Kill Your Heroes

Филия — любовь, дружба

Сакуру затошнило, и это не просто чисто физиологическая реакция на замену сна слишком большим количеством кофеина, хотя ощущение жжения и песка в глазах можно напрямую отнести к чтению всю ночь. Первые ярко-оранжевые лучи рассвета появились на горизонте за её балконом, но этим утром внимание Сакуры приковано к её столу и раскрытому перед ней дневнику. Она больше не удивлялась, что так мало АНБУ дожили до пенсии; теперь она удивлена только тем, что кто-то из них вообще выжил. Первая Девятая команда была диверсионным отрядом, которого она знала. Если бы она когда-нибудь задумалась об этом, то, вероятно, догадалась бы, что большинство из них были ниндзя из семей, слишком маленьких, чтобы считаться кланами, учитывая отношение Годзен-сан, хотя это было бы маловероятным совпадением, если бы среди них не было одного или двух членов клана. На первых страницах журнала ни к кому не обращались иначе, как под псевдонимом, но, проявив терпение и исписав несколько листов заметок, ей удалось выделить из них отдельных людей. Помогло то, что в последней части каждый был упомянут по своему настоящему имени хотя бы один раз. И все они, без исключения, по-видимому, были бесстрашными, безумными гениями, что не так уж странно, если учесть, что Второй Хокаге собрал лучших, умнейших и наименее подверженных моральным конфликтам членов своей деревни в АНБУ Конохагакуре. Она прочитала весь дневник прошлой ночью. Меньше чем на ста пятидесятых страницах это стало не совсем приятным чтением. Понимание этого, однако, должно было занять нескольких часов. Не помогало и то, что психоз Араки Кенты становился более выраженным ближе к концу, а записи — очень странными. Это было самое доброе слово, которое она могла придумать, чтобы описать их, хотя «тревожащие» было бы более точным. Сакура думала, что познала страх, но она никогда не испытывала даже доли того, что должен был чувствовать этот человек. Беспорядочные, безумные планы, задуманные для борьбы с тем, что он считал реальностью в разгар своего параноидального бреда, сопровождались ужасным принятием человеком осознания, что он проигрывает битву со своим собственным разумом. Между всем этим, что было достаточно ужасным материалом, что она, вероятно, всё равно не уснула бы, если бы это было всё, что есть в дневнике, была запись попыток команды Девять разрушить свои собственные пределы. Некоторые из вещей, которые они сделали, — это то, что привело к размолвке между Орочимару и Сарутоби-сама. Наименее оскорбительными были техники медитации, которые медленно и незаметно впали в немилость у последнего поколения. Сакура подумала, что это, вероятно, можно отнести к тому, что Академия пыталась стандартизировать всё и отдавала предпочтение исполнительской компетентности перед глубоким пониманием; медитация была чем-то слишком индивидуальным, слишком тихим и слишком медленным, чтобы пытаться вдолбить в умы тридцати с лишним детей одновременно. Все те, что попали в дневник, также требовали большего, чем небольшой контроль чакры — это было не столько сосредоточение на листе в руке, сколько сложные внутренние сдвиги, которые требовали для начала ознакомления с подробной картой человеческого тела и всеми чакропутями и точками в нём. После этого произошёл рост масштабов «Ками, почему вам вообще пришло в голову попробовать это»? Наркотики конкурировали за место с программами кондиционирования. Сакура пыталась помнить, что это было другое время и место, с продолжающимися войнами и постоянной напряжённостью в отношениях с другими селениями, которые действительно могли перерасти в открытые боевые действия, но она всё ещё почти уверена, что большая часть этого сейчас незаконна. И если этого ещё не было, то только потому, что никто другой не думал делать это со своим телом. Она держалась за своё самодовольное неодобрение вплоть до того момента, как поняла, что некоторые из этих лекарственных соединений напоминают таблетки «современного солдата», по-прежнему представляющие собой смесь вызывающих привыкание наркотиков, которые могут вызвать ад в организме. Контекст. Всё было связано с контекстом. Не только успехи заслуживали включения. Неудачи и догадки о том, почему они потерпели поражение, заняли почти вдвое меньше места, чем триумфы. Что касается Сакуры, то наркотики она не принимала. Всё, что они делали, она, вероятно, могла бы повторить с осторожной медицинской чакрой и временем. Она не рассматривала… ну, модификация тела, вероятно, — наиболее точный термин для этого, поскольку она уже улучшила свои глаза. Было что-то — какая-то тонкая грань, своего рода табу, которое не нужно записывать чёрным по белому, чтобы оно существовало, — что заставляло её колебаться при рассмотрении, что могла бы «улучшить» при достаточном изучении и воображении. Когда перестаëшь быть человеком? Где эта грань? Сможет ли она увидеть это до того, пока не станет кем-то вроде Орочимару, и это больше не будет иметь для неё значения, потому что полезность превзойдёт мораль? Какая-то ужасная часть её задавалась вопросом, что произойдёт, если она вернётся в Академию и воспользуется предложением Ируки-сенсея проконсультироваться по её проблемам. Сакуре нравились правила, и она охотно и прилежно запоминала кодекс шиноби в Академии. Она всегда считала, что они делают вещи аккуратными, опрятными, единообразными, но, став настоящим ниндзя, обнаружила, что они делают всё для того, чтобы не было необходимости думать. Это не обязательно плохо. Их тренировали по основным формам, пока их мышцы не запомнили, даже если их разум забудет; правила делали то же самое, формируя образ мышления человека, пока он не станет реагировать определённым, желательным образом. Человеческие существа не были рождены ни добрыми, ни злыми; всё, что следует за этим, — всего лишь усвоенное поведение. По крайней мере, по словам Араки Кенты, в очень странной и бессвязной записи, которая соединила эту идею с метафорой дерева, из всех вещей. Сакура не знала, какое отношение ко всему этому имела метафора, но её инстинктивное неприятие этой идеи сопровождалось неприятным осознанием того, что если она остановится на мгновение, чтобы поразмышлять, то наполовину поверит в это. Это неудобно, что заставило её рассматривать обучение в Академии так, как она не уверена, что хочет принять, поэтому этого и не сделала. А потом появились печати. Это было фуиндзюцу, что создавали запечатывающие свитки и заключали биджу в человеческие сосуды. Сакура могла понять их значение из-за описаний, но то, что делало их функциональными, то, как они меняли мир, было для неё такой же загадкой, как восход и закат солнца для первобытных народов. Четырнадцатислойные печати, тщательно нанесённые на плоть ряд за рядом через определённый интервал, используются для фильтрации естественной чакры и обхода медитативного аспекта состояния Мудреца. Печати, которые облегчали одалживание чакры; печати, которые делали что-то явно нехорошее по отношению к людям, жертвовавшим её менее охотно. Набор печатей, который Девятая команда АНБУ использовала для контроля целых полей сражений и превращения их в зоны кошмаров. С его помощью чакра многих людей могла быть подчинена воле одного человека, носящего печать «короля». Для его функционирования требовались по крайней мере двух других, и печати, обозначенные как «лошадь» и «бык», приводят искусственную структуру чакры в равновесие; другие можно было добавить к ней, пока поле, находящееся под их контролем, не стало бы простираться на мили. «И в пределах этих границ король правит, словно злой бог, — писал Араки, — и люди молятся о смерти. Мы были бы рады выступить в роли эмиссаров милосердия, однако структура печати ограничивает наше передвижение. Подобно фундаменту дома, если мы сдвинем его слишком далеко с места, он рухнет. Мы рассматривали возможность привлечения посторонних для выполнения работы за нас, но наши тесты оказались безуспешными. Оказавшись внутри, даже если Лисица не подпитывает их страхом, они подвергаются изменённой реальности и с большей вероятностью уничтожаются врагом в паническом безумии, чем приносят пользу. Использование временных печатей, основанных на печати «столба», только дестабилизирует технику, а не защищает их так, как они защищают нас. Что тоже хорошо. Никому не комфортно в присутствии посторонних». Сакура не могла себе представить, какое доверие требовалось, чтобы даже подумать о создании такого запечатывающего устройства, не говоря уже о том, чтобы пройти через это, зная, что эта штука была чем-то необратимым и постоянным. Но Годзен Рейджи пользовалась таким доверием не только у одного или двух человек, а у целого отряда. В дневнике никогда не было ясно, была ли она их капитаном, но именно Лисица носила печать «короля» и правила пропитанным страхом полем битвы. — Так вот почему ты прислала эту маску? — тихо спросила Сакура, проводя руками по страницам, разложенным перед ней. Она почти ожидала, что персонажи будут корчиться и извиваться под подушечками её пальцев, как живые существа, или от их острых краёв пойдёт кровь. «Чтобы убедиться, что я прочитаю это вовремя? Чего же вы ожидаете? Акацуки собирают биджу, и это делает их угрозой, но вы же не можете создать гендзюцу такой силы, чтобы поймать биджу в ловушку? Или это… вот как вы это делаете? Я никогда не думала об этом до сих пор. Конечно, если бы это было всё, что требовалось, клан Учиха мог бы усмирить Кьюби, когда тот свирепствовал. Если только… если только подозрение в сокрытии их талантов, чтобы получить какую-то уступку от деревни, не было одной из причин резни. Это конструкция из чакры, у неё даже нет нервной системы, которой можно манипулировать, так как же вообще будет работать гендзюцу? А если не гендзюцу, то что? Должна ли я сосредоточиться на способах убрать биджу из уравнения или готовиться выступить на поле боя? Вы действительно думаете, что до этого дойдёт? Что мы не сможем остановить их на этот раз?» Её руки сжались поверх журнала, костяшки пальцев побелели от напряжения, прежде чем она резко провела руками по волосам. Оперевшись локтями на стол, она схватилась за голову и невидящим взглядом уставилась в журнал. «Итачи говорит, что у них база в Амегакуре. Помимо Акацуки, у Аме нет шиноби, чтобы противостоять нам напрямую, и их экономика не выдержит войну. Как вы думаете, они использовали бы биджу, чтобы угрожать другим деревням и заставить их вступить с ними в союз? Или угрожать нам ими напрямую?» Она была так сосредоточена на попытке разгадать мотивы Годзен-сан, что взвизгнула, когда кто-то позвал её по имени, захлопнув дневник так, что кричало: «Виновна!» После минутной дезориентации она пришла к более полному осознанию своих нынешних обстоятельств и неловкости, вызванной её инстинктивной реакцией. Сакура стукнулась лбом об обложку журнала, совершенно не заботясь о том, что испачкало её. — Знаете, семпай, — пробормотала она, не поднимая головы, — теперь, когда я подросток, вам, возможно, захочется подумать о том, чтобы постучать или что-то в этом роде, прежде чем просто появиться в моей комнате. Ей даже не нужно было смотреть, чтобы понять, что Какаши-семпай играет своими бровями. — Ты знаешь, я не совсем уверен, что хочу знать, что ты читаешь, это достаточно плохо, чтобы увидеть возрождение фазы стыда. И если это не то, что ты читаешь, ты должна знать, что семпай не одобряет присутствие мальчиков в гостях. Ты должна последовать примеру своего семпая и заставить их отвезти тебя домой. — Вы настоящий джентльмен, Какаши-семпай, — фыркнула Сакура, невольно забавляясь. — Ну, я не думаю, что большинство женщин оценили бы, э-э, живую аудиторию, если бы я привёл кого-то домой. Нинкены могут делать всё, что угодно, кроме как уважать личное время. Интересно, какой будет реакция Судая, если ты начнёшь приводить мальчиков, — поддразнил он. На ум пришло несколько ответов, и она была достаточно измотана, чтобы действительно мысленно пробежаться по ним. Она могла бы позвать семпая под предлогом нинкенов, но знала, что это слишком для шутки. Мало того, что обсуждение времени «наедине» с Какаши-семпаем было бы странным и смущающим, всегда был шанс, что она забудет о невидимых границах, которые существовали в его личной жизни, и спросит, действительно ли он из тех, кто измеряет свои другие межличностные отношения часами. Он не казался таким типом, но она и представить себе не могла, что он всегда жил в дисциплинированном безбрачии. Хотя Сакура размышляла об этом. Когда это были нинкены, куноичи не особо задумывалась об этом, но жить с животным с человеческим интеллектом и способностью говорить действительно очень похоже на жизнь с пушистым человеком. Что сделало бы добавление других в эту смесь ещё более пугающим, чем новые отношения. Её пушистый ужас — или, может, точнее, она была человеком Судая — был осуждающим, собственническим существом, которое иногда подкрадывалось к ней сзади, когда она читала, и читало вслух отрывки из её непристойных романов (что было унизительно) или сидело где-нибудь и просто наблюдало за ней так, как могли только кошки (что нервировало и тоже было унизительно). Ей бы повезло, если бы у неё был единственный кот в городе, который считал, что игра в кошки-мышки — пустая трата времени и энергии, которые, насколько она могла судить, было бы лучше потратить, незаметно подкрадываясь и вызывая хаос. Если бы Сакура привела домой парня, ей пришлось бы жить в постоянном страхе, что Судай откроет рот и поспешно отправит его домой. С порывистым вздохом Сакура подняла голову, незаметно скрестив руки над дневником, и повернулась, чтобы посмотреть на Какаши, чьи брови поползли ещё выше. — Ты вообще спала? Сакура снова провела руками по волосам и поморщилась, когда её пальцы зацепились за узел. Теперь, когда её волосы были достаточно длинными, чтобы снова касаться ключиц, они путались, особенно когда она нервно играла с ними во время чтения. — Я живу дико, не сплю всю ночь — вместо того, чтобы вернуться к стыду, разве не видите, что я бунтую? — Дети в бунтарской фазе нуждаются в дисциплине и ответственности, поэтому ты можешь подать наши планы путешествий в офис Хокаге. После душа. — Разве вы не заставили бы меня это сделать вне зависимости от того, что я делаю? — Действительно, — быстро ответил Хатаке. Она пристально посмотрела на него. — Что вы не подали или не явились, из-за чего меня будут ругать? — Ну, посмотри на время, — сказал Какаши-семпай, взглянув на своё запястье и аккуратно уходя от вопроса. Рефлексы Сакуры, возможно, были слегка притуплены бессонной ночью, но их было более чем достаточно, чтобы поймать брошенный ей пакет. — Мне нужно кое о чем позаботиться, прежде чем мы уедем завтра, так что всё остальное оставлю тебе. Не забудьте подать их до полудня! И с этими словами Какаши-семпай снова ушёл, а Сакура выпрямилась, запечатав дневник, и поплелась в душ. Почти обжигающая вода помогла ей ещё прочнее укорениться в настоящем мире вместо того, чтобы думать о том, что содержалось в дневнике, но даже она не смогла полностью смыть усталость, цепко цепляющуюся за кожу. Тем не менее, было лучше покончить с бумажной работой до того, как она уснёт. Особенно, если кто-то собирался придраться к ней за то, чего семпай пытался сбежать; теперь она достаточно устала, чтобы, вероятно, принять всё, что они хотели сказать, с совершенным, измученным самодовольством. Сакура откинула свои всё ещё влажные волосы назад, скрутив их в небрежный узел и закрепив его, не пытаясь заправить непослушные пряди. Обычно она носила их собранными в конский хвост в полевых условиях, но важно, чтобы они не падали ей на лицо. Хотя она твёрдо намеревалась отрастить волосы до тех пор, пока они не станут такими же длинными, какими были, когда окончила Академию, она избаловала себя удобством короткой причёски. Если раньше её никогда не беспокоили распущенные волосы, то теперь она почти всегда собирала их наверх, иначе снова коротко подстригла бы их от расстройства. Дома, в деревне, Сакура обычно оставляла свой бронежилет висеть в шкафу, но у неё вошло в привычку носить чёрные брюки и облегающую чёрную рубашку, которые сочетала с ним в полевых условиях. Только по настоянию Ино или когда у неё были конкретные планы, требующие гражданской одежды, Харуно надевала что-нибудь ещё. Сакура знала, что это паранойя — она никогда не выходила из дома без оружия, даже в гражданском, — но убедила себя, что пока может оставить бронежилет в шкафу, она не настолько безнадёжна, как семпай. Хотя это могло быть просто примером безразличия и лени. Она не могла представить, что семпай ходит по магазинам за одеждой. Ну, она могла бы, но это была сцена из какой-то комедии, и пожалела бедного продавца, который по контракту был обязан быть милым с Какаши-семпаем, чьим большим удовольствием в жизни было противоречить. Эта мысль развлекла её настолько — или, может, недосыпание просто делало всё смешнее, — что её настроение сменилось на приподнятое и оставалось таким, пока она составляла маршрут и обнаруживала, за что именно её отругают. Существовали маршруты на случай, когда нужно быстро связаться с шиноби или дать указания поисковым группам, если он или она пропадёт; Какаши-семпай сделал эквивалент чернил и бумаги, неопределённо махнув рукой и пробормотав что-то о том, что в конечном итоге вернётся. «Блуждать наугад» было не тем ответом, который был бы принят от кого-либо менее печально известного, чем Хатаке Какаши, и они не были рады этому даже от него, но, наконец, её освободили, и Сакура намеревалась рухнуть лицом в свою постель, как только вернётся домой. Она должна была знать, что такое искреннее желание чего-то только отдалит это; она почти захныкала, когда встретила забинтованного мужчину, с которым сталкивалась раньше, и он замедлил шаг, приближаясь, как будто хотел поговорить. — Доброе утро, Данзо-сан. — Харуно-сан, — признал он. — Прогуляешься со мной? Сакура кивнула и последовала за ним, ведущим их через залы в обширный парк, лежащий в тени башни Хокаге и был окружён со всех сторон другими административными зданиями. Это было наследием Первого, который не был административным гением, как его брат — Второй курировал городское планирование, — но который решительно заявил, что жить в месте без деревьев или зелени вредно для здоровья, и позаботился о том, чтобы были сделаны скидки на зелёные насаждения. Этот человек привлекал его личное внимание всякий раз, как его расстраивали деревенские дела. Судя по пейзажу, он провёл здесь много времени. Это был пейзаж в миниатюре: с холмами, озерами и огромными зарослями цветов, прорезающими его, как реки. Ни одно из деревьев не было выше двадцати футов, но все они выглядели так, словно провели последние двести лет, цепко цепляясь за скалу, не обращая внимания на ветер и снег, вместо того, чтобы мирно расти в защищённом месте. Это любимое пристанище прикованных к столу шиноби, которые работали в близлежащих офисах, но какой-то трюк ландшафтного дизайна не позволял разговорам заходить далеко, и это делало его также предпочтительным местом для бесед, где вовлечённые стороны не возражали быть замеченными — или, скорее, хотели быть замеченными — но не хотели, чтобы их подслушали. Сакура стояла позади Данзо-сана, в то время как он, казалось, восхищался одним особенно искривлённым деревом, которое напоминало танцовщицу с развевающимися по ветру рукавами, она подумала, что это, вероятно, одна из таких ситуаций. Тем не менее, Сакура воспользовалась моментом, чтобы полюбоваться деревом. В течение сезона, который в Стране Огня переходил в зиму, эти рукава приобретали слегка пурпурный оттенок, а весной покрывались массой белых звездообразных цветов. Оно не приносило плодов, а цветы, листья и кора не обладали никакими полезными свойствами. Это было просто красиво, и из-за этого Сакура поняла, что она даже не помнит, как Первый назвал это. Занятия куноичи часто проводились здесь в хорошую погоду, поскольку от девочек ожидалось, что наряду со всем остальным у них будет хорошо отточенное чувство эстетики. Сакура спрашивала себя, хотел ли он успокоить её, приведя сюда — манипулируя ею, чтобы она чувствовала себя более защищённой, поскольку беседа происходила во дворце, знакомом и удобном для неё; были и другие места, если он хотел, чтобы их видели вместе на публике — задолго до того, как это произошло, напомнила себе, что нет закона, который запрещал бы ему просто наслаждаться пейзажем и уединением так же, как и всем остальным. — Я прочитал твой отчёт о миссии, — сказал он наконец. — И нашёл твою позицию по вопросу Учихи очень интересной. Я могу оценить, что такая ситуация, должно быть, была эмоционально напряжённой, но ты смогла чётко отделить свои личные чувства от вопроса и рекомендовать действия, которые были бы в наилучших интересах деревни, а именно, чтобы следующая попытка была предпринята АНБУ и чтобы Хокаге не подрезала им крылья. Сакура и вправду считала это самым простым и аккуратным решением, но знала, что Цунаде-сама этого не сделает, не с Итачи в качестве скрытого игрока во всём этом. Данзо-сан повернулся к ней лицом. — Я также хотел бы поблагодарить тебя за то, что хорошо ладишь с Саем. Он может быть трудным ребёнком, которого сложно полюбить, даже если нет никаких проблем с его боевыми навыками. — Сай ваш? — спросила Сакура, обдумывая последствия как его доступа к отчётам миссии, так и того, что у него достаточно влияния, чтобы назначить кого-то на саму миссию. То, что он чувствовал необходимость, сделало её почти уверенной, что это означало, что он был кем-то, кто не соответствовал Цунаде-сама, и её мнение о политических манёврах, связанных с офисом Хокаге, заключалось в том, что она не хотела ничего из этого. Это выглядело интересно в фильмах и книгах, но когда на карту поставлены её карьера и душевное спокойствие, это внезапно стало чем-то с более высокими ставками и реальными и неприятными последствиями, если не будет так хороша в игре, как думают. В конце концов, они не были самураями, дворянами или даже торговцами; не было необходимости нанимать шиноби, когда ваши противники были шиноби и не забыли об этом факте просто потому, что они также должны были быть советниками или кем-то ещё. Все они были профессионально коварны, умелы и наносили удары в спину. Хотя, если быть справедливой к Данзо-сану, до сих пор не было никаких признаков того, что его свирепая внешность скрывала что-либо, кроме столь же свирепого и непосредственного нутра. Она даже почувствовала лёгкую вину, когда речь зашла о пожилом мужчине, потому что была почти уверена, что её инстинктивное беспокойство связано с его обширными травмами, а не с чем-то более существенным. Не было ничего особенно подозрительного или неправильного в том, что член Совета проявлял интерес к карьере молодого шиноби, особенно куноичи, о которой идёт речь, так тесно связана с Хатаке Какаши, который мог бы быть очень влиятельным, если бы потрудился. — Да, — ответил ей Данзо. — Надеюсь, ты можешь провести некоторое время с Саем, поскольку он хорошо отреагировал на тебя. Он неуклюжий ребёнок, и это заставляет людей беспокоиться, — эти слова, сказанные кем-то другим, могли бы быть тёплыми, но на самом деле они были просто отеческими. Жёсткими, устанавливающими правила. — Я не возражаю, — с готовностью произнесла Сакура, что было правдой. Её интересовали совместные техники Сая, которые, хотя и любопытны сами по себе, могут также дать некоторое представление о более приземленных аспектах фуиндзюцу, таких как приготовление чернил и нанесение их на кожу. Ей нужно было понять не только технику Девятой команды АНБУ. Существовал также вопрос о технике марионетки, которая потребуется для успеха плана Итачи. Это не совсем то дзюцу, которое она хотела практиковать; лучшее, на что она могла надеяться, — это сделать это идеально с первого раза и запихнуть воспоминание в коробку, а затем запихнуть эту коробку в другую коробку и надеяться, что она была поражена избирательной амнезией относительно содержимого. — Отлично, — ответил Данзо. — Я знаю, что ему будет полезно научиться у тебя некоторым социальным навыкам. Однако я задаюсь вопросом, не может ли это быть неравномерной сделкой. Дружба — это хорошо, если её удаётся развивать, но поскольку я тот, кто просит об одолжении, мне придётся позаботиться о том, чтобы ты получила должное вознаграждение за свои усилия. У меня есть решение для этого, если хочешь его услышать. Нет. — Сэр? — Даже с учётом того, что твоим наставником является Хатаке Какаши, есть определённые недостатки из-за того, что ты являешься частью маленькой семьи. Отсутствие доступа к ресурсам, обучению, поддержке. Даже самое многообещающее дерево не может долго цвести, если у него недостаточно корней. Думаю, это позор, когда таланты молодых людей упускаются из виду просто на основании того, из какой семьи они произошли. Это, наряду с фактическим выполнением моих обязанностей советника Хокаге, сделало меня непопулярным в этой деревне. Но это также означает, что я собрал под своим началом разнообразные таланты; единственный способ, с помощью которого ты можешь получить подобный разнообразный боевой опыт, — это заняться охотой за наградами. Что, если ты придерживаешься этой идеи, звучит гораздо более гламурно, чем реальность. Но не думаю, что ты такой ребёнок. Он оглянулся через плечо, чтобы посмотреть на неё своим здоровым глазом, и она почему-то почувствовала, что её пригвоздили к месту. Это было странно: он не использовал гендзюцу, как Годзен-сан, или не пылал, как Саске. Он, конечно, не был просто таким поразительным, как Итачи, и его сила характера не была такой требовательной, как у Наруто. — Такие шиноби, как ты и я, оставляем публику ради гончих славы, — сказал он, — в то время как мы занимаемся настоящими делами деревни. Подумай об этом, — пригласил он, делая шаг в сторону и останавливаясь, поравнявшись с её плечом. — Сай не силён в социальных навыках, так когда тебе удобно встретиться с ним? — Семпай и я ненадолго уедем из города, — увернулась Сакура. — Ах. Тогда я отправлю тебе записку с его адресом. Оставляю его на твоё попечение. И вот так просто он исчез, и у Сакуры возникло ощущение, что она только что шла по полю, полному ловушек. Единственная трудность заключалась в том, что это были ловушки, наполненные ядом, с которым она никогда раньше не сталкивалась. Она могла не знать, что попала в одну из них, пока не станет слишком поздно.