Kill Your Heroes

Ателофобия — страх несовершенства

Голова Итачи ударилась о стену всего через мгновение после того, как его спина коснулась неподатливой поверхности, и он позволил себе соскользнуть на пол, плотно прижав ноги к груди. Он знал, что саботировал все свои тщательные усилия по установлению определённой степени доверия между собой и единственным очень важным союзником, но сейчас, по крайней мере, ему было трудно сожалеть о том, что он сказал. Что бы Сакура ни думала, дело было не столько в том, что она проверила Саске и нашла то, о чем думала, хотя это было… трудно. Если бы дело было только в этом, Итачи подумал, что, возможно, он мог бы быть добрее в выборе слов. Он ожидал такого исхода с того момента, как Сакура настояла на том, что ему нужно увидеть, кем стал Саске. Он работал с Орочимару; он знал, на что способен старый змей. Орочимару был кем угодно, но, как ни странно, лжецом среди них не был. Что делало его только более опасным. Если бы он предложил силу Саске, он бы предоставил её в полной мере, но не принял бы взамен только видимость уступчивости. Ему нужно было бы убедиться, что Саске полностью вложился в его сделку. И Саске нужно быть убедительным даже в те моменты, когда он думал, что у него есть уединение, минута за минутой, день за днём, год за годом, пока не потребуется больше сознательных усилий, чтобы сбросить маску, чем надеть её. Даже если бы они не столкнулись с ним на глазах у Орочимару, Итачи не сомневался, что реакция Саске была бы такой же. Дело было не только в том, что обман начался с союзников и закончился врагами. Его младший брат не из тех, кто меняет своё мнение, как только выбирает курс действий. В отличие от самого Итачи, Саске не был расчётливым по натуре и не сдерживал себя эмоционально; в детстве это привлекательная черта, но он знал, что компания, с которой он общался, а также путь, на который его наставил сам Итачи, превратят её во что-то более мрачное. Гнев на товарищей по команде, которые не приняли его решение, и за пределами аккуратного, структурированного мира деревень применение насилия было чрезвычайно распространенным способом урегулирования разногласий. Несмотря на то, что последователей Орочимару много, они не были деревней — Орочимару не применял законы так же, как это делали селения, потому что не заинтересован в защите слабых или уязвимых. Орочимару не особо нуждался в жертвах, по крайней мере, не в тех, кто становился жертвой кого-то другого, кроме него самого. Это не тот путь, которого он хотел для него, нет, но его успокоил яркий, честный гнев, который он видел в Саске. Орочимару сделал его безжалостным, но не жестоким. Запечатывание Кьюби, возможно, было болезненным для Наруто, но не настолько, как если бы он пришёл в себя и обнаружил, что убил всех своих товарищей по команде в ярости на радость Орочимару. Сакура была жестока. Реакция Саске на вид их матери, насаженной на его меч, была мгновенной: чистый гнев ещё до того, как Сакура заставила эту сверхъестественную иллюзию открыть рот и насмехаться над ним голосом, который когда-то читал им сказки на ночь и пел им колыбельные. Итачи не так уж сильно отличался от своего брата в этом отношении. Его мать всегда была для Итачи существом особого рода. Он любил её больше, чем любил даже Саске, но в отличие от Саске, она была взрослой женщиной, которая решила встать рядом со своим мужем и кланом против своей деревни ради амбиций. Даже если девять семейных убийств не были выбраны в качестве наказания, она была глубоко вовлечена в измену клана Учиха. Спасения не было бы. Не было ни одного аргумента в пользу того, чтобы пощадить ее, который не зависел бы полностью от его способности представить это так, будто его мать была женщиной, не способной самостоятельно принимать решения. Как будто она была объектом, а не личностью. Итачи слишком сильно уважал её за это, даже если это не было вариантом, исключенным директивой, поэтому её жизнь закончилась на конце его меча. Смерть не являлась для него чем-то новым. Это не друг или долгожданный гость, как для какого-нибудь шиноби, но старый-престарый знакомый. Итачи начал убивать ещё до того, как большинство детей окончили Академию. Не было ничего удивительного в том, чтобы наблюдать, как кто-то умирает; у всех детей была какая-то рутинная работа, которую они ненавидели делать, и это было его дело — наблюдать, как душа просачивается из чьей-то израсходованной оболочки, как много крови выливается на пол. Когда он был очень мал, большая часть его эмоциональной реакции на это была подобна реакции окружающих его взрослых. Дети, воспитанные фермерами, не дрогнули, зарезав курицу или разделав корову; ребёнка, воспитанного шиноби, по крайней мере, среди традиционных кланов, поощряли рассматривать человеческую жизнь как нечто, что можно купить и продать. Но он был наблюдательным — он заметил, что они никогда не брали других детей на те же миссии, которые были поручены ему. Настороженные, неуверенные взгляды взрослых, которые не знали, что он наблюдает. Гневные или убитые горем реакции тех, кто ненадолго пережил своего товарища по команде, семью, возлюбленного.чувство Это всепроникающее чувство неправильности в конце концов вылилось во что-то, что его отец находил неудобным. Система морали, которая гласила, что убийство человеческих существ не должно быть похоже на убийство коровы, овцы или курицы. Что это должно иметь вес и значение, а не быть первым вариантом. Но он никогда не думал об этом как о зле, до той ночи. Это… необходимое зло. Прошло столько лет, а он до сих пор не знал, о чем думал его клан. Они были возмущены тем, что на них обижались, но Итачи мог видеть достоинства в аргументах обеих сторон. В глазах клана Учиха они верно служили деревне и уже на несколько поколений отдалены от Учихи Мадары, но были вознаграждены недоверием, предубеждениями и нежеланием позволять им занимать влиятельные должности. Остальная часть деревни видела только воров с непомерными амбициями. Ситуация достигла критической точки, когда военная полиция стала бастионом власти для клана Учиха; внутри клана это подогрело их аппетиты к каге Учиха, но за пределами клана негодование выросло до такой степени, что появились слухи о заговоре Учиха ещё до того, как тот был создан. План состоял в том, чтобы заставить Сарутоби-саму отречься от престола и назначить преемника Учихи, что само по себе не являлось предательством. Многие, очень многие фракции требовали, чтобы пожилой Хокаге подготовился к тому дню, когда его больше не будет рядом, чтобы руководить ими, вместо того, чтобы, по всей видимости, довольствоваться тем, что осколки падают там, где им заблагорассудится. Это нежелание чётко изложить свои пожелания относительно следующего лидера деревни стало плодородной почвой, на которой амбиции клана Учиха пустили корни и выросли в кровавое дерево. Итачи все еще возмущал этот провал со стороны Третьего; он не сбрасывал со счетов роль своей семьи в их падении, но они не выбрали бы ничего большего, чем ворчать и усердно работать ради будущих поколений, если бы им не представился такой соблазн. При той политической ситуации, какой она была, все, что требовалось, — это кто-то с харизмой, положением в обществе и обидой, чтобы довести свое недовольство до такой степени, что его нельзя было игнорировать. Не каждый член клана с готовностью пошел на восстание: многие из них чувствовали, что попали в ловушку подозрительности жителей деревни, в ловушку своей преданности клану и упустили эту единственную возможность, которая могла больше не представиться в течение их жизни. Итак, план начался с искренней петиции, а когда она провалилась, он превратился в нечто, включающее подлог, убийство и козла отпущения. Что было очень близко к тому, что произошло, только перевернуто с ног на голову и без какой-либо подделки. У Конохагакуре не было ни возможностей, ни ресурсов, чтобы посадить в тюрьму так много пользователей Шарингана, так что когда дело дошло до принятия решения о наказании, это был в основном вопрос планирования того, как свести к минимуму потери не-учиха. Даже если бы он не обнаружил, что его верность лежит на его деревне, а не на его семье — если бы кровь завета не была сильнее воды утробы — была бы кровь. Некоторые из других кланов поддержали бы правление Учихи, особенно если бы они верили, что следуют воле Сарутоби-сама, но не все из них. И чем больше Учиха пытались бы подавить их, тем больше они убеждались бы в том, что их единственным выбором было решить проблему с помощью большего насилия, которое было бы отплачено тем же. Возможно, деревня не пережила бы такую гражданскую войну. Если бы это произошло, она почти наверняка больше не была бы одной из пяти великих деревень. Итачи понимал всё это умом, именно поэтому он согласился провести девять семейных истреблений, но от этого не стало легче, когда пришло время убить его мать. Это было всё равно что убить его собственное сердце. И то, что Саске вмешался в это, это было… Это никогда не входило в план, но в те короткие секунды он решил, что было бы лучше, если бы Саске никогда не задавался вопросом, почему его старший брат сделал такую вещь. Та же самая сеть гендзюцу, которая держала остальной мир в неведении о бойне внутри комплекса, также должна была отвратить Саске в сторону, если бы кто-то подсунул человека, которому было приказано перехватить его, прежде чем он преодолеет побеленные стены квартала Учиха. У него отсутствовало время на расследование этой неудачи, он подозревал, что это как-то связано с его «помощником» той ночью. Не с Данзо, а с другим. Данзо согласился пощадить Саске и был человеком своего слова, каким бы ужасным оно ни было; он был похож на Орочимару в том, что, хотя ни один из них не был хорошим человеком, они оба действовали в рамках своего собственного уникального этического кодекса. Данзо был готов игнорировать как общепринятую этику, так и законы, если считал, что это служит общему благу деревни, но в данном случае благо деревни явно соответствовало его слову, данному Итачи. Помимо этого понимания, корневая программа Данзо к тому времени находилась в третьей фазе, что означало, что он знал, как и когда сломать кого-то, чтобы сделать из него полезный инструмент. Он никогда бы не использовал ненависть: это было слишком сильно и непредсказуемо, когда его целью являлось создать шиноби, который вообще ничего не чувствовал. Что бы ни видел мир, когда смотрел на Учиху Итачи, что бы он ни заставил мир увидеть, когда они смотрели на Учиху Итачи, он не был тем шиноби. Увидеть эту сцену снова, разыграть её в таких ярких, ужасных деталях, что казалось… Сказать, что это было похоже на предательство, было бы глупой и иррациональной реакцией на то, что не было рассчитанным ударом по нему. Но он продолжал вспоминать нетерпеливый, самодовольный блеск в глазах Сакуры, когда она показала ему восстановленную память об этом событии. — Она была и моей матерью тоже, — пробормотал Итачи, позволяя своим глазам закрыться. В последний раз он позволил себе вспомнить звук голоса своей матери, а затем подавил это воспоминание. Чего Сакура не знала и не могла догадаться, так это того, что это было не только из-за Саске. Из-за человека, который называл себя Учиха Мадара, и из-за войны, которая охватила бы весь мир. «В последний раз, — подумал он про себя. — Одна последняя миссия. И тогда все может закончиться».

[Убей своих героев]

Её обнажённые руки были скользкими от пота, дыхание хрипло вырывалось из горла. С криком, в котором смешались гнев, разочарование и освобождение, Сакура сдалась своему изнеможению, позволив коленям подогнуться и удариться о неумолимую землю. Случайно попавший камень умудрился вонзиться ей в колено, отчего боль пронзила бедро и проникла глубоко в сустав, но она не сдвинулась с места. Сакура сердито посмотрела на бесстрастного Итачи, рассматривающего её своими проклятыми глазами. Она думала, что, вероятно, была единственным живым человеком, который видел образец Вечного Мангеке Итачи, и они были похожи на все остальное в нём, в равной степени ужасные и изысканные. При виде его ей захотелось бушевать, кричать и совершать неосторожные поступки, которые сломали бы её, сломали его, сломали мир, если бы только у неё были силы и чакра, чтобы сделать это. Пронесся ветерок, шелестя длинными волосами Итачи, и Сакура отпустила его, его фигура растворилась в чёрных перьях, которые были подхвачены ветром и исчезли где-то в далеком небе. Другим людям приходилось довольствоваться боксом с тенью и своим воображением, но Сакура обнаружила, что она не прочь использовать гендзюцу, чтобы попытаться снять часть этого раздражения, прежде чем она встретится с Какаши-семпаем и столкнётся с любыми неудобными вопросами. Ради миссии ей пришлось бы снова встретиться с Итачи, так что, если бы она вернулась к Какаши-семпаю с небольшим количеством конструктивного насилия на уме — а прямо сейчас она почти уверена, что не смогла бы скрыть своё желание встряхнуть Итачи, пока его мозг не начнёт снова обрабатывать реальность, — это только поставило бы ситуацию в неловкое положение позже. Хотя какая-то тёмная, ироничная часть её очень, очень хотела объяснить семпаю, что этот её новый парень помог ей раскрыть себя как садистку, а открывать в себе новые и интересные вещи — вот в чем суть подростковых отношений, не так ли, семпай? Это было бы даже отчасти правдой, потому что, в то время как Сакура была в основном реакционной в своей жестокости, она уверена, что ей действительно понравится вбивать немного здравого смысла — ладно, это ложь, она бы скорее согласилась на бессмысленность — в одного или, предпочтительнее, в обоих братьев. Одного за то, что был мудаком, который думал, что кто-то, делающий с ним что-то ужасное, оправдывает всё, что он сделал в отместку за это — и поскольку клан Учиха был виновен в государственной измене, которая всегда являлась преступлением, караемым смертной казнью, даже когда это не включало восстание целого клана, и девять уничтожений семей были совершены членом АНБУ, чьи действия поддержаны хокаге, так что на самом деле это ничем не отличалось от мести Саске за преступников, осужденных и наказанных правительством, и её не волновало, что Саске ничего этого не знал, — и ещё одного за то, что он способствовал и апологетировал своего младшего брата. В этот момент она, вероятно, больше зла на Итачи, чем на Саске: она долгое время думала о Саске как о безнадежном деле, но в Учихе Итачи было что-то чертовски трагичное. «Ты позволила манипулировать собой, — мрачно сказала себе Сакура. — Конечно, он будет демонстрировать поведение, которое заставит захотеть помочь ему, пожалеть его, почувствовать, что это позор, что он так решительно настроен умереть. Ты встречалась с ним всего дважды. Ты понятия не имеешь, какой он на самом деле. Он тоже владеет гендзюцу, и ты не должна забывать об этом!» Её пальцы прорыли борозды в рыхлом суглинке, когда она сжала руки в кулаки. Горький смех вырвался у неё при этой мысли. «Учиха Итачи — не твоя проблема, — твёрдо решила она. — Это миссия. А когда миссия закончится, уходи. Уже недостаточно просто не умирать. Я должна стать тем, кто может стоять лицом к лицу с ниндзя S-класса и рассчитывать на победу». Сакура, которая ожидала, что другие вмешаются и спасут положение, была давно и далеко и никогда не вернётся.

[Убей своих героев]

— Вы ужасно скучали по мне? — спросила Сакура, опускаясь на стул рядом с Какаши-семпаем. Её брови приподнялись, когда она заметила, что он не столько сидел за столом, сколько превращал уголок ресторана в свой собственный дом. Он даже закинул ноги на стул, держа в одной руке раскрытый роман, и заставлял еду исчезать в его особой манере поглощения пищи. — Безусловно, — протянул Хатаке, не отрываясь от своего романа. — Я считал секунды. — Я могла бы вам поверить, если бы вы сказали мне, что считаете страницы, — парировала Сакура, когда к их столику подбежала напуганная официантка. — Я говорила вам держаться подальше от мебели? — Извините, — извинилась она с застенчивой улыбкой, — мы всё ещё работаем над его обучением. Всё дело в последовательности. — И ты удивляешься, почему я не скучаю по тебе, — прокомментировал Какаши-семпай. — Ложь, — съязвила Сакура, чувствуя, что её мир сам по себе становится правильным. Когда официантка снова ушла, Харуно устроилась поудобнее, подложив сжатые в кулаки руки под подбородок и поставив локти на столешницу. — Что ж, после вы потащите меня на гору и покажете тренировочный план? Какаши-семпай усмехнулся, отмечая свою страницу, убирая свой роман и ставя ноги на пол. — Забавно, я помню, как брился этим утром. Если только я не отрастил бороду до пояса и несколько впечатляющих бровей с тех пор, как в последний раз смотрелся в зеркало, единственное, в чем ты преуспеешь, если мы присядем на корточки на горе, — это сражение со мной. В конце концов, семейный стиль Хатаке недостаточно безжалостен для тебя — это одна из причин, по которой я никогда не предлагал обучать тебя ему. — Эй, — парировала она. — Я не осуждаю. Я просто говорю, что когда ты практикуешь боевое искусство, которое фокусируется на том, чтобы закончить любое сражение как можно быстрее — а иногда и навсегда, — это не оставляет много места для дружеского спарринга. Сакура пожала плечами, не извиняясь за стиль, который вытеснил основные формы, преподаваемые в Академии. Когда она была под началом Айхара-тайчо, женщина отвела её в сторону и посоветовала ей не так сильно полагаться на своё умение обращаться с ножом, что эти навыки — всё, на что ей придётся опереться, если кому-то удастся её обезоружить. Стиль Академии был скорее системой кондиционирования, помимо того, что это был способ научить их действовать вместе. Это никогда не должно было стать самоцелью, просто ступенькой, поскольку каждый шиноби находил стиль, соответствующий их весу, росту, силе и индивидуальности. Большинство семей и маленьких кланов вступали в союз с кланами, у которых было своё собственное боевое искусство; в обмен на политическую, а иногда и денежную поддержку, большие кланы либо обучали, либо разрешали использовать свои собственные системы. В семье Харуно обычно хватало людей, чтобы произвести на свет новое поколение, не говоря уже о том, чтобы иметь что-то, что можно было бы предложить более крупному клану, поэтому Сакура по собственной инициативе нашла кого-то, кто был бы готов обучать её. — Итак, если не горное уединение, что именно мы будем делать? — О, немного этого, немного того. Я обещаю, тебе не будет скучно.

[Убей своих героев]

Какаши иногда забывал, каково это — быть Хатаке Какаши, джонином по своим собственным достоинствам, вместо того, чтобы быть «Шаринганом» Какаши или «Подражателем» Какаши, джонином, чья карьера омрачена глазом, который подарил ему Обито в последние моменты его жизни. Сначала он был высокомерен, потому что ему никогда не приходилось усердно работать, чтобы его навыки затмевали навыки его сверстников, затем самодоволен, потому что Шаринган резко нарушал баланс в бою, даже когда съедал его чакру. Тогда только ниндзя S-класса, такие как Забуза, представляли реальную угрозу, а их было немного. Где-то между подростковым возрастом и двадцатилетием он потерял весь свой драйв и самоотверженность. Лишь сейчас, наблюдая за Сакурой, свободной от худших паразитарных аспектов его пересаженного глаза, он заново открыл это для себя. Когда они впервые встретились, она была ученицей, от которой он ожидал, что она сама о себе позаботится, в том смысле, что он чувствовал, что она останется куноичи только до тех пор, пока ей потребуется подцепить шиноби и плавно перейти от полевой работы к домашней. Может, и к работе с бумагами, если бы у неё развилось больше амбиций, чем она демонстрировала в те первые недели. Затем пришла миссия в Волне и последовавшие за ней дни и годы. В настоящее время он всё ещё ожидал, что она позаботится о себе сама, но он больше не хотел, чтобы она чувствовала, что на него нельзя положиться. И это было очень странное чувство, которое он не знал, как выразить Сакуре, не сказав этого прямо, что… ну, он предполагал, что мог бы просто сделать это, но, учитывая все обстоятельства, он предпочёл бы этого не делать. Это включало бы открытое признание относительно странного состояния его эмоций — действительно, кто хотел бы, чтобы от него зависели больше? — и у Какаши не было отношений, которые включали бы в себя фактический разговор о чувствах каким-либо взаимным способом с тех пор, как умерла его мать. Он был ближе всего к тому, чтобы побить этот рекорд в их отношениях с семпаем и Сакурой, но обычно они были направлены на то, чтобы затронуть чувства Сакуры, а не его собственные. Размышляя о том, что он мог бы на самом деле сказать в этом чисто теоретическом разговоре, он не сводил глаз с Сакуры поверх своего романа. Он знал достаточно о скачках роста у детей, чтобы знать, что девочки обычно сокращаются по мере приближения к шестнадцати годам, не проходя через другой важный период роста. Тем не менее, Сакура продолжала набирать сантиметры по мере того, как проходили месяцы, пока не начала напоминать газель: длинные ноги и обманчивая хрупкость, поскольку её вес не совсем соответствовал её росту. Тогда она двигалась и доказывала, что она больше гепард, чем травоядное животное. Всё, чего ей не хватало в мышечной массе, она с лихвой компенсировала скоростью и своей увеличенной чакрой силой. Как если бы у неё был какой-то мысленный контрольный список, в котором она медленно устраняла любое преимущество, которое противник мог иметь. У неё уже было преимущество в силе перед среднестатистическим шиноби, и она удвоила свои усилия, чтобы улучшить свою скорость, пока время её реакции не стало чем-то сверхъестественным. Он наполовину подозревал, что её внезапное отсутствие трудностей с досягаемостью было решено с помощью чакры; он абсолютно уверен в этом в случае её рефлексов и определённых улучшений в её выносливости. Раз или два он поймал её с её чакрой там, где ей не место в его собственном теле, когда она проявляла инициативу по исцелению того, что зажило бы само по себе. — Помни, согласие сексуально, — протянул он, когда понял, что она не просто лечит боли и растяжения. Что-то сложное и тёмное промелькнуло на её лице, прежде чем она подавила это выражение. — Женщины должны быть информированы и проявлять желание, — последовал её ответ, — в то время как мужчины лучше всего связаны и неуверенны. Прими мои двойные стандарты. В настоящее время она занимала пустое пространство между их кроватями, скрестив ноги, руки свободно лежали на коленях, глаза были закрыты, но выражение её лица было серьёзным и сосредоточенным. Хотя её медитация ни в малейшей степени не выглядела мирной, что бы она ни делала, это, несомненно, было эффективно. Её запасы чакры всегда были невелики до такой степени, что, если бы у неё не было такого исключительного таланта контролировать и манипулировать своим менее чем достаточным запасом, она бы провела всю свою карьеру в качестве чунина. В настоящее время она была намного ближе к среднему джонину. Учитывая, что они были в этом маленьком путешествии меньше четырёх месяцев, это было… Ну, поскольку он любил Сакуру, это было удивительно, и ему действительно следовало подумать о том, чтобы хвалить её в будущем. Но если бы они были незнакомцами, это было бы убедительно на стороне тревожности. Однако единственное, что его настораживало, — это то, как мало она делала чего-либо ещё в последние месяцы. Она меньше поддразнивала, больше хмурилась и проводила часы в медитации, когда не читала, не проводила исследования или не занималась спортом. За всё это время он не видел, чтобы она брала в руки роман, хотя «Цунами для Цундере-куна» выпустила новый том, который был доступен специальным изданием в ознаменование выхода как адаптации манги, так и серии статуэток. Благодаря умелому использованию теневых клонов и техник трансформации ему удалось приобрести полный набор для подарка на день рождения. По крайней мере, её новое туннельное зрение облегчило выбор подарка. Так как комната была достаточно узкой, он смог протянуть ногу и толкнуть ею её в плечо, что побудило её бросить на него прищуренный взгляд. — Вы прерываете хирургов, когда они находятся в середине деликатной операции? — Обычно нет, но, по-видимому, сейчас я устраиваю интервенции. Пожалуйста, сделай что-нибудь, что напрямую не связано с твоим новым и непреодолимым стремлением стать следующим Богом шиноби. Сакура закатила глаза. — Я не стремлюсь к этому. Я просто… устала от того, что почти умираю, — сказала она сквозь стиснутые зубы, её руки на коленях сжались в кулаки. — Это не совсем то, на исправление чего я могу потратить время. Не похоже, что для всего этого есть какое-то опубликованное расписание: о, смотрите, я не встречу другого ниндзя S-класса в течение восьми месяцев, так что я могу взять неделю отпуска, без проблем. — То есть ты собираешься продолжать в том же духе до каких пор? Горькая улыбка тронула уголки её губ. — Возможно, у меня и есть какой-то природный талант, но это не значит, что мне не нужно усердно трудиться, чтобы стоять на том же уровне, что и вы. У меня просто нет такой чакры: я не из правильной семьи, не из правильной родословной, — но что у меня есть, так это способность развивать её. Но это требует времени. А время — это самый короткий ресурс для человеческих существ. Я не могу позволить себе тратить его впустую. Я не слабачка. Я знаю это. Но я боюсь. И я устала бояться. Так что я не собираюсь останавливаться. — Ты — часть команды, — это было достаточно близко к тому, чтобы сказать ей, что у неё есть кто-то, кому она может доверить свою спину, не так ли? Ему следовало знать лучше. — Команды настолько сильны, насколько сильны их отдельные части. Если ты недостаточно силён, чтобы выстоять на поле боя в одиночку, ты умрёшь на нём, — что-то тёмное промелькнуло в её глазах, и она добавила: — Иногда даже этого будет недостаточно. Очевидно, закончив оправдываться за свои действия, глаза Сакуры снова закрылись. Это действие только подчеркивало её синяки от недосыпа; её щеки казались изможденными, потому что она не унаследовала аппетит подростка наряду с их способностью расти как сорняки, и это только усугубляло ситуацию. Переложив свой роман на тумбочку, втиснутую между кроватями, Какаши откинул одеяло и пошёл выключить верхний свет. В их комнате, помимо того, что она была размером примерно со шкаф, было всего одно окно, но лунного света, проникающего сквозь жалюзи, хватало на то, чтобы не споткнуться о Сакуру, если бы это была его цель. Но это было не так. Сакура издала странный звук, когда он подхватил её и бросил на свою кровать, скользнув на край матраса рядом с ней и положив одну руку ей на плечо, чтобы она не пыталась встать. — Семпай? — резко спросила она. — Я отдаю тебе свой первый раз, так что перестань дергаться. — Что ты делаешь в первый раз? — Обнимаюсь. На самом деле, сплю с женщиной, — сухо произнёс он. — Думай об этом как о продолжительном горизонтальном объятии, только с меньшими усилиями с моей стороны и при выключенном свете. Сакура напряглась, а затем откинулась на матрас. — Мне не нужны объятия, — вздохнула она. — Мне нужно тренироваться. Пожалуйста. Семпай, я знаю… — Что тебе нужно, так это не только объятия, но мы начнём с этого. Какаши плюхнулся на матрас, при этом схватив покрывала и водрузив их на место, поскольку в этом захудалом отеле было некачественное отопление, а также крошечные комнаты. Но было безупречно чисто, чего нельзя сказать о номерах, в которых останавливалась их цель. Как он и сказал Сакуре, хотя у них было много времени для учёбы и практики без отвлекающих факторов, предлагаемых деревней, они не отступали куда-то и не тренировались в изоляции. Они охотились за головами, что для него было шансом применить набор навыков, который когда-то являлся его специальностью, до того, как Шаринган всё изменил. Для Сакуры это была возможность получить боевой опыт в полуконтролируемой среде: они могли выбирать свои цели, свой момент и своё поле боя, чего нельзя ожидать от любой миссии. Или, скорее, он мог выбрать их момент — стиль Сакуры настолько тяготел к засадам и партизанской тактике, что если бы он всё время позволял ей поступать по-своему, реальный бой был бы крайне ограничен. Что противоречило цели тренировки, но он не мог спорить, что её методы сделали её очень эффективным шиноби. Хотя он был достаточно самосознателен, чтобы понимать, что у него не так много места для критики, когда дело доходило до методов преодоления трудностей, он боялся, что это — это самоотверженное, постоянное усилие стать шиноби настолько эффективным, что никто никогда больше не сможет причинить ей боль, — не оставит ей права быть личностью. Может, это была вина Годзен в том, что она выросла такой. Может, никто не был в этом виноват. Но, может, только может, это его вина потому что почти каждый раз, как она чуть не погибала, это было на миссии, которую он вёл или приказывал ей выполнить. Сами по себе приказы не были плохими. Большинство из них были комбинацией невезения и неизбежности, но обстоятельства не меняли того факта, что он задавал тон её опыту в этой области. Даже её самая первая миссия за пределами деревни была посвящена боли и страху, с которыми она столкнулась в одиночку. Погружённый в свои мысли, он потерял инициативу и пропустил момент, когда Сакура решила, что, возможно, это не такая ужасная идея, но он, конечно, не пропустил момент, когда её холодная рука скользнула ему за шею. — У тебя замерзли руки и ноги, — заметил Какаши с едва сдерживаемым звуком удивления, даже когда её другая рука скользнула между его рукой и боком и притянула его ближе, её лоб больно ударился о его ключицы. — С меньшим насилием, пожалуйста. Семпай старый и хрупкий. Сакура усмехнулась ему в грудь, но не ослабила хватку. Что затрудняло ответные объятия, но он справился. — Мне жаль, — пробормотала Сакура. — За что? За насилие в постели? Что ж, я знал об этом до того, как пригласил тебя, так что это моя вина. — Не за это. За всё остальное. Заставляю вас волноваться. Срываюсь на вас за беспокойство. Хотя я не жалею о тренировках. И мои дополнительные тренировки должны заставить тебя меньше беспокоиться, а не наоборот, — многозначительно сказала она. Какаши задумчиво промурлыкал: — Когда я был в твоём возрасте и на твоём месте, я бы тоже не оценил чье-либо вмешательство. К счастью, у меня не было никого, кто слишком сильно заботился о моей дальнейшей безопасности и благополучии. С другой стороны, ты находишься в неудачном положении, имея партнера, который обнаружил, что старые собаки действительно могут научиться новым трюкам при правильной мотивации. Я не собираюсь просто наблюдать, как ты делаешь свою жизнь настолько похожей на выживание, что она тебе даже не нравится. Ты должна… — слова застряли у него в горле, и он понял, что сейчас начнётся разговор, который, как он думал, никогда не состоится всего несколько минут назад. Подобно гражданскому лицу, готовящемуся к надвигающемуся удару, он закрыл глаза и наконец сказал: — Ты должна больше полагаться на меня. — Семпай… Какаши снова открыл глаза, но, хотя лунного света было достаточно, чтобы он не споткнулся о Сакуру, его собственное тело отбрасывало тени и не давало возможности прочитать выражение её лица. Но тон её голоса говорил о том, что, как бы ей ни хотелось верить, она не могла заставить себя вложиться во что-то, что, как она узнала, закончится разочарованием. — Я не даю обещаний, которые не смогу сдержать. Поэтому я не говорю, что ты никогда не окажешься одна на поле боя или что в будущем не будет миссий, которые мы будем выполнять по отдельности. Но тебе не нужно тренироваться или сражаться так, как будто ты всегда будешь одна. Это не очень хороший способ жить, — мягко сказал он. — …может быть, эта логика работает лучше, когда я не чувствую, что надвигается шторм, и единственный способ пережить это — быть крепостью, которая не содрогается перед лицом ветра, дождя и молнии. Я не могу просто… закрыть глаза и надеяться, что это пройдёт мимо меня или подождёт, пока я не буду готова. Я не родилась под счастливым небом. Если дела могут пойти плохо, они так и пойдут. Какаши вздохнул и крепче прижал Сакуру к себе, зная, что она не ошибается, но также считая, что жаль, что она так хорошо осознала хрупкость своей жизни. Сначала у него была непоколебимая уверенность, которая защищала его от реальности войны; впоследствии апатия стала мощным наркотиком, который делал всё и вся терпимым. Сакура когда-то обладала высокомерием, которое делало её совершенно нечувствительной к рискам, связанным с образом жизни шиноби, но это было подавлено. Тщательно. И поскольку у Сакуры выработалась привычка держать всё при себе и справляться со всем самостоятельно, он не заметил, что кто-то вроде Годзен сформировал из неё человека, который видел покой лишь как временное состояние или поверхностную иллюзию. Это было прекрасно — усердно работать; это было нехорошо — работать так усердно, что она уничтожила себя ещё до того, как ей исполнилось двадцать. Это довольно часто случалось в АНБУ и среди ирьенинов, которые, как правило, были наиболее целеустремлёнными личностями и теми, кто подвергался наиболее стрессовым ситуациям. Было ли это хроническим истощением, приводящим к критической ошибке в суждениях, или чрезвычайно высоким уровнем самоубийств, на пути долгой карьеры стоял не только враги-ниндзя. Мировоззрение Сакуры нельзя было изменить всего несколькими словами. Потребовалось бы время, терпение и последовательное претворение всех его благих намерений в жизнь, прежде чем она смогла бы начать верить, что рядом может находиться кто-то, кто подхватит её, когда она оступится. Но это прекрасно. Какаши долгое-долгое время не позволял себе привязываться к людям, но будь то собаки, романы или его партнер, как только он находил что-то, что ему нравилось, он не отпускал это так легко. Тяжёлое молчание повисло между ними, пока Какаши не нарушил его. — Есть кое-что, что я хотел тебе показать. Новая техника. — Честно говоря, с тех пор, как ваша чакра начала восстанавливаться, я больше не удивляюсь размаху, разнообразию или явной нелепости вашего ниндзюцу. — Айя, это не очень мило. Ты всегда должна наблюдать за своим семпаем с широко раскрытыми от удивления глазами. Ты что, романов не читаешь? Что, если я захочу научить тебя новой технике? — … — Презрение пользователя гендзюцу. И вот я подумал, раз уж ты так усердно работала над улучшением своей чакры, я бы мог научить тебя Хирайшин но Дзюцу. — Ну, это звучит впечатляюще, — с сомнением добавила Сакура. — Название точно давал мужчина. — Ну, был слух о Сенджу Тобираме, — согласился Какаши. — И это впечатляющая техника. Однако она чрезвычайно расходует чакру, вот почему я не показывал её раньше. Я полагаю, что должен тебе, по крайней мере, одну технику из моего периода, когда я был не таким уж сенсеем. Но на самом деле это не то, что я хотел тебе показать. На этот раз ему не нужен был свет, чтобы понять, что она смотрит на него с подозрением. Сакура ослабила хватку, чтобы он меньше чувствовал, что она пытается удержаться, чтобы не упасть в темноту. Она приподнялась, пока они не оказались на одной подушке, и атмосфера медленно разрядилась, пока он почти не смог забыть тон их предыдущего разговора. Теперь он задавался вопросом, было ли это намеренно и как долго Сакура обманывала его подобной тактикой, чтобы удержать его от слишком пристального наблюдения. Как долго его привычка к невмешательству позволяла ему обходиться без этого. — Я не знаю, семпай. После того, как Тобирама-сама пообещал мне технику, я не знаю, как вы планируете произвести на меня большее впечатление. Если вы всегда начинаете с кульминации, неудивительно, что вы не можете заставить женщин провести с вами всю ночь. Сакура взвизгнула, когда Какаши в отместку ткнул её в ребра. — Тогда тебе придется взять на себя ответственность за меня, — серьёзно произнёс он, садясь и перемещаясь так, чтобы свет падал на него таким образом, чтобы он знал, что она ясно видит его действия. Очень медленно, очень обдуманно он поднёс руку к лицу и зацепил двумя пальцами за маску, затем потянул её вниз. Раньше он надевал гораздо меньше одежды перед Сакурой, но это явно было похоже на то, что он был ближе всего к тому, чтобы быть обнажённым. Это заставляло его чувствовать себя ужасно неловко, но если он ожидал, что она признает свою уязвимость и неуверенность в себе — снимет свою маску, — тогда он был готов снять свою собственную. Возможно, у него есть возраст и опыт, но, в конце концов, это равноправное партнерство. Какаши больше не носил наедине защитную маску на лбу, чтобы скрыть свой глаз, теперь, когда он мог деактивировать его. Однако сейчас он заставил глаз перейти в состояние Шарингана. — Первая стадия Шарингана стабильна — она проявляется почти одинаково у всех, кто её развивает. Его способности хорошо известны даже за пределами Конохи. Однако Мангеке — это в основном слухи даже внутри деревни. Все знают, что он существует, благодаря Учихе Мадаре, но нет никаких записей о том, что он делает. Он почувствовал лёгкое жжение при переходе из первого состояния в Мангеке, а затем переместился так, что почти навис над Сакурой, всем своим весом опираясь на один локоть. Он был близко — очень близко, и её глаза широко раскрылись, были настороженными, и их легко было разглядеть с помощью Шарингана — и сказал ей тихим, трезвым голосом: — Я понял, что делает мой. С твоей техникой Канашибари, которая удерживает противников на месте, и моей способностью проделывать дыры в материи, не найдётся слишком крупной добычи для нас.