Kill Your Heroes

Афенфосмофобия — страх прикосновений Независимо от того, что природа предназначила Итачи, воспитание сделало его непостижимым. Это не просто самосознание, сообщившее ему об этом. Его учителя и наставники то радовались, то беспокоились его самообладанию; его единственная девушка из его единственной обречённой попытки притвориться нормальным, — потому что ему было семнадцать и он был партнёром Кисаме, который с распростёртыми объятиями принимал все радости жизни и не понимал, почему Итачи должен жить жизнью аскета, не попробовав хотя бы то, что нравится «нормальным» мужчинам; потому что, возможно он не был идеальным мучеником; потому что даже для нукенина S-класса приемлемо разрушать фасад идеального, холодного безразличия, когда дело касалось женщины; и иногда он очень, очень уставал быть Учихой Итачи, — дала ему понять, что она всегда чувствовала, что он держал её на эмоциональной дистанции. Конечно, в том же разговоре она также намекнула, что отсутствие у него активного сексуального влечения к ней на самом деле из-за недостатка привлекательности, что подорвало её уверенность в себе и заставило её ощущать себя нежеланной, и поэтому крах их отношений был его виной. Итачи тех дней был неуклюжим подростком, даже несмотря на отсутствие буйных гормонов. У него не хватило ни смелости, ни эмоционального интеллекта, чтобы попытаться объяснить, что стремление к сексу ради секса само по себе не привлекало его, что если бы она сначала позволила развиться реальным отношениям, а затем явно выставила себя инициатором, — тонкие намёки на сексуальное влечение не были чем-то, в чëм он был искусен, по крайней мере, в то время, поскольку ему, казалось, не хватало этого врождённого инстинкта к этому, и большинство наиболее вопиющих из них были откровенно неприятными, — Итачи, возможно, был бы готов поделиться большей частью своего тела, чем у него было. У него было искушение указать на то, что краткие встречи, разрешённые его сложной миссией, и график тренировок не смогли сделать её намного ближе незнакомки даже после «свиданий» в течение года, но к тому моменту он знал, что спать с совершенно незнакомыми людьми большинство мужчин расценивают как удачный ход. Однако даже без его особенностей пожизненное обучение заставило бы его с осторожностью относиться к такой уязвимой близости. И все же он был здесь, годы спустя, ошеломлëнный совершенно другим видом уязвимой близости и обнаруживший, что этому щиту непостижимости бросает вызов тот, кто на первый взгляд казался непритязательной молодой куноичи. Когда он изменил свои планы, то смирился с тем, что будут риски и осложнения. Независимо от связей Джирайи, он предполагал, что Жабьему Мудрецу будет трудно найти ирьенина, который был бы одновременно опытен и готов вступить в сговор с массовым убийцей. Так что в те первые дни он не ожидал многого от Харуно Сакуры. Теперь он наблюдал за ней так же, как наблюдал за Кисаме, с осознанием того, что человек, который один час был союзником — возможно, даже другом — может обернуться против него в следующий. Она была возможной угрозой с того момента, как её прочитали, с той секунды, как он позволил ей прикоснуться к нему руками, светящимися чакрой, однако его оценка её как реальной и присутствующей опасности ждала того момента, когда — без единого жеста — она глубоко погрузила его в гендзюцу, настолько текстурированное, настолько многослойное, что это не опозорило бы ни одного члена клана Учиха. Даже те немногие редкие люди, которые достигли Мангеке. В её глазах было что-то такое, когда он открыл свои и впервые увидел сквозь призму Вечного Мангеке, что заставило его похолодеть. Харуно Сакура за последние несколько дней доказала, что она существо тёплое, готовое к эмоциям. Не непрофессионально, нет, но с большей готовностью отойти от хорошо укоренившихся впечатлений, чем он ожидал. Даже с учётом смягчающих обстоятельств ей должно было быть трудно забыть о том, что он сделал. Итачи ожидал пассивно-агрессивной тактики, если не откровенной неприязни. Сакура не проявила ничего, кроме некоторой настороженности в тот первый день, что стало первым сигналом о том, что в этой куноичи есть нечто большее, чем можно предположить по широко раскрытым зелёным глазам и волосам оттенка сахарной ваты. Даже тогда он не ожидал того неосторожного момента, когда она убрала руки и её глаза встретились с его. Он бы понял страх — либо инстинктивной реакции на вид его глаз, либо ожидания возмездия за гендзюцу — или даже гордость, которая была бы полностью оправдана, учитывая то, чего она достигла, но вместо этого увидел жёсткий, удовлетворённый взгляд куноичи, которая не была удивлена собственной компетентностью. Это было неотразимо, это оправдывало уверенность в себе; несмотря на все моменты общения с хорошо говорящей, вежливой, доброй куноичи, которые он видел за те несколько дней, что они провели вместе, только тогда Итачи подумал, что она была мощной, бесспорно харизматичной. Однажды, возможно, даже очень скоро, мир узнает, что она сила, с которой придётся считаться. При условии, конечно, что она проживёт достаточно долго, чтобы её легенда расцвела. — Могу я спросить, почему ты не решила стать ирьенином? — спросил он, присоединяясь к девушке на энгаве, куда она отступила после того, как сделала всё возможное, чтобы облегчить его дыхание и извинилась за то, что не смогла воссоздать то же чудо, которое сотворила с его глазами. — У тебя есть способности. — Это правда, — подтвердила она, переместившись, чтобы наблюдать за ним, когда он устроился рядом с ней. — Но мастерство — это ещё не всё, — она немного поколебалась, прежде чем встретиться с ним взглядом, который был почти конфронтационным. Её широкие зелёные глаза сузились и оценивали. — Я трусиха, — заявила она нагло, ровно, как будто кто-то другой мог бы признаться, что ему нравится синий цвет или что они предпочитают холодный удон. — Быть медиком-ниндзя стало бы моим оправданием. Не предпринимать никаких действий, перекладывать опасность на других. В конце концов, я могла бы вообще не быть медиком-ниндзя, просто медиком. Это… легко, когда рядом другие, отойти в сторону, когда они громкие и нетерпеливые, и всё, о чëм ты можешь думать, это о том, как будет больно, когда они ударят тебя. Её плечи слегка ссутулились при этом признании, как будто воспоминание о прошлых травмах было настолько острым и настоящим, что упомянуть об этом означало заново пережить это ощущение. Тогда он задумался, насколько по-другому могло бы быть создание такого ужасного, захватывающего гендзюцу без преимущества его додзюцу. — Я не думаю, что ты позволила бы своему страху победить себя, — мягко предположил он. Итачи ожидал, что она покраснеет или возразит. Он не ожидал, что она скажет: — Как он победил тебя? На этот раз не было никакого «почти» в разрушении его маски. Шок, приправленный гневом, вырвался из его глубины, отражаясь на его лице и в языке тела. Его обычная вежливость испарилась под неожиданной силой собственного ответа. Его называли — и он это заслуживал — некоторыми действительно неприятными эпитетами, но никто никогда не намекал, что он трус. Большинство из этих людей, ругающих его, были подобны ветру, дующему в Иве, для обитающей рыбы в Кумо — он никогда не чувствовал, как их мнения рябят спокойное озеро его эмоций. Только те люди, чьи мысли он ценил, могли заставить его гнев вспыхнуть быстро и негодующе. Каким-то образом за эти несколько дней Харуно Сакура стала одной из тех немногих избранных. — О? — это был всего лишь один слог, и он не повысил голоса, но вложил в него всё своё неудовольствие. Глаза Сакуры сузились, но она не отшатнулась. Во всяком случае, её плечи расправились из оборонительной позы, и она слегка наклонилась вперёд, её руки сжались на краю энгавы с такой силой, что он услышал, как дерево протестующе застонало. — Ты основываешь свои действия на информации из вторых рук и впечатлении о младшем брате, которое устарело почти на десять лет. Ты боишься узнать, во что превратился Саске после всех этих лет. — Это немного дерзко для менее чем недельного знакомства, — холодно парировал Итачи. — И кем бы ни был Саске или нет — это моя вина. Я сделал его таким, какой он есть. И я верю, что мой брат достаточно силён, чтобы быть закаленным тем, что я сделал, а не разбитым этим. Он не заметил, что бессознательно наклонился вперёд, пока Сакура не повторила его позу, из-за чего они оказались неудобно близко. Но он не отстранился, и она тоже. — Я хочу изменить условия нашего соглашения, — сказала ему Сакура. — До того, как вылечу это, — и она потянулась, положив одну руку ему на грудь, в то время как другая оставалась крепко сжатой на краю крыльца, — я хочу увидеть Саске своими глазами. Нет, не просто увидеть его. Поговорить с ним. А потом я вернусь и покажу тебе, кем он стал. Тогда ты сможешь пересмотреть свой план. Итачи всматривался в выражение её лица, ища намёки на то, почему она внезапно осмелела. — Что изменилось? Всего несколько дней назад ты бы не сказала таких вещей, — потребовал он. — Говорят, фамильярность порождает презрение, но не думаю, что это правда. Фамильярность просто напоминает нам, что даже люди, которых мы уважаем и боимся, — люди. Фамильярность порождает осознание возможности ошибок. Я уважаю тебя больше и боюсь меньше, чем когда мы впервые встретились, и именно это заставляет меня хотеть что-то сказать, но я всегда считала, что ты ошибаешься. И дело не только в том, что я не согласна, что у Саске есть такая душевная стойкость, на которую ты ставишь. Дело в том, что твои планы рушатся, вот так, — проговорила она, убирая руку с его груди и щëлкая пальцами, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения. — Как только ты остановишь то, что изменило твоё мнение о смерти от клинка Саске, что тогда? Ты умрёшь и вместо этого сделаешь его нашей проблемой? Ты отдашь ему свои глаза и обретёшь покой, в то время как мы узнаем, во что превращается твоё глупое, нестабильное додзюцу, когда ты подключаешь его к его мозгу? — огрызнулась Сакура. — Глупое? — тупо повторил Итачи, нахмурив брови. — Глупое, — твёрдо настаивала Сакура. — Из того, что ты сам признал, и того, что я знаю от семпая, ваши состояния Мангеке предоставляют совершенно разные возможности, которые вряд ли даже кажутся связанными. Бьякуган обычно варьируется только в зависимости от расстояния, на котором его можно использовать. Это стабильно, как наследование цвета волос твоих родителей. Твои глаза похожи…на умышленное заражение себя неизвестным до сих пор паразитом и надеждой, что это симбиоз. Но ты меня отвлекаешь. Саске. Я хочу его увидеть. Я хочу, чтобы ты его увидел. — Мой брат уже много лет не твой товарищ по команде. Мы знаем друг друга всего несколько дней. Я подозреваю, что ты так агрессивно относишься к этому не ради него или меня. Мышцы на челюсти Сакуры плотно сжались. — Если бы это касалось только тебя и Саске, это было бы твоим делом, но это не так. Если ты уйдёшь и Саске станет угрозой для деревни, как ты думаешь, кого они пошлют охотиться на него? Без тебя у нас есть только один ниндзя, действительно способный сразиться с Мангеке Шаринганом. И он — мой партнёр, — её губы сложились в тонкую, недовольную линию, что подчёркивало жёсткое выражение её глаз. — Даже если он победит, — тихо сказала она, — Какаши-семпай может никогда не оправиться от этого. Может, это звучит так, будто я верю в него меньше, чем ты веришь в своего брата, но настоящее доверие, настоящее уважение — настоящая любовь — не строятся на иллюзиях, которые они показывают миру. Речь идёт о человеке, которым они являются по своей сути. Я знаю Какаши-семпая. А ты знаешь Саске? Итачи смягчил свой тон, сдерживая гнев и раздражение. — Я наблюдал за ним всю его жизнь. В колыбели, когда он был младенцем, когда был ребёнком. Я находился рядом, когда он учился говорить полными предложениями. Когда он предпочёл бы грызть свой деревянный сюрикен, чем практиковаться с ним. Как ему удавалось бороться с ожиданиями моего отца, не обижаясь на меня за них. Ты знаешь Хатаке Какаши всего несколько лет. Я сомневаюсь, что ты знаешь своего партнёра так хорошо, как тебе кажется. Сакура нахмурилась на него, и он обнаружил, что не может сопротивляться желанию улыбнуться ей, легонько щёлкнув её по лбу, когда его раздражение спало до приемлемого уровня. — Не делай такое лицо, — упрекнул он. — Я предложу компромисс. У тебя будет некоторое время до нашей следующей встречи. Если ты случайно встретишь Саске, я обещаю выслушать и обдумать всё, что ты можешь рассказать мне о нём. Но это всё. — Какая часть этого является компромиссом? — недоверчиво спросила Сакура. — Я не твой партнёр, Сакура, — ответил Итачи. — Я твой руководитель в этой миссии. Ты здесь для того, чтобы оказать конкретную услугу. Ты можешь не стесняться давать советы, но если это не касается непосредственно моего здоровья, я не чувствую себя обязанным их принимать. Пойми, что я не поделился всеми своими причинами для того, чтобы действовать так, как действовал. Взамен, при условии, что ты не будешь использовать свои навыки гендзюцу, чтобы пытаться манипулировать тем, что наблюдаешь, в соответствии со своими собственными предубеждениями, или пытаться манипулировать моими эмоциями, я позволю тебе не только рассказать, но и показать мне Саске. Хотя Сакура, казалось, не была удовлетворена этим, она коротко кивнула в знак признания его решения. Комфортное молчание, которым он наслаждался после того, как она преодолела свою первоначальную нервозность, сменилось неудобной интерлюдией. — Если я не уйду в ближайшее время, семпай буквально спустит собак. У тебя есть какие-нибудь идеи, когда Акацуки планирует выступить против следующего биджу? Потому что, как бы забавно ни было скормить Какаши-семпаю историю о том, что я тайком сбежала, чтобы встретиться с тайным парнем или что-то в этом роде, маловероятно, что я бы даже услышала новости, пока мы не вернёмся в деревню, если бы мы были на задании. Итачи уже обдумал это и имел готовое решение. — Ты знакома с призывными животными? — Да. А что? — Мы можем встретиться здесь, если Акацуки захватят ещё одного джинчурики, и ты получишь известие о поимке вовремя, но большинство оставшихся биджу принадлежат к несоюзным странам. Есть высокий шанс, что они сделают всё, что в их силах, чтобы скрыть внезапное сокращение своей военной мощи, что во многом объясняет, почему Акацуки могут действовать с такой безнаказанностью. Я мог бы отправить сообщение в Конохагакуре, но, как ты заметила, это не гарантирует, что ты будешь в деревне. Существует также вероятность того, что ты сочтешь необходимым связаться со мной. — И призывные животные — решение этого затруднительного положения? Итачи наклонил голову и сильно прикусил большой палец, размазывая кровь по паркету. Чакра искривляла пространство и время, посылая сигнал между этим крыльцом и тем местом, где убийца решил устроиться. Они появились в тишине, прерываемой только взмахами крыльев; строй выполнил крутой разворот, чтобы приземлиться рассеянным полукругом у их ног. Не все вороны, которые теперь наблюдали за ними яркими, умными глазами, были напрямую связаны с Итачи — скорее, их связь с его призывными животными позволила дзюцу сработать и на них. Живое чувство любопытства, любящая головоломки натура и удивительная услужливость, когда им заблагорассудится, — вот что заставило их прийти, поэтому Итачи никогда точно не знал, сколько ворон откликнется на его зов. Он потянул за нити, связывающие его со своими двенадцатью, но на лужайке было больше двадцати птиц. В некоторые дни и часы приходило меньше. А иногда ему отвечала почти сотня птиц. — Шома, — поприветствовал он крупную, несколько потрепанную птицу, которая была его первым призывом. — Мальчишка, — поприветствовала она его в ответ, наклонив голову коротким, поверхностно почтительным движением. Это вызвало волнение в клане, когда наследник пошёл против традиции и стал партнёром ворона. Он оправдывал это перед родителями, указывая, насколько выгодным был бы птичий компаньон с точки зрения наблюдения, но, по правде говоря, ему просто нравился грубоватый, заботливый корвус. Она подскочила ближе к ним, её голова склонилась набок, пока она оценивала ситуацию, прежде чем обратила пытливый взгляд на Итачи. — Это Харуно Сакура, — объяснил он. — Она помогает мне с делом моего брата. Это вызвало реакцию, поскольку крылья были частично развернуты, а шипящий хор свидетельствовал о том, что Сакура была не единственной, кто не одобрял его планы. Он проигнорировал как протест, так и слегка самодовольное выражение, появившееся под поднятыми бровями. — Она поддерживает во мне жизнь до тех пор, пока работа не будет закончена, — упрекнул он, что вызвало менее враждебную реакцию. — Теперь, — мягко произнёс он, окидывая взглядом собравшихся птиц, — общение между нами будет затруднено, поэтому я был бы признателен, если один или двое из вас окажут Сакуре свою помощь. Хотя они и не так сильны, как контрактные связи между шиноби и животным, это позволяло найти собственных призывных животных, которые могли отыскать чужих без труда. Сакура терпеливо перенесла шум, который раздался после того, как вороны плотно окружили её и засыпали шквалом вопросов, которые так сильно и быстро вылетали из стольких разных клювов, что она просто выглядела ошеломленной — и, возможно, слегка огорчённой, — когда одна молодая ворона взгромоздилась на колено, а другая устроилась у неё на плече. Ворона, претендовавшая на её плечо — самка почти такого же размера, как ворон, с изуродованным клювом и странной полосой белых перьев, пересекающей один глаз и спускающейся по затылку, — нежно ущипнула её за ухо. — Есть ли кто-нибудь, кто расстроится, если мы заключим с тобой контракт? — прохрипела она. Сакура поморщилась. — Если я не спрошу, ответом на это будет в значительной степени «да», — девушка прикусила собственный большой палец, размазав кровь по доскам. Когда дым призыва рассеялся, стройный кот с осуждающими сине-зелëными глазами оглядела их всех, прежде чем презрительно моргнуть. — Понятно, — сказал он, пренебрежительно взмахнув кончиком хвоста. — Уверен, что есть захватывающая причина, по которой ты сотрудничаешь с Учихой Итачи, но сначала я хочу узнать, почему на моего человека садятся вороны. Даже если этот человек в последнее время очень бесцеремонно оставил меня разбираться с подонками, которые относятся к нашему дому как к проезжей части. — Судай, — вздохнула Сакура, но ворона на её плече вспорхнула на землю, приземлившись так, что её клюв почти коснулся носа кота. К его чести, он не отпрянул, хотя его усы раздражённо дернулись. — Да? — протянул он. — Меня зовут Мичи, — ответила птица. — Та малышка, которую ты заставил съежиться, — Йоко. — И? Конечно, вы не ожидали, что меня заинтересуют ваши имена. Если вы по какой-то причине предлагаете свои услуги Сакуре, я полагаю, что моих собственных способностей в качестве компаньона более чем достаточно, не привлекая к этому никого из семьи воронов. — Если только у тебя нет секретной способности отращивать крылья и летать, я сомневаюсь в этом, — ответила Мичи, взъерошив свои собственные крылья, чтобы усилить мысль. — Мне нужен кто-то, чтобы передавать сообщения между Итачи и мной, — вмешалась Сакура, чем заслужила внимание кота. — Дело не в том, что я не верю, что ты не можешь выследить его, это вопрос эффективности времени. Я не заменяю тебя, а дополняю. Заключаю контракт на выполнение специализированных задач. — Мало того, что ты просишь меня смириться с собаками в моём пространстве, теперь ты подвергаешь меня птицам? — он принюхался. — О, очень хорошо. Заключайте свои контракты. А потом, — сказал он, обращая свои пронзительные глаза на Итачи, — ты расскажешь мне всё.