Kill Your Heroes

Эософобия — страх наступления нового дня

Сакуре не потребовалось много времени, чтобы одеться, но она не торопилась распускать наспех заплетенную косу, которая удерживала её волосы длиной до талии под контролем, пока Сай работал. Она не строила козней и не планировала, просто откладывала проверку своего профессионализма на уровне мастера, которая внезапно замаячила перед её будущим. Это не должно было стать сюрпризом, потому что она больше года знала, что это произойдёт, и прошло уже достаточно времени, чтобы она подавила беспокойство. Не справилась с этим, как подобает куноичи, но игнорировала это до тех пор, пока этого больше нельзя было избежать, как заключённый, ожидающий казни. Сакура удалилась в маленькую ванную, чтобы воспользоваться зеркалом, и её руки были растопырены по обе стороны от отражающей поверхности. Лепестково-розовые волосы ниспадали ей на плечи, обрамляя лицо, которое больше не было округлым, как в детстве, но наконец оправилось от изможденности, вызванной её «резким ростом». Босиком она теперь была всего на дюйм ниже Какаши-семпая, что всё ещё иногда казалось странным. Это также делало её значительно выше среднего роста женщин, что служило хорошим предлогом не носить каблуки, когда маскировалась под гражданское лицо, но также делало её более заметной. Охват, однако, стоил того, чтобы пойти на компромисс. — Ты можешь это сделать. Ты сделаешь это, — прорычала она девушке в зеркале. — Тебе больше не двенадцать. Смирись с этим и будь взрослой. Если бы она думала, что сможет хлопнуть ладонью по стене для пущей убедительности, не разбив при этом гипсокартон, она бы тоже это сделала, но сейчас она довольствовалась тем, что насмехалась над собой, закручивая свои волосы в слегка более элегантное оформление, чем в её обычном стиле. «Ночь свидания с судьбой», — подумала она про себя, и её слова были пропитаны тёмным, горьким юмором. Закончив, она вышла из ванной и обнаружила Мичи, прихорашивающуюся на спинке стула. — Ты собираешься прочитать письмо? — прохрипела она. Однажды то, что Учиха Итачи писал любовные письма, позабавило её, как только она преодолела смущение из-за его предполагаемой персоны. Теперь было только раздражающе пробираться по абзацам, чтобы извлечь из них соответствующую информацию. Практика быстро научила её этому, и прошло всего несколько минут, прежде чем она запомнила всё полезное. Приблизив его в пародии на поцелуй, Сакура вместо этого выдохнула пламя, лизнувшее красноречивые слова и зажегшее письмо, которое сгорело быстро и жарко. Выпустив его, вместо того чтобы позволить ему обжечь её пальцы, она с удовлетворением наблюдала, как почерк Итачи был искажен и уничтожен, пламя погасло, превратившись в пылающие края, которые вскоре остыли — а вместе с ними и её небольшой приступ гнева. Мичи склонила голову набок, многозначительно переводя взгляд с Сакуры на скрученные и почерневшие остатки письма. — Ты же не собираешься заставлять кого-то другого убирать это, правда? — Нет, — вздохнула Сакура. Когда она закончила избавляться от пепла, Сакура разыскала Какаши-семпая, чтобы предупредить его, что она уходит. Они не ушли далеко: заночевали в маленьком городке, что позволяло довольно легко выйти из зоны досягаемости гражданских органов чувств. Из вежливости они выбрали для спарринга поле под паром, и Сакура плюхнулась на один из широких столбов ограды по обе стороны от ворот. Её глаза были прикованы к Хатаке, пока два шиноби обменивались ударами. Она была за гранью бесплодного желания довериться ему относительно этой миссии; теперь она предпочла бы, чтобы семпай никогда не узнал, что она сделала, чтобы помочь планам Учихи Итачи. Она знала, что он поймёт, потому что когда-то он был АНБУ, но даже с учётом новой открытости между ними, он только однажды рассказал о своём времени в организации. И это было только для того, чтобы предупредить её о Данзо, когда она спросила, не возражает ли он, если Сай немного попутешествует с ними. В данный момент они путешествовали не совсем инкогнито, что означало, что они не поставлялись, но и не демонстрировали в открытую, что они шиноби. Поэтому семпай был без своего бронежилета. Если её новый рост иногда казался странным, то видеть Какаши-семпая при дневном свете без его бронированного панциря всегда странно. Это было неотъемлемой частью его силуэта, так долго, что, когда он надевал что-то, обнажающее стройные линии его торса, ей требовалось лишних полсекунды, чтобы выделить его из толпы. И прямо сейчас, это была не просто одежда, которая делала его непохожим на Какаши, который так глубоко запечатлелся в её памяти. Недавно он проиграл пари с ней и нинкенами, и разгорелся быстрый, но яростный спор о том, собираются ли они отвести его к парикмахеру или стилисту, чтобы что-то сделать с его волосами. В жизни Сакуры было не так много места для тщеславия, которое отнимало много её времени до того, как ей показали, что значит быть шиноби, но она всё ещё содержала свои ногти в чистоте и порядке, регулярно подстригала волосы и ухаживала за ними. Она оставила за собой право осуждать волосы Какаши-семпая, особенно когда он почти фанатичен в отношении ухода за нинкенами, а его философия в отношении собственных волос заключалась в том, чтобы грубо подстригать их — самостоятельно, кухонными ножницами, что во многом объясняло асимметрию, — всякий раз, как они отрастали достаточно длинными, чтобы появлялась необходимость их регулярно расчёсывать. И это было действительно жаль, потому что у него были такие густые, фантастически мягкие локоны, похожие на тяжёлый подшёрсток горной собаки. В конце концов, они отвели его к стилисту, выбранному Паккуном, который сократил большую часть длины и подстриг их таким образом, чтобы они больше не сопротивлялись гравитации (что в основном заключалось в том, что он ложился спать с мокрыми волосами). Его челка была оставлена достаточно длинной, чтобы закрывать глаз, хотя это было скорее привычкой, чем необходимостью, поскольку оба его глаза были настолько похожи по цвету, что трудно угадать, какой из них какой, если бы не шрам, рассекающий бровь пополам. Это позволило ему выглядеть гораздо менее эксцентричным, что было обманчиво — возможно, он больше не был девственником в отношении объятий, но семпай всегда будет человеком, который живёт в своём собственном темпе. И его темп был странным. Пока она думала об этом, Какаши-семпай взглянул на неё, что Сай воспринял как приглашение нанести удар. «Он должен был предугадать это», — печально подумала Сакура, даже когда семпай уклонился от удара, поймав предплечье Сая и используя его импульс против него же. Обычно потеря глаза означала конец карьеры для шиноби, так же как и потеря конечности. Только кто-то вроде Хатаке, который мог компенсировать внезапную нехватку восприятия глубины невероятными навыками восприятия чакры, смог оставаться в поле, не прибегая к Шарингану на каждом шагу. Пока Сай поднимался обратно, Какаши-семпай неторопливо подошёл к Сакуре, которая спрыгнула со своего насеста. — Ты снова делаешь это выражение «Я-ухожу-от-тебя-к-другому-мужчине», — вздохнул Какаши-семпай. — Если ты продолжишь это делать, я начну верить, что ты меня больше не любишь. — Теперь вы знаете, что это неправда. Эти другие мужчины ничего не значат. Вы тот, к кому я возвращаюсь в конце концов. Кроме того, вы не можете винить меня, когда никогда не говорите мне, что любите меня. Какаши-семпай оглянулся через плечо на Сая, прежде чем его глаза загорелись тем озорством, которое обычно предшествует тому, что щенок делает что-то, о чем ему недвусмысленно намекнули, что это плохо. Он придвинулся ближе, что побудило её сделать осторожный шаг назад, столб забора внезапно стал прочной преградой у неё за спиной. Семпай слегка наклонился вперёд, на уровень её уха, так близко, что она могла чувствовать жар его тела — так близко, что когда он снял маску, она почувствовала, как его губы коснулись тонких волосков на её щеке. — Я люблю тебя, Харуно Сакура, — пробормотал он низким, хрипловатым голосом — прямо перед тем, как лизнуть её, его тёплый и влажный язык прошелся вверх по её подбородку и вдоль края уха. Неуклюжий вскрик удивления и возмущения сорвался с её губ, когда она оттолкнула его, вытирая мокрый след на лице. Она увидела его ухмылку всего на мгновение, прежде чем его маска вернулась на место, ткань скрыла всё, кроме контуров выражения его лица. — Это просто отвратительно, — запротестовала она. — Я был воспитан собаками — влажные, небрежные поцелуи — это выражение настоящей любви. — Тогда я чувствую, что должна ударить вас в нос, — сказала Сакура, подчёркивая свою точку зрения, демонстративно указывая пальцем, как она сделала бы с настоящей собакой. — Нет, мальчик, ложись, ложись, плохая собака! — Это я с поджатым хвостом, но тебе придется подождать, если ты ищешь грустные щенячьи глазки, — глаза Какаши-семпая превратились в знакомые полумесяцы от силы его юмора. — Серьезно, семпай, я чувствую, что сейчас мне следует пойти умыться, — пробормотала она, а затем покачала головой. — В любом случае, я не знаю, как долго меня не будет, так что… — На этот раз тебе не нужно посылать ворон, — сказал ей Хатаке. — Пришло время нам отметиться в деревне — сколько времени прошло с тех пор, как ты в последний раз видела своих родителей? Ответом Сакуры было неловкое пожатие плечами, потому что она не следила за происходящим. Это заставляло её чувствовать себя виноватой, насколько больше Какаши-семпай, нинкены, Судай, Мичи и Йоко чувствовали себя членами семьи, чем её собственные родители. Именно с ними она ощутила обещанные узы второй семьи, хотя, если бы она была в настроении для жестокой честности, они узурпировали бы её кровную семью как её первую. Это была связь, которую ей обещали с её командой генинов и которую так и не нашли, но теперь, когда она знала это, она понимала, почему шиноби будут бороться, выживать и умирать, чтобы защитить её. Не то чтобы она не любила своих родителей, потому что она любила, но это была семья, с которой она ела, спала и делила опасность. За последний год она провела с Какаши-семпаем больше времени, чем со своими родителями за все годы учебы в Академии. Что бы никто ни говорил о том, что разлука делает сердце нежнее, близость, как правило, подпитывала и поддерживала отношения таким образом, что расстояние просто не могло справиться. Повседневные неприятности могли бы вырисовываться сильнее в её отношениях с Какаши-семпаем и другими, им не хватало розовой ностальгии и тоски, которые характеризовали её связь с родителями, но Сакура знала, что это просто время, стирающее острые углы её воспоминаний и простое человеческое желание того, чего у неё сейчас нет. Однако, по крайней мере, с семпаем она знала о его слабостях и привычках, раздражающих или нет; после того, как поступила в Академию, она никогда не проводила достаточно времени со своими родителями, чтобы знать, будет ли жить с ними трудно или нет. Но часть её действительно хотела знать — и часть её скучала по своему дому, комнате и кровати. Независимо от того, сколько вещей можно аккуратно упаковать в свитки, они не могли воссоздать ощущение святилища, которое могла создать её комната. И ей, вероятно, это понадобится, когда она вернётся с этой миссии. Поэтому она кивнула и повернулась, чтобы уйти, но была остановлена голосом Какаши-семпая: — Прежде чем ты сбежишь… Сакура выжидающе повернулась к нему и с любопытством наблюдала, как он достал что-то из кармана и бросил ей. Она легко поймала предмет и устремила пытливый взгляд на то, что оказалось браслетом — в нём не было ничего особенно причудливого, просто кусок плетеного шнура с единственной бусинкой в центре. Она видела похожие украшения от «сглаза» в Суне, где считалось, что они отгоняют зло, но вместо ярко-синего цвета, характерного для этих талисманов, этот был ярко-красным. И было что-то не так в том, как он выглядел, помимо простого цвета — это было не цветное стекло или эмаль; только когда она сдвинула его, чтобы рассмотреть поближе, она заметила, что там был воздушный пузырь, который двигался при наклоне бусины. — Это что… это кровь? — спросила Сакура. — Мм-хм, — утвердительно промычал Какаши-семпай. — Просто на случай, если растерзание станет привлекательным вариантом — поскольку я не смог уговорить тебя взять нинкенов с собой, я подумал, что выберу мозг Сая, пока он с нами. Если ты раздавишь бусину, моя кровь прольется на бумагу, сложенную в центре, и активирует призыв. — Семпай… — вздохнула Сакура, сжимая в руке его подарок. — Это не значит, что я не ценю, что вы… ты беспокоишься за меня, но я могу обещать, что единственный способ, которым он мог причинить мне боль, — это эмоционально, и я не думаю, что это действительно требует избиения. — Порадуй меня, — настаивал Хатаке, когда он наклонился вперёд и сорвал браслет с её сопротивляющейся руки, закрепляя его на её запястье. — Вот так, — сказал он с удовлетворением. — На случай, если тебе понадобится небольшая помощь от твоих друзей.

[Убей своих героев]

— Ты приносишь мне лучшие подарки, — категорично произнесла Сакура, рассматривая мужчину, прикованного к узкой кровати. Он разделял общее телосложение и цвет кожи Итачи и был накачан наркотиками до состояния безмятежности. Итачи не ответил с того места, где он молча стоял в дверном проеме, но Сакура и не ожидала ничего от него. К этому времени она поняла, что Итачи склонен избегать бессмысленных конфликтов, и хотя она не могла подавить свой характер «не-хочу-быть-здесь», она знала, что это не служило никакой реальной цели. Это даже не заставляло её чувствовать себя лучше из-за ощущения, что она попала в ловушку приказов, которые противоречили её собственному суждению. — Ты уже наполнил чернила своей чакрой? Если нет, то должен сделать это, пока я готовлю его, — сказала она ему, когда он не сразу отступил. Когда он всё ещё не двигался, она только пожала плечами и подтащила неподатливое тело своего объекта к краю кровати, её нож быстро преодолел барьер из его одежды. Она не спросила Итачи, как его зовут, его возраст, его род занятий — это сделало бы его более похожим на человека, и хотя Сакура практиковалась в игнорировании болезненных, ноющих чувств, которые скапливались внизу её живота. Она не чувствовала особой необходимости усложнять это. «Где проходят границы в твоей жизни?» — тихий неодобрительный голосок в её голове зашипел на неё, когда она стягивала остатки одежды с тела мужчины и игнорировала отстранённое любопытство, которое было единственным выражением в его глазах. Она сделала мысленную заметку спросить Итачи, было ли это гендзюцу или наркотики, удерживающие их гостя послушным, на случай нежелательного взаимодействия. Она заметила отступление Итачи, когда использовала комбинацию яда и чакры, чтобы очистить чакру мужчины, оставив его чем-то вроде пустотелой оболочки с точки зрения метафизической энергии. Когда она закончила, Итачи вернулся, неся с собой твёрдый флакон чернил. Она тихо гудела от его чакры, даже когда он сдвинул потрёпанную тумбочку в положение, где ей было бы удобнее дотянуться до судзури, пока он растирал чернила. Они работали вместе в тишине, на этот раз не столько из-за её вспыльчивости, сколько из-за того, что всё внимание Сакуры требовалось для её задачи. У неё было достаточно времени, чтобы подумать о том, что Сай был бы действительно полезен прямо сейчас. Им потребовалось почти два часа, прежде чем она почувствовала, как дзюцу захватывает, за неимением лучшего слова, чакру Итачи, запирающуюся в клетку, которая при активации свяжет тело с его волей, а печати скользят под кожу, превращаясь в невидимые марионеточные нити. Она не совсем поняла, как Сасори удалось сделать это, не подавляя чакру носителя, или как он смог активировать её, так сказать, выпустив своих жертв обратно в дикую природу, но поскольку планы Итачи предусматривали, что они будут использовать это тело завтра, она предположила, что это не имеет значения.

[Убей своих героев]

— Даже после основания деревни Учиха не покинули свои старые скрытые крепости, — сказал ей Итачи, показывая, как получить доступ именно к этой. В террасных лесах над ними было полно ворон, зловеще молчаливых и настороженных. — Мы снабжали их даже после нескольких поколений мира, и даже сейчас некоторые из них всё ещё охраняются духами, которых они наняли для выполнения этой задачи. Учихам было очень трудно избавиться от привычек войны, даже после того, как они стали частью деревни. Когда ребёнок достигал совершеннолетия, его учили или показывали, где они находятся и как их открывать. — Я бы точно не назвала это скрытым. Как, черт возьми, это место не превратилось в оплот бандитов или пропавших без вести после резни? — спросила она, перенося вес своего пассажира на плечо, но её больше интересовало изучение Итачи из-за защитной маски. Её волосы были временно выкрашены в ржаво-коричневый цвет в качестве меры предосторожности, хотя показаться на глаза вообще было бы неудачей с её стороны. Итачи был на мгновение поражен, когда она появилась, и она поняла, что это был первый раз, когда он видел её в полном снаряжении. В тот момент, как она решила, что достигла своего оптимального роста, Сакура заказала новый бронежилет взамен своего старого, и все деньги, заработанные на охоте за головами, были свободно вложены в новое снаряжение, которое имело гораздо лучшую посадку и функциональность, чем стандартное. Сам Итачи был без плаща, который указывал бы на его статус члена Акацуки — даже кольцо было на мужчине, перекинутом через плечо, — и он сменил наряд, который раньше носил под ним, на что-то немного менее похожее на джинбей и немного больше похожее на то, что хотелось бы носить на поле боя. Он оглянулся на неё через плечо, ведя по длинному узкому коридору, который вёл вниз, в сердце искусственной горы. — Это было в прошлом. Иногда я прихожу сюда, чтобы избавиться от паразитов. Здесь создаётся ощущение… театра. Я всегда намеревался покончить со всем в этом месте. И Сакура точно поняла, что он имел в виду, поскольку коридор вёл в огромную, похожую на пещеру комнату, в которой на возвышении стоял трон. Глаза Сакуры сузились, когда она прочитала каллиграфию на гобелене, расположенном по центру позади этого трона. — Кицунэ? — резко спросила она. — Я думала, твоя семья связана с кошачьими духами. — Учиха? Да, — глаза Итачи были прикованы к гобелену, и он не обернулся к ней, когда ответил. — Но это история для другого дня. Сакура нахмурилась на него из-за барьера своей маски, затем спросила: — Итак, напомни мне, чего ты надеешься здесь достичь? — Если я прав насчёт Саске, то я надеюсь изгнать всех его демонов. — Умерев от его меча? Помимо успокоения твоей совести, даже если по какому-то странному стечению обстоятельств это действительно сработает, что это даст? Саске объявлен нукенином. Это неопровержимый факт, который не изменится, независимо от того, как он к этому относится. Он не может вернуться в Конохагакуре, если только не захочет сдаться в отдел Допросов и Пыток, и что бы они с ним ни сделали, когда закончат вежливо расспрашивать его, чем занимался Орочимару. Если бы он не убил лидера деревни, в которую перешёл, возможно, где-нибудь вроде Кири или Ивы приняли бы его, хотя бы по одной причине, кроме как попытаться вывести его. Как бы то ни было, его единственный реальный выбор — продолжать быть нукенином. И нукенины выживают, только делая то, что отказываются делать законные деревни. — При обычных обстоятельствах ты была бы права. Но приближается война, а война предоставляет… необычные возможности. — Для чего? — Для историй, — кратко ответил Итачи. — И история о блудном сыне — моя любимая. — А если ты ошибаешься? — она бросила ему вызов. — Что сделало бы тебя правой? — сухо произнёс Итачи. — Чтобы быть убедительным, я не смогу позволить Саске одержать легкую победу. Я не думаю, что он будет в каком-либо состоянии из-за того, что сразу после этого сделал что-то особенно глупое в одиночку, но всегда есть определённые стороны, скрывающиеся в темноте. Ждущие своего момента. Вот почему я попросил тебя понаблюдать за битвой, даже если тебе нельзя вмешиваться. Я думаю, что нас посетит гость, который попытается воспользоваться эмоциональной уязвимостью Саске, когда битва закончится. — И ты не хочешь, чтобы я ворвалась и спасла его? — настаивала Сакура, сбитая с толку направлением, которое принял их разговор. — К сожалению, ты не можешь, — сказал Итачи со странной, грустной улыбкой. — В конце концов, искупление должно быть куплено и оплачено его собственной силой. Я могу только открыть путь. Ему придётся пройти его самостоятельно. Твоя задача — понаблюдать за человеком, который придёт за ним. Если твой кот-компаньон очень хорош в качестве следопыта, то следует попросить его запомнить сигнатуру чакры. Он будет слишком осторожен, чтобы совершить ошибку, удерживая Саске при себе надолго. — И этим человеком будет? — Он должен быть тем, кто стоит за Акацуки. Единственный человек, чья воля достаточно сильна, чтобы связать воедино разрозненные воли нукенинов класса Каге и держать их связанными. Человек, ответственный за эту грядущую войну, достаточно опытный, чтобы уклоняться от всех моих попыток найти его с ночи резни. Если он не придёт сам, это сделает кто-то, связанный с этим человеком, что станет более существенной зацепкой, чем у меня было за последние годы. Он был терпелив в течение долгого времени, но я не думаю, что он сможет устоять, когда все части встанут на свои окончательные места. Сакура уставилась на него. — Ты… ты тоже используешь Саске в качестве приманки? Он взглянул на неё с того места, где его взгляд был сосредоточен на гобелене. В выражении его лица было жёсткое, покорное достоинство, как будто он не мог заставить себя гордиться тем фактом, что даже в этом он не позволил своему суждению как шиноби быть скомпрометированным его эмоциональной вовлеченностью. — Ты действительно думала, что я не смогу объяснить что-то вроде внешнего вмешательства? Привычка моего младшего брата наносить удары, когда он зол и сбит с толку? Что я переложу бремя устранения угрозы, о которой я знал дольше, чем ты находилась вне Академии, на брата, которого я намерен эмоционально уничтожить в надежде, что из пепла восстанет что-то лучшее? Тебе следовало бы знать лучше, — мягко сказал он. Не дав ей возможности ответить, он снова зашагал. — Хранилище находится в этой стороне.