ассоциации домохозяек где-то не хватает образца для подражания. Его волосы были распущены и до сих пор влажными, когда он присоединился к ней, ниспадая на плечи тёмным, гладким водопадом. Столик был достаточно мал, чтобы она могла почувствовать резкий аромат шампуня, которым он пользовался, перекрываемый сильным травяным запахом, который, как подозревала Сакура, был вызван большим количеством чая, который он пил в течение дня. Из-за ингредиентов, которые она смогла распознать, девушка была почти уверена, что это помогало ему справляться с кашлем, который, по всем правилам, должен мучить его на данном этапе. Только тогда, в этот момент странной близости, её мозгу удалось обработать то, что должно был произойти с ней гораздо раньше, когда Итачи настоял, чтобы она провела с ним следующие несколько дней. Наедине. В этом изолированном, уютном домике для отдыха. Учиха Итачи был для неё таким же нереальным, как актёры на телевидении, но Итачи был мужчиной. Она не настолько сошла с ума, чтобы считать, что понравится ему, и она не беспокоилась, что он будет заигрывать. Сакура, конечно, не беспокоилась о том, что необъяснимо сильно влюбится в него, как в одном из дрянных романов Джириайи. Но дело не в этом. Суть заключалась в том, что всё зависело от контекста. Куноичи работала со смешанными гендерными командами, которые в значительной степени отдавали предпочтение мужской стороне. Академия не была заинтересована в создании солдат, которые рассматривали бы друг друга как гендерно нейтральных равных: для этого слишком много внимания уделялось различиям между куноичи и шиноби, что заставляло их всех болезненно осознавать разницу между мальчиками и девочками. Она делила тесные палатки со своей командой генинов и делила жилье с семпаем в качестве джонина, и она также делила пространство с Тацуо, но у всех этих вещей были общие факторы. Все эти люди были ей знакомы, люди, с которыми она выросла, и между ними были чётко установлены границы, подкреплённые протоколами, которым обучали в Академии. Сотрудничество с Итачи сделало границы странно размытыми. Он прошёл грань между партнёром и подрядчиком, и со всеми другими вещами, делающими его тем, кем он есть, невозможно поместить его в аккуратно помеченную коробку и относиться к нему с абсолютным профессионализмом. Он заставил её чувствовать себя слишком неловко для этого, и это задание настолько отличалось от всего, что она когда-либо делала — не будет поддержки, не будет разбора полётов после миссии, она никогда не разберёт его и не проанализирует со своим отрядом — что это потребовало определённой гибкости, изменения правил, которые регулировали каждое задание. И из-за всего этого, потому что она была девушкой-подростком, которая читала непристойные романы в свободное время, потому что он был одним из самых красивых и трагичных мужчин, которых она когда-либо видела, Сакура испытала несколько очень неприятных моментов узнавания Итачи, прежде чем спрятала это и посмотрела на него как на просто Итачи. — Вы превосходный повар, — сказала она ему, что вызвало слабую улыбку. — Моя мать была превосходной. Если я сносный, то это её заслуга, — ответил он. Когда Сакура заметно заколебалась, выражение его лица смягчилось, пока он не стал тем тёплым, приветливым существом, которое встретило её обедом, как будто она никогда не бросала ему вызов на Саске. — Вам разрешено говорить о них. И задавать вопросы. Вам не нужно притворяться, что резня произошла не из-за меня. Это будет… не обязательно приятно, но я буду рад поговорить о моей семье с кем-то, кто знает, что я не убивал их просто потому, что мог. Я так долго притворялся монстром, что для меня это почти более реально, чем правда. Сакура медленно кивнула, принимая это признание, сказанное тем же ровным тоном, которым он объявил, что умирает. Она уже поняла, что все его эмоциональные проявления незаметны, но это перешло черту, которую невозможно увидеть: — Итак, ваша мать научила вас готовить? — подсказала она. — Это необычно, не так ли? В кланах, я имею в виду. Хотя в целом это тоже довольно необычно. — Да, — подтвердил Итачи, подхватывая нить разговора. — Но я очень любил свою мать, и кухня была местом, куда мой отец редко заходил. И то, и другое способствовало моему желанию учиться. Это было то, что мы с ней могли делать вместе. Когда я был в Академии, осталось очень мало из тех вещей, которые считались подходящими для наследника клана. — Если ваш отец избегал кухни, была веская причина находиться там, я полагаю, вы не ладили? — Я избегал не совсем отца. Только его ожиданий. В те моменты, когда он забывал, что он глава клана Учиха, он был хорошим отцом. Однако по мере того, как я становился старше, такие случаи происходили всё реже и реже, а напряжённость в отношениях с деревней усиливалась. Он был… очень горд тем, что являлся Учихой, — сказал Итачи после минутного раздумья. — Настолько сильно, что, я думаю, это стало его погибелью. Каждое оскорбление, нанесённое нашему клану, становилось личным оскорблением, и он реагировал единственным известным ему способом. Гневом, обидой и, в конечном счёте, насильственными действиями. — Ваша мать, она.? — осторожно спросила Сакура, но обнаружила, что не может закончить вопрос. Итачи, однако, по-видимому, не требовал, чтобы она что-то говорила вслух. — Вы хотите знать, умерла ли моя мать за грехи своего мужа? — Это просто… не все в вашем клане, кто умер той ночью, были непосредственно вовлечены в план восстания. Я вроде как понимаю, почему они издали общий приказ. Но если ваша мать не была ответственна за что-либо, кроме того, что Учиха, я думаю, это, должно быть, очень тяжело. — Во многих отношениях моя мать была традиционной женой клана. Она публично подчинялась моему отцу, так что, я полагаю, постороннему могло показаться, что она позволяет ему руководствоваться своим мнением. Но она была самостоятельной личностью, ответственной за свои собственные решения. Она также была неотъемлемой частью планов восстания. Как жена лидера клана, она взяла на себя большую часть социальных обязанностей, для которых мой отец был слишком занят. Моему отцу не было необходимости устраивать тайные встречи, когда как моя мать могла посещать любого в комплексе в любое время, не вызывая подозрений. Моя мать, возможно, была и добрее, и мягче в своих манерах, чем мой отец, но она не была жертвой. Поскольку Сакура не знала, стало ли от этого лучше или хуже, она только ткнула пальцем в свой тамагояки. — Насколько хорошо вы знаете этот район? — спросила она его, прежде чем молчание стало неловким. — Достаточно хорошо, — был его ответ, который Сакура истолковала как означающий, что он, вероятно, знал о каждом месте в радиусе пятидесяти миль, если придерживаться шаблона. — Что вам нужно? — Доступ к фармацевтическим каталогам и тематическим исследованиям, — ответила она. — А затем доступ к аптеке. Ей удалось убедить его, по крайней мере, позволить ей помыть посуду, пока они обсуждали логистику приобретения того, что ей понадобится, чтобы начать лечить состояние Итачи. К тому времени, когда они оба были удовлетворены, усталость глубоко проникла в её кости, и она всерьёз подумывала о том, чтобы просто положить голову на руки и поспать за столом. Итачи поднялся со своего места напротив неё и проскользнул в спальню, хотя это было несколько неправильным названием. В соответствии с дизайном дома постельное бельё хранилось в течение дня в большом шкафу, оставляя вторую комнату пустой и полезной для других функций, помимо того, что она была просто спальней. Она услышала звук открываемого одного из шкафов, и Итачи снова появился в дверном проёме с толстым, удобным на вид футоном, от которого слегка пахло кедром и солнечным светом даже с того места, где она сидела. Её разум не был настолько затуманен необходимостью сна, чтобы вообще не отреагировать, когда он спросил её: — Пойдём спать? Рациональному голосу в её голове потребовалось совсем немного времени, чтобы твёрдо заявить, что он всего лишь пытался удержать её от пускания слюней на стол, а не делал ей предложения, но такие люди, как Учиха Итачи, были причиной того, что люди верили, что Шаринган может читать мысли, а не просто позволять им интерпретировать микровыражения. Её единственным утешением было то, что, похоже, тревога превзошла всё остальное, что она могла бы ощутить, а это означало, что, хотя кончики её ушей потеплели от смущения, она не чувствовала необходимости опускать голову на стол с громким стуком. Затаенное веселье согрело его тёмные глаза. — Тебе не о чем беспокоиться. Как это называется? — он на мгновение задумчиво замолчал. — Ах. Я травоядный. Мозгу Сакуры потребовалось мгновение, чтобы переварить термин. Травоядный. Мужчина, для которого секс занимал очень низкое место в иерархии потребностей, если он вообще там был. Были и другие ассоциации, но Сакура заверила себя, что именно эта должна её успокоить. Обычно это не было комплиментом, но она выросла с мальчиками, которые думали, что «ты дерешься, как девчонка» — это прекрасное оскорбление. Она превосходила по рангу большинство этих мальчиков и имела большее количество убийств, чем кто-либо из её выпуска. У Итачи слово «травоядный» не имело тёплого и нечеткого подтекста — за исключением, возможно, тех моментов, когда он ставил в позор стряпню её собственной матери, — но переводилось как существо с высоким уровнем интеллекта. — Кроме того, — продолжил Итачи явно ироничным тоном, — я подозреваю, что вам не понравилось бы делить со мной комнату в данный момент, не говоря уже о кровати. Ночная потливость и приступы кашля, я полагаю, менее романтичны в личной жизни, чем то, во что вас заставила бы поверить классическая литература.