Kill Your Heroes

Навстречу солнцу

После диких домыслов её детства было почти разочаровывающе узнать, что под маской Какаши-семпай был всего лишь хорош собой. Не такой, как Итачи или Дзен — вид привлекательной, захватывающей дух красоты, которая неоспорима независимо от того, сопровождалась ли она изнуряющими недостатками личности, — а скорее более доступный вид привлекательности, который улучшался благодаря знакомству, нежности и одушевлению. Кожа, которая была скрыта под маской, была на несколько оттенков бледнее, чем та, что годами подвергалась воздействию солнца и ветра; в левой части его рта был крошечный шрам длиной не больше ногтя ее мизинца. Даже сейчас у него почти отсутствовала щетина, так что он, вероятно, был одним из тех мужчин, у которых плохо растут волосы на лице, поскольку она не могла представить, чтобы он утруждал себя бритьем дважды в день. Сакура меланхолично подумала, что ей жаль, что её не привлекал Какаши-семпай в таком плане. И затем, какие бы мысли она ни лелеяла о том, как он выглядел, они были отброшены тем, что он сказал. — Проделать дыры в материи? — резко спросила она, её рука автоматически легла на его глаз с Шаринганом, как будто она могла угадать, какие техники возможны, так же легко, как могла проследить за чакрой в каналах, которые заставляли его функционировать. Какая-то маленькая часть её мозга всегда спрашивала, может ли она воссоздать этот маршрут в чей-то другой голове, в чьих-то глазах, и получить что-то настолько близкое к Шарингану, что не имело бы значения, из какой родословной происходил носитель. — Мм-хм, — утвердительно промычал Хатаке. Когда она хотела открыть рот и начать допрос о том, как кто-то обнаружил, что такая техника вообще возможна, Какаши-сенсей откинулся на матрас, прикусив большой палец и вызвав настоящую волну пушистой компании, которая немедленно принялась топтать её ребра. — Разве ты не мог вызвать их на пол? — захрипела Сакура. — И что же это было бы за развлечение? — спросил он с притворной невинностью, умело пресекая попытки собак его облизать. Ему пришлось повысить голос, чтобы быть услышанным сквозь какофонию нинкенов, которым не терпелось высказать своё мнение о вечеринке с обнимашками, которая, по-видимому, стояла в одном ряду с утренними прогулками и дополнительными угощениями. В отместку Сакура вызвала Судая, который держал голову высоко и напряжённо, осматривая клубящуюся массу тел дальше по кровати. — Кретины, — надменно фыркнул он и быстро покинул её, легко перепрыгнув через щель между кроватями, чтобы заявить права на пустующую постель как на свою собственную.

[Убей своих героев]

Месяцы складывались в год и больше, а они так и не вернулись в деревню. Ведьма и Гончая не стали именами нарицательными, ни при каком напряжении воображения — и без неизбежной дурной славы военного времени Сакура действительно считала их лучшими шиноби за то, что они избегали внимания масс, — но они, безусловно, были хорошо известны в отделе миссии, если судить по регулярности, с которой они находили послания, ожидавшие их в отделах префектур. Они получали новости из самой деревни гораздо менее часто, чем задания из неё. Однако, что бы ни делал Наруто, он не устраивал такого скандала, чтобы люди за пределами селения говорили об этом, хотя она знала, что он стал чунином. Эта новость пришла от Ино, которая приложила немало усилий, чтобы их пути пересекались каждые несколько месяцев. Однако, поскольку он больше не являлся сокомандником Сакуры, интерес Ино был лишь номинальным. Частично привычка, а частично тренировка заставляли её следить за ним. Время в значительной степени стëрло чувство вины, которое Сакура испытывала в связи с этими почти полностью распавшимися отношениями. Без пребывания в одной команде разумно ожидать, что два человека с такими разными характерами могут отдалиться друг от друга. Единственная причина, по которой она чувствовала себя виноватой в первую очередь, заключалась в том, что Академия возлагала такие необоснованные ожидания на генинов: звучало так, как будто это было что-то, что станет их второй семьей, узами, которые будут длиться вечно. Что, оглядываясь назад, было несколько нелепо, потому что очень немногие генины, независимо от того, насколько интенсивно их клановое обучение или их успеваемость в Академии, заканчивали со специализацией, которая сразу же была полезна деревне. И по мере того, как они приобретали эти специализации, команды распускались и реформировались в соответствии с текущими потребностями селения. Её команда генинов была обречена в самом начале: даже без предательства Саске их дикий дисбаланс привёл бы их к распаду скорее раньше, чем позже. В редких случаях, когда она пыталась понять, почему они решили, что именно эта команда, поставленная под сомнительное руководство Какаши-семпая, была хорошей идеей, она могла только заключить, что это был последний сентиментальный жест, последняя слабость Сарутоби Хирузена на закате его жизни. В отличие от её почти полного незнания продвижения Наруто, она точно знала, как продвигается Ино в своей карьере и что она чувствует по этому поводу. Сакура слушала, как она описывала, как она ценит уверенность в том, что точно знает, как должна функционировать её команда, и имеет всю поддержку и подготовку, необходимые ей для этой роли, но также иногда испытывает чувство абсолютной подавленности из-за того, что с рождения была привязана к одному пути. Однако в целом, когда всё было сказано и сделано, Ино ощутила, что её удовлетворение заключается в том, чтобы превзойти возложенные на неё ожидания, а не бунтовать против них. В конце концов, её отец спорно решил, что его дочь заслуживает того, чтобы быть наследницей их клана, независимо от её пола. Как она могла не соответствовать этому? На личном фронте Ино всё ещё была с парнем из Цукигавы, с которым Сакура её застукала, но в последний раз, когда они встречались, Ино призналась, что намеревалась порвать с ним, как вернётся в деревню. Каору не сделал ничего плохого, Ино быстро объяснила — на самом деле, так быстро, что Сакуре не потребовалось обращать внимание на её тон, чтобы понять, что она сомневается в своём решении. Проблема заключалась в том, что Ино была уверена, что Каору серьёзно относится к ней, а Яманака не была уверена, что готова к таким серьёзным отношениям, которые закончились бы браком. В Каору не было ничего, что ей особенно не нравилось, кроме того факта, что он был первым парнем, с которым она встречалась, и она не хотела, чтобы он был единственным. Она спросила Сакуру, делает ли это её ужасной, и Сакура не смогла дать ей хороший ответ. Её собственная история свиданий не подготовила её к тому, чтобы выносить какие-либо подобные суждения. Это несправедливо по отношению к Каору, но она также могла понять беспокойство Ино: в конце концов, им всего семнадцать, и хотя всегда есть шанс, что следующая миссия может стать их концом, также есть шанс, что они станут такими же, как Годзен-сан, и будут жить долго-долго с тем выбором, который они сделали. У Сакуры были свои дилеммы в личной жизни, но ни одна из них не была столь насущной, как решение Ино — хотя их последний разговор состоялся несколько недель назад, так что теоретически это не столько насущно, сколько уже осуществлено. Помимо её настоящего «тайного парня», которого она удостоила ещё двумя поверхностными визитами за прошедшее время, прежде чем объявить, что исцеление завершено и её роль в этом фарсе почти закончена, она «изменила» Итачи с Дзеном. Если бы у неё действительно был тайный парень, она наверняка встречалась бы с ним чаще, чем с Итачи, и ей приходилось куда-то ходить, когда она создавала своё прикрытие. Их первое свидание произошло случайно. Условия их союза с его деревней позволяли им преследовать преступников из Конохи через границы страны, в которой находилась Такигакуре, но когда они обнаружили свою цель, он был связан с мошенником ниндзя Таки. Они оба были чунинами среднего уровня, поэтому они расстались. Какаши, чтобы доставить отчёт в ближайший отдел префектуры в их стране, а она, чтобы передать другое Таки. Она искала Фу, пока находилась там, но Фу не оказалось в деревне. В отличие от Ино, у неё не было противоречий с Дзен. Он не был её вечным парнем, но он был красивым, волнующим и готовым подчиняться главному правилу свиданий — он уважал «нет», даже если ей не приходилось говорить это. Сакура ещё не занималась с ним сексом и, вероятно, не будет. Это была не просто ужасная мысль: что, если она нашла своего вечного парня, и он был идеален в остальном, но плох в постели? Это было также потому, что, какой бы ни была её позиция в отношении добрачного секса — и несмотря на тот факт, что некоторые подобные действия проводились по приказу деревни, куноичи часто оценивали как нечто низкое и постыдное и совсем не похожее на триумфальное соблазнение метки, которое мог бы предпринять шиноби — она, по крайней мере, хотела вступить в такие отношения, веря, что они будут длиться вечно, каким бы ни был фактический результат. Сакуре тоже семнадцать. Хотя она на поле боя с одиннадцати лет, это не сделало её невосприимчивой к неуверенности. Мысль о том, чтобы хладнокровно прислонить открытый аппендикс к Конгарагару рядом с подушкой, вызвала у неё приступы смущения. Секс уже был актом доверия, очень лёгким для одних шиноби и очень трудным для других — привнести в эти отношения что-то не совсем общепринятое, казалось, поднимало барьер невероятно высоко, и всё же Сакура не была готова притворяться, что её интересы иные. Она читала некоторые из наиболее популярных романов, в которых сексуальные сцены содержали такой элемент, как возможность поставить своё собственное имя. Всем женщинам нравились напористые, агрессивные мужчины, их диалог по умолчанию был «Жёстче!», потому что томный или нежный секс не был чем-то таким с партнёрами, которых они редко знали до начала романа, и они никогда не сталкивались с сексуальным актом, предложенным их партнёром, который им не нравился. И всё же она до сих пор не была убеждена, что неправа, имея своё мнение. Но как кто-то набрался смелости заявить, что она никогда, ни за что не будет заниматься оральным сексом и что она предпочла бы быть сверху и контролировать ситуацию? И что если бы её партнер захотел сделать из этого проблему, ему пришлось бы попытаться решить её словами, а не запугивать её физически, как мужчины в фильмах и манге, поскольку очень, очень маловероятно, что он победит, когда дело дойдет до грубой силы. Однако все эти вещи занимали крайне низкое место в её списке приоритетов не только потому, что она была гораздо больше заинтересована в обеспечении этой теоретической долгой жизни, чем в потакании гормональным импульсам, но и потому, что, если бы ситуация дошла до того, что ей пришлось бы снимать одежду в определённые периоды в течение последних несколько месяцев, вероятно, завязался бы неловкий разговор. «Хотя, если бы кто-нибудь зашёл в данный момент, это тоже было бы неловко», — криво подумала Сакура, улыбаясь в свои руки, где они были удобно скрещены перед её подбородком. Сай сидел верхом на её бедрах, используя её спину как холст, а её волосы были тщательно заплетены в косу и заколоты так, чтобы они не мешались. Она была так же обнажена, как в день своего рождения, за исключением пары коротких трусиков, которые смущали её только в первые два раза, когда они делали это. Ну, при условии, что он работал над её спиной, а не спереди. Это всё равно было неловко. Потребовалось столько времени, чтобы понять, что когда Сай смотрел на неё, он не видел объекта сексуального желания — он видел только холст в форме человека. Отчасти это, вероятно, обусловлено тем фактом, что он нашёл её просьбу более интересной, чем её тело, что бы она ни чувствовала по этому поводу; другая заключалась в том, что он приучен сублимировать человеческие импульсы в «полезные» действия. Времени, прошедшего с момента их встречи, не хватило для того, чтобы он преодолел то, что должно было быть тщательной и всеобъемлющей системой эмоционального программирования, но за эти последние несколько месяцев постоянных встреч она стала свидетельницей медленного раскрытия Сая как личности, а не как шиноби. Сакура не настолько эгоцентрична, чтобы приписывать причину себе. В лучшем случае она только помогала укрепить мысль о том, что изменение — это нечто желательное и стоит усилий. Всё остальное сделал Сай. Сай не любил сырую рыбу, наслаждался жареной пищей и экспериментировал с пейзажной живописью в стиле импрессионизма, пытаясь выявить реакции на окружающий мир, которые напрямую не были связаны с его пригодностью в качестве боевой обстановки. Однако даже в те времена она никогда не видела Сая таким, какой он есть, больше, чем когда они сотрудничали над системой герметизации, которая иногда превращала её тело в фантастическое сочетание рисунка, выполненного чернилами, и интеллектуальных упражнений. Именно Сай оценил, что применение массива, который она хотела использовать в качестве завершённой работы, в лучшем случае убьёт её мгновенно, а в худшем — полностью покалечит её чакроканалы. Вместо этого, они наносили его слоями — и Сакура, наконец, обнаружила, как Сасори наносил свои чернила на внутреннюю часть человеческой плоти. При условии, что сами чернила были пропитаны чакрой, — и было очень хорошо, что она выполняла так много миссий с семпаем, потому что чернила были ужасно дорогими — она могла ввести их под кожу, сделав невидимыми невооруженным глазом и постоянной и необратимой частью набора. Попытка отделить слои обратно была чрезвычайно болезненной: она попробовала это только один раз из любопытства. Однако, пока он находился на её коже, она могла проверить, как он взаимодействует с остальной частью массива, и попросить Сая исправить его, если он был нестабильным или ненадежным — в конце концов, нельзя быть слишком осторожным, когда фильтруешь сырую природную чакру в свою собственную систему. В настоящее время они находились на самой приятной стадии процесса. Несмотря на взаимное отсутствие притяжения, было что-то невероятно приятное и чувственное в ощущении его кисти, скользящей по её коже, особенно потому, что чакра в чернилах реагировала на чакру, которую она очень осторожно и равномерно излучала из своей кожи в тех участках, над которыми работал Сай, что соединяло чакру в чернилах с её внутренней системой. Это было скорее утомительно, чем сложно, по крайней мере для Сакуры, но она знала, что большинству шиноби было бы трудно, если бы им когда-нибудь пришло в голову это попробовать. Сай также использовал теневого клона для наложения своих собственных печатей и поэтому страдал от сниженных способностей, которые возникали из-за разделения сознания. Именно по этой причине, а не из-за недостатка чакры, ниндзя-медики, такие как Цунаде-сама, не использовали запрещенную технику в полевых условиях, и те немногие печально известные личности на протяжении всей истории, у которых была такая чакра, чтобы делать это, просто не клонировали себя в армию. «Кто-то должен был сказать Наруто об этом давным-давно», — криво усмехнулась про себя Сакура, вспомнив, как Какаши-семпай взял на себя смелость на самом деле объяснить, как и почему работает эта техника. Печати Сая не были копией её собственной: одна обязывала его молчать о массивах фуиндзюцу и журнале, из которого они были взяты — и именно он настаивал на этом, — в то время как другая была копией модифицированной печати «короля», которая на данный момент была неудачной. Сакура знала, что Девятой команде требовалось по крайней мере три человека, связанных дзюцу, просто для обеспечения стабильности, но этот разговор об этом пугал её ещё больше, чем разговор о сексе. Большинство людей нашли время заняться сексом и, по-видимому, поговорить об этом; Сакура предполагала, что гораздо меньше людей готовы участвовать в экспериментах по фуиндзюцу, даже оставляя в стороне тот факт, что источником упомянутых печатей была команда АНБУ с сомнительной заботой о личной безопасности. Она спросила Какаши-семпая, который только недоверчиво поднял брови и сухо ответил: — Я думаю, в наших отношениях уже достаточно агрессивных экспериментов. Сакура думала, что выбор времени был, по крайней мере, частью проблемы в этом вопросе. Она не смогла придумать правдоподобное оправдание тому, почему внезапно «обнаружила» решение неизбежной деградации Шарингана. Поэтому она выждала, и несколько не слишком приятных мужчин и женщин помогли ей выяснить, что можно сделать вместо того, чтобы показывать семпаю полную иллюзию, как она сделала с Итачи. Она чувствовала себя… грязной, когда эта идея впервые пришла ей в голову. Но эта мысль оказалась настолько коварной и ужасной, насколько Годзен-сан всегда обещала, что гендзюцу может быть, и настал день, когда её этические опасения перевесило тревожное осознание того, что какой бы внушающей благоговейный трепет ни была способность пробивать дыры в основе и материи мира, это также, вероятно, оставит Какаши-семпая слепым на протяжении пяти лет. И это неприемлемо. Иногда казалось, что все её принципы были начертаны на песке, и когда приливы и отливы в её жизни менялись, все они уносились в море. Это беспокоило её в прошлом и будет беспокоить в будущем. Но это касалось Какаши-семпая. Так что она подавила свои колебания. В мире нетрудно найти злых людей, если знать, где искать, и она стала ужасно хороша в поиске, пока Ведьма и Гончая охотились. Сакура знала, инстинктивно и интеллектуально, что тот факт, что они были ужасными людьми, не исправлял того, что она сделала. Иногда чувство вины грызло, и она жила в страхе, что однажды Какаши-семпай может обнаружить, что было сделано, чтобы сохранить его зрение, но большую часть времени Сакура ощущала порочное удовлетворение от осознания того, что зрение Какаши-семпая в безопасности — ведь она успешно исправила его глаза, поскольку добилась успеха в исцелении Итачи — и то, что он сам в большей безопасности из-за этого, стоило любого количества кошмаров. Она почувствовала, как Сай переместился на неё, его вес более прочно лег на её бедра, что вывело её из задумчивости. Сакура почувствовала, как его пальцы скользнули по нескольким частям узора, никогда не касаясь его полностью, но достаточно близко, чтобы тонкие волоски на её спине встали дыбом, а дрожь пробежала по позвоночнику и покрыла волосистую часть головы. В остальном Сакура не двигалась: фуиндзюцу требовало странного сочетания хирургической точности и художественного видения. У Сакуры было намного больше первого, чем второго, и поэтому она оставила дела за Саем. — Этот слой завершен, — объявил он. — Как ты себя чувствуешь? Теперь начались те части, которые ей не нравились. Тело потребляло небольшое количество природной чакры как часть своей основной функции, обрабатывая её подобно тому, как дерево может перерабатывать солнечный свет, но намеренное её поглощение может вызвать мутацию диких клеток, если сделано неправильно. И если это увечье заходило слишком далеко, это было не то, что можно было бы обратить вспять, просто подождав, пока организм это «переварит». Это точно не больно, но использовать фуиндзюцу для облегчения процесса? Это изменило всё, хотя, по общему признанию, боль была относительно кратковременной по сравнению с тем, что можно получить. По мнению Сакуры, после всех этих месяцев тщательного изучения, применения и экспериментов, использовать печати, вероятно, было ничуть не проще, чем входить в состояние медитации Мудрецов. Особенно, если бы они не строились на костях гениев. Разница заключалась в том, что знания Мудрецов тщательно копились, но фуиндзюцу, хотя и оставалось заброшенной дисциплиной, как и гендзюцу, было чем-то, что было бы доступно в виде строительный блоков любому шиноби соответствующего ранга. Конечный результат, если кому-то удавалось его достичь, не разрушая свои чакроканалы, был гораздо более стабильным и его было трудно прервать — по крайней мере, так она себе представляла. Поблизости было не так уж много Мудрецов, чтобы расспросить их об этом. Единственный, кого она знала, — Джирайя, да и то лишь смутно. Даже если бы у неё отсутствовала привычка скрываться, этого расстояния было бы более чем достаточно, чтобы удержать её от подначивания. Как бы то ни было, Сакура сосредоточилась на своём дыхании, сохраняя его медленным и ровным, когда она осторожно выкачивала чакру из окружения. Чакра текла по телу реками, которые впадали в озеро или море, или, если человеку везло или он был талантлив, в океан. Массив перекрывал это и действовал как шлюзы, дамбы и каналы, которые позволяли человеку воспользоваться наводнением, затопляющим мир, вместо того, чтобы утонуть в нем. Много минут спустя она решила, что удовлетворена результатом этого слоя — теперь от неё было меньше сознательного руководства и происходило больше «механической» обработки, поскольку массив помогал фильтровать и направлять естественную чакру в её собственные каналы. Хотя она не уверена, что сравнение с механизмом правильное, так как это было больше похоже на то, что она выращивала новый орган, метафизический, специализирующийся на фильтрации чакры точно так же, как печень фильтрует токсины. Поскольку массив всё ещё не завершён, если бы она просто вслепую втянула природную чакру в своё тело, она быстро переполняла бы или разрывала её каналы. Именно здесь тренировки медитаций были необходимым условием успеха, а не просто чем-то, что облегчало процесс. В центре своего моря чакры она визуализировала огромный водоворот, который втягивал её чакру в более плотную, всё более компактную конструкцию, похожую на палящее синее солнце или жемчужину, излучающую свет, или, возможно, ни на то, ни на другое. Водоворот своим движением делал море глубже и шире — медленно, потому что точно так же, как движение настоящей воды, смывающей землю на своём пути, очень редко было что-то мгновенное в пользе, получаемой от медитации, а если и было, то обычно сопровождалось опустошением — и привлекал в чакре от остальной части её тела, которая пополнялась естественным образом. Источник энергии, гораздо более неиссякаемый и эффективный, чем поступление чакры в организм с пищей. Сакура в конце концов позволила водовороту успокоиться, и реки чакры, текущие по её телу, возобновили неторопливое течение, поскольку она мысленно готовилась к следующей части. Когда они только начинали этот проект, они позволили пройти большему количеству времени между первым нанесением и моментом, когда она втянула чернила под кожу, но Сакура привыкла к этому, и у неё больше не было привычки оправдываться или откладывать что-то на потом. Она подавила очередную дрожь, когда Сай отошёл, быстро вернувшись, чтобы молча протянуть комок ткани, который удержал бы её от того, чтобы прикусить язык или сломать зубы во время этой неприятной маленькой интерлюдии. Это был один из тех неудачных случаев, когда она не могла рисковать, заглушая ощущения анестетиками, потому что, если бы она исказила схему на этом этапе, это свело бы на нет все те месяцы напряжённой работы. Ей казалось, что её клеймят. Кричащие нервы заставляли её сверхчувствительно воспринимать каждый штрих матрицы — если она закрывала глаза, как сделала сейчас, она почти видела, как они обведены красным. И это не чакра. Это могло быть безболезненным, и в журнале указывалось, что первые эксперименты проводились с кровью и чакрой (а иногда и с «добровольцами»), гораздо более щадящие с точки зрения отсутствия необратимого повреждения каналов, но «разрушались» без постоянного обслуживания, пока паттерны не исправлялись сами собой. На это могли уйти годы, а этого времени у неё не было. Чернила, с другой стороны, были стойкими за счёт проникновения чужеродных молекул через её кожу, что было похоже на традиционную татуировку, за исключением того, что татуировщик был хорошо подготовленным садистом с тысячами и тысячами игл, и они вонзались глубоко, глубоко, глубоко и обжигали. Сакура почти рыдала к тому времени, как выдернула материал изо рта, её дыхание вырывалось прерывистыми вздохами. Медитацию можно использовать как обезболивающие, но, хотя она была довольно хороша в манипулировании своей чакрой всё более сложными способами в относительной тишине и комфорте и даже в хаосе и замешательстве, она всё ещё работала над самодисциплиной, необходимой для игнорирования боли без угрозы смерти и адреналина битвы. Она обхватила голову руками, тупо уставившись в пол, и пообещала себе, что боль пройдёт, как и всегда. Однако в тот момент поверить в это было гораздо труднее. Теперь было безопасно лечить боль, но смещение — либо её чакры, либо туловища — заставило бы боль вспыхнуть до неуправляемого уровня. Сакура почувствовала, что присутствие Сая снова приблизилось, когда он опустился на колени рядом с ней, и она рискнула повернуть голову, чтобы затуманенно взглянуть на него. — Это ужасно, — прохрипела она. — Почему это всегда ужасно? — Потому что это неестественно? — беспечно предложил Сай, нанося первые успокаивающие, покалывающие штрихи на модифицированную иллюстрацию Чоджу Гига, в чернила которой были добавлены измельченные травы. — Лучше? — спросил он, когда это ощущение распространилось, гася огонь под её кожей. — Ками, да, — пробормотала Сакура, снова опуская голову на руки. Чтобы отвлечься, пока Сай успокаивал боль, она попыталась проследить за рисунком, который он рисовал у неё на спине. Штрихи были длинными и плавными, что затрудняло угадывание окончательной формы. Скрежет двери предупредил её о вторжении, и Сакура повернула голову, чтобы увидеть, как входит Какаши-семпай и как Мичи сидит у него на руке. — Я пытался сказать ей, что неуместно заходить сейчас, чтобы передать сообщения от своего тайного парня, когда ты голая с другим парнем, но она настаивала, что это срочно, — он оглядел сцену, и на его лице появилось веселье. — Странно. Это не похоже на фуиндзюцу и в то же время не похоже ни на одну из обычных вещей, которые, как известно, делают подростки за закрытыми дверьми и без одежды. Я видел якудзу с татуировками поменьше — это орёл? — Понятия не имею, что он делает, — призналась Сакура. — Всё, что я знаю, это то, что это фантастическое ощущение. — Он даст тебе около пятнадцати минут полёта, когда всё будет закончено, — сказал ей Сай, продолжая невозмутимо наносить мазки кистью. Какаши-семпай театрально вздохнул: — Наступил тот самый печальный день, когда я знаю, что могу доверять вам двоим наедине, даже если Сакура без одежды. — Простите, семпай. Я действительно, очень старалась, но Сай говорит, что любит меня за мой мозг, а не за моё тело. — Я сказал ей это только потому, что я боюсь её, Какаши-семпай, — произнёс Сай рассеянным монотонным тоном, от которого становилось понятно, что он, вероятно, уделял больше внимания своей картине, чем их разговору. — В конце концов, она такая сильная и порочная. Она могла причинить мне боль. — Я всё ещё могу причинить тебе боль, — напомнила Сакура. — Но ты этого не сделаешь. Теперь ты знаешь, что я полезен. Если ты сейчас причинишь мне боль, кто это закончит? — спросил он, закончив рисунок тушью, который высох, как только превратился в жизнеспособное дзюцу, и набросил простыню ей на спину, чтобы она могла обернуть её вокруг себя. Одно дело, когда Сай видел её более или менее голой, но было бы неловко, если бы она случайно обнажилась перед Какаши-семпаем. Не в том захватывающем, сексуально напряжённом смысле, скорее в духе «о-ками-мой-брат-только-что-зашел-ко-мне». Завязав простыню узлом, она вытянула руку, и Мичи прочно устроилась на ней. Сухая, шершавая кожа её когтей резко контрастировала с мягкостью меха. Сблизиться с её воронами было сложнее, чем с её котом, в немалой степени потому, что они связывали её с Итачи, но также и потому, что они просто не были приятными в том смысле, в каком могли бы быть нинкены или Судай. Практически любой ребенок мог бы рассказать о том, как развлечь кошку или доставить удовольствие собаке, но что делать с воронами? С Мичи ответом на это, как ни странно, были чай и беседа. Что гораздо более неприятно с компаньоном-вороном, чем с человеком. Ворона посмотрела на двух шиноби, прежде чем замахать на них крыльями: — Чего вы таращитесь? Идите, кыш! Только для девочек! — Это похоже на дискриминацию, — лениво парировал Какаши-семпай. Мичи многозначительно щёлкнула своим мощным клювом и ответила: — Я могу устроить так, что ты сможешь остаться. — С другой стороны, я думаю, что мы опоздали для того, чтобы сближаться, — предложил семпай Саю, который закатил глаза. — Я отказываюсь быть частью вашего кружка эротической литературы, — сухо сказал Сай. — Но если под временем сближения вы подразумеваете спарринг, для меня было бы честью учиться у вас, Какаши-семпай. Когда мальчики ушли, Мичи напугала Сакуру, ненадолго подпрыгнув обратно в воздух, прежде чем сесть ей на плечо и бочком подобраться поближе. Её скрипучий голос был достаточно громким, чтобы Сакура могла услышать. — Есть письмо, но суть его такова: птенцу не терпелось улететь, и он убил змею, удерживавшую его в гнезде. Он думает, что его когтей достаточно, чтобы схватить ласку, и ласка жаждет, чтобы он попробовал. — Хорошо, — мрачно произнесла Сакура, одна рука сжалась в кулак так сильно, что костяшки пальцев резко побелели на фоне румянца её кожи, её сердце бешено колотилось от смеси страха и предвкушения. — Я уйду, как только оденусь. Мне бы не хотелось заставлять их ждать.