Kill Your Heroes

Сугкунегузин — совместная охота

Концентрация. Контроль. Дисциплина. Это были столпы, на которых держалась его личность, и цепи, которыми он был связан всю свою жизнь. Только в этот момент, который рациональная часть его разума распознала как измененное состояние сознания, вызванное крайним истощением чакры, Итачи почувствовал, что эти цепи ослабли достаточно, чтобы видеть вещи, которые обычный Итачи не мог. Не стал бы. Подобно смиренному чувству старшего брата, знающего, что его младший брат, вероятно, снова собирается совершить какую-нибудь глупость. Он знал, что у каждого бывало такое, когда их умышленный самообман давал сбой. Именно в такие моменты женщины, подвергавшиеся жестокому обращению, уходили от мужей, родственники рассказывали наркоманам о своих проблемах, а люди, вовлеченные в незаконный бизнес, пытались выйти из него. Это не продлилось бы долго — всякий раз, как внутренняя реакция на то, что заставило их отказаться от своих обычных привычек, ослабевала, люди возвращались к тому, к чему они привыкли, независимо от того, было это к лучшему или нет. Завтра, когда он не будет чувствовать себя таким легкомысленным, он снова поверит в Саске. Но сегодня, когда очень ехидный кот впился когтями ему в живот, даже когда он едко заметил, что их цель вытащила товарищей Саске по команде из-под дождя, и они должны последовать его примеру, он знал, что эмоциональное развитие его брата остановилось в ту давнюю ночь. Саске был таким же близоруким и неспособным сочетать следствие с причиной, как в детстве; его единственным утешением на этом фронте было то, что он увидел короткую вспышку белого среди обломков, и на плече его брата отсутствовало клеймо Орочимару, когда он упал. Змея слишком хитра, чтобы попытаться сразиться с Итачи в изуродованном теле его брата — когда стало ясно, что Саске не выиграет битву, Орочимару покинул его без предупреждения. Он не знал, заметила ли Сакура, хотя ее ехидный компаньон, вероятно, заметил. Сакура… Когда его голова покоилась на ее плече, а маска — и ее жуткая, слишком довольная, чтобы выразить словами улыбка — скрывала ее лицо, его поле видимости состояло в основном из линии ее шеи, где она выступала из высокого воротника ее бронежилета. Но он мог чувствовать ее тепло, желанное его собственной замерзшей и липкой кожей, и он задавался вопросом, была ли напряженность ее хватки показателем внутренней борьбы за то, чтобы не столкнуть его с орла и не покончить со всей семьей Учиха. Она бы не стала. Он знал это с той же уверенностью, которую большинство людей приберегают для таких вещей, как положение созвездий и восход солнца. Это могло бы сделать ее глубоко, жестоко несчастной, но Харуно Сакура обладала очень редким видом дисциплины — и казалось, что нынешний Хокаге либо беспечен, либо, возможно, более жестоко хитер, чем большинство людей думали о ней, проверяя этого шиноби таким, какой она была. Если бы Сакура преуспела в этой миссии, которую по всем правилам ей никогда не следовало поручать, учитывая, насколько скомпрометированной она была, когда дело касалось его младшего брата, Цунаде-сама смогла бы отправить ее в мир, не опасаясь, что ее личные чувства когда-либо вытеснят приказы ее хокаге и ее ситуационный анализ. В этой мысли была странная собственническая гордость: почему-то он был рад, что стал ее испытательным полигоном. Рад, что он имел возможность поработать с Сакурой, и сожалеет, что этот гневный профессионализм стал той нотой, на которой их партнерство распалось. Итачи туманно подумал, что, возможно, он слишком долго морил себя голодом по общению, потому что его охватило сильное сожаление при мысли, что это будет концом… Конец многим вещам, которые больше не должны иметь значения в этот одиннадцатый час. И точно так же, как он поверил бы в своего брата завтра, возможно, он не упустил бы шанс быть просто Итачи. Он не будет скучать по остроумию Сакуры или вспыльчивому характеру, по поддразниванию ее и наблюдению за тем, как она пытается вернуть себе самообладание, даже когда ее уши стали розовее, чем волосы. И он абсолютно не сожалел бы об утрате странного, пьянящего чувства связи, которое, казалось, делало его собственное тело чужим. Это нервировало — он избежал подростковой фазы, когда казалось, что мужской мозг был рабом биологии тела, и был возбужден самим фактом существования и не испытывал особого сожаления по этому поводу, — но также странно заманивало. Снова взглянув на Сакуру из-под полуопущенных век, он на мгновение поддался слабости: позволил себе представить какую-то невозможную реальность, где не было ни крайних сроков, ни братьев, ни войн, где они оба открыто служили деревне и их встречи не проводились по приказу Хокаге. Где удовольствие и смех в ее глазах не были смягчены ограничениями реальности — не были ограничены ее нежеланием простить или забыть. Где она могла бы посмотреть на него, свободного от всей их истории, и найти в нем человека, с которым можно составить компанию. Человека, с которым желательно составить компанию. Несмотря на то, каким холодным он себя чувствовал, каким неуместным в собственном теле, как будто его душа была лишь слегка привязана к его плоти, это не остановило жар, охвативший его пах, незнакомые инстинкты и импульсы, эхом отдающиеся в нем. Сердце колотилось сильнее, чем где-либо за пределами поля боя, и на мгновение он понял, что делало эту потерю контроля привлекательной для других людей. Потребовалось впиться когтями ему в живот, чтобы привести его в себя, где он обнаружил осуждающие глаза, смотрящие на него снизу вверх. Видя, что он привлек его внимание, кот ухмыльнулся ему, обнажив острые зубы. — Не надо, — сказал он почти не слышимым, низким, рокочущим голосом, — отвлекать моего человека.

[Убей своих героев]

Оба ее родителя находились дома, когда Сакура вернулась с разбора полетов. Она чувствовала себя раздосадованной, измученной и старой, и по привычке проскользнула внутрь, как будто ступала на вражескую территорию, потому что дома должны были быть убежищами, и это напрашивалось само собой. Так что она в тишине последовала за шлейфом голосов на кухню, выглядывая через щель в норэне, когда ее мать смеялась над отцом, жесткие скобки вокруг ее рта расслабились от веселья. Ощущение изолированности просочилось в и без того удручающее болото ее эмоций. И это было не только из-за Итачи, потому что она уже смирилась с тем, что это секрет между ней и Цунаде-сама, но и из-за всего остального. Если кто-либо из ее родителей сталкивался с насилием при исполнении своих обязанностей, значит, что-то шло не так; она приступала к выполнению каждой миссии с ожиданием этого. Ее мать выращивала и дрессировала ястребов, зарабатывая на жизнь, — она охотилась на преступников, которые были признаны достойными времени и усилий Хатаке Какаши. Она также тихо признала это глубоко внутри себя, чувствуя себя очень странно при мысли о том, что она достойна такого внимания. Не то чтобы она чувствовала, что ее количество убийств сделало ее каким-то образом лучше, чем ее родители — сделало ее особенной в том смысле, в каком некоторые джонины думали, что это делает их особенными. В основном это делало их придурками, но она не могла отрицать, что было что-то — какое-то невысказанное понимание, — что можно найти только у людей, которые знали, что значит рисковать своей жизнью каждый раз, как они выходили за ворота, и которые знали лучше, чем колебаться, когда дело касалось человеческой жизни. Это не означало, что они были какой-то сплоченной кастой. Не все джонины равны, но все джонины тоже люди. Они сформировали свои собственные клики — и Какаши-семпай был счастливее всего, будучи странным одиночкой, поэтому она не унаследовала группу друзей, став его партнером. Месяцы, проведенные за пределами деревни, ограничивали ее шансы изменить это, поэтому в мире у нее была лишь горстка людей, которые ей дороги. Возможно, ее родители больше не занимали первое место в этом коротком списке, из-за чего укоренившиеся представления о почтении, семейной верности и культурных ценностях вызывали у нее крайне сложные чувства, но это не означало, что им больше не было места в нем. Теперь она достаточно взрослая, чтобы признать, что ее родители тоже люди, со своими собственными мечтами и амбициями. Теперь она вполне уверена, что была продуктом обязательств, а не действительно желанным ребенком. Сакура никогда не спрашивала по очевидным причинам. Она старалась не осуждать их за это — даже сейчас ожидалось замужество и дети, именно в таком порядке. Это не означало, что ее не любили; это была просто любовь такой, какая она существовала в реальной жизни, несовершенной, ограниченной и требующей усилий. Поэтому, хотя норэн, возможно, и казался тяжелым, как железо, она все же отложила его в сторону и прошла на кухню, где с улыбкой поприветствовала своих родителей.

[Убей своих героев]

В комнате царила беспокойная и напряженная атмосфера, заставляющая ее стиснуть зубы, чтобы не заерзать. Учитывая, что это собрание джонинов, они сгрудились вдоль стен со своими партнерами, оставив центр комнаты пустым, за исключением Цунаде-сама и ее помощника. Като-сан выглядела взволнованной, и даже свинья у ее ног была мрачной. Скрестив руки под своим чересчур пышным бюстом, она откашлялась, и тишина в комнате стала еще отчетливее. Когда дверь позади них скользнула в сторону, звук словно прошелся по натянутым нервам, и тишина стала звонкой, когда Джирайя-сама проскользнул внутрь. — Если вы осмотрите эту комнату, — начала она низким, серьезным голосом, — вы увидите, что Конохагакуре ближе всего к охотникам-ниндзя. Как единое целое, каждое партнерство в этой комнате сочетает отличные навыки слежения с боевыми способностями высшего уровня. Сакура проследила за ее взглядом, скользнувшим по хорошо представленным кланам Абураме, Инузука, Некода и Хьюга. Она также заметила отличительные знаки у нескольких кланов, связанных с птицами; большинство остальных были похожи на Какаши-семпая: печально известные и происходили из маленьких, уважаемых семей. Было одно заметное исключение из этого правила: тихий и хорошо организованный контингент в одной части комнаты, который окружал непроницаемого Данзо-сана. — Ваши показатели успеха не имеют себе равных. Вы находчивы, гибки и упрямы, — сказала им Цунаде-сама. — И вы — наш лучший шанс заставить это сработать. Вы все знаете о террористической организации, которая называет себя Акацуки. Нынешний мировой порядок дестабилизирован настолько, что они могут заменить его своим собственным. Разница в том, что у Акацуки есть оперативники уровня Каге для выполнения их миссии, которая заключается в сборе биджу. При этом в комнате произошел сдвиг. Ни для кого не было секретом, что, когда Акацуки успешно собрали однохвостого, давно тлевший спор о том, было ли расставание с биджу правильным выбором, снова стал актуальной темой. Необходимость мира была понята — все еще понималась, — но цена этого вызывала возмущение. Это просто невезение, что наиболее возмущенное решение уважаемого Первого хокаге вернулось, чтобы преследовать их во времена его внучки. — Начались переговоры о чем-то беспрецедентном. На саммите все каге из пяти великих наций встретятся и обсудят, как следует бороться с этой угрозой. Все идет так хорошо, как вы могли ожидать, — сардонически прокомментировала она, чем заслужила несколько сухих смешков в зале. — И пока мы спорим о том, где мы будем сидеть, и сколько охранников мы можем взять с собой, и будем ли мы носить наши гребаные шляпы или нет, Акацуки пользуется нашей неспособностью сотрудничать и нежеланием обмениваться информацией. Дошло до того, что даже успешное устранение их государственных агентов вряд ли полностью остановит их планы. Но мы знаем, кто они и на что способны, и если мы не сможем договориться о сервировке стола, я предпочла бы, чтобы их головы были на блюде. Ее рот на мгновение искривился в нечто, похожее на рычание, прежде чем снова сжаться в мрачную линию. — Я знаю, о чем вас прошу. Даже подготовительные и ударные группы, сформированные для точной борьбы со способностями вашей цели, не будут защитой от таких врагов, как эти. Это будет последнее, о чем я попрошу некоторых из вас. Вы — многие из вас — оказали большую услугу этой деревне в темноте и втайне. Я не буду просить вас умереть в ней. — …Я не могу предложить вам такие деньги, которые постороннему пришлось бы заплатить, чтобы заслужить вашу службу — купить ваши навыки, клинок и смерть — и я не буду оскорблять вас, думая, что вы будете колебаться из-за этого. Вас призвали, потому что вы не дрогнете, даже если я пошлю вас против Каге-убийц и преступников S-класса. Их смертью вы можете купить свое собственное бессмертие, если это то, за чем вы гонитесь; их смертью вы можете купить безопасность этой деревни, если это то, чему вы служите. Это приказ вашего каге. Вы выполните его? Сакура услышала эхо из прошлой жизни, когда Наруто стоял перед невзрачным камнем в травянистом поле и заявил, что его имя будет записано на нем. Она вспомнила Сасори и еще более ярко вообразила цену его уничтожения. Она читала, что мозг лучше запоминает удовольствие, чем боль — особенно женский мозг, как механизм преодоления менструации и родов, — но у нее было очень четкое и красочное воспоминание о том виде реальной боли, которая не исчезнет в ближайшее время. Смерть в бою не всегда внезапна и быстра и великолепна только в глазах сильно заблуждающихся или в воображении далеких. Еще хуже была возможность стать искалеченным и остаться перед выбором: жизнь, определяемая единственной злополучной битвой, или избежать ее с помощью своего клинка или чьего-либо ещё. Так что это не пустая бравада, или наивность, или даже слепое повиновение заставили ее склониться — перед своим Каге, перед приказом, перед перспективой и обещанием боли. Это необходимость. Это признание ответственности. Это также смирение — где-то, когда-нибудь она умрет — и любовь — потому что Какаши-семпай уйдет, и если он уйдет, то уйдет и она, потому что героям, возможно, придется умирать в одиночку, но солдаты жили и умирали вместе. Выбор не убил дрожащую, бормочущую тварь в ее груди, которая Не Хотела, чтобы ее телу снова нанесли такой катастрофический ущерб. Независимо от чудес, которые медицинское ниндзюцу может сотворить с ее плотью, травмы являлись фантомами, цепляющимися за ее душу. Они заставили ее насторожиться, и они сделали ее злобной, но она пообещала себе, когда Цунаде-сама начала выкрикивать имена капитанов каждого отделения, что они не заставят ее бежать. Она не удивилась, что Какаши-семпая выбрали капитаном, и, несмотря на ее внутреннюю панику, она немного успокоилась, когда увидела их список и их цель. К «Ведьме и Гончей» присоединили Сая, Абураме Шино, Хьюгу Неджи и незнакомого участника Корня, чье имя значилось в списке как Кама. Их целью стал Дейдара — нукенин S-ранга из Ивагакуре. Другой команде достался его партнер, о котором у них было мало информации. От Итачи она узнала биографию Дейдары, даже не взглянув на пакет. Он молод, социопат, который перепутал понятия «художник» и «террорист». Он восприимчив к гендзюцу и полагается на встроенные в чакру взрывчатые вещества, чтобы компенсировать навыки рукопашного боя и владения оружием ниже S-ранга. Самым большим препятствием для преодоления была бы его мобильность, с которой она знакома по их предыдущей встрече. Что касается его боевых способностей, хотя теоретически он мог придавать своей глине любое количество форм, на самом деле он так же ограничен, как шиноби, формирующий элементальную чакру. Условия боя ограничивали его творческий потенциал, и с учетом записей Казекаге о его битве с ним, а также собственного опыта Какаши-семпая, у них было разумное представление о том, чего они могли ожидать от своего противника. — Учитывая его личность и набор навыков, я не удивлюсь, если у него припрятано какое-нибудь суицид-дзюцу, — сказал семпай людям, собравшимся в одном из звукоизолированных конференц-залов в башне Хокаге. — Люди его типа обычно не довольствуются тихими прогулками. — Тогда мы разберемся с ним до того, как это станет проблемой, — спокойно заявил Неджи. Его джукен плохо сочетался с противником, который мог перенести битву в воздух, но сотрясающие ударные волны и шрапнель от взрыва можно было отклонить своевременным вращением, и его кеккей генкай мог обнаружить чакротриггеры скрытых взрывчатых веществ. Если бы им удалось посадить Дейдару на землю, он был бы чрезвычайно полезен в нападении. В противном случае он был мощным защитным активом. Шино, чье выражение лица было особенно непроницаемым за очками и глубоким капюшоном, вполне мог бы саботировать взрывчатку Дейдары, поскольку он не использовал механические спусковые крючки. Оппонент, командующий небом, не являлся проблемой для кого-то с роем в распоряжении. В то время как Сай не мог обезвреживать бомбы, хотя он мог стать для них пушечным мясом, он также мог вести бой на расстоянии или даже сократить его для своих товарищей — хотя, манипулируя своими конструкциями раньше, Сакура могла подтвердить, что если кто-либо из них захочет попробовать конный бой, им лучше всего потренироваться до охоты. Неторопливо скользить верхом на орле — это одно, а держаться за его спину, когда он резко кренится, — совсем другое. Если бы ее заставили делать что-либо против ее воли, не говоря уже о том, чтобы завербовать в такую организацию, как Акацуки, она бы перевернула небо и землю, чтобы найти какой-нибудь способ подорвать этот контроль. Ее набор навыков в значительной степени отдавал предпочтение гендзюцу, бою на ближней дистанции и партизанской тактике. Если Дейдара оттачивал свои чувства, имея в виду свержение Цукиеми, она не могла полагаться на свои собственные иллюзии и отказывалась быть самым слабым звеном в цепи. Никто, кроме Сая, никогда раньше не работал с Камой. В той особенно мягкой манере, которой обладал Сай до того, как его сломали, куноичи описала свои способности и сильные стороны в бою, как знающий, не не обладающий энтузиазмом продавец мог превозносить достоинства нового предмета экипировки. Кама была необычайно смуглой, с цветом лица полированной меди, ее нижняя губа была накрашена — возможно, татуирована? — в черный цвет, и от нее отходила толстая линия, аккуратно разделяющая ее подбородок пополам. На ее шее висело четыре тяжелых, массивных знака в стиле «какуджи ёдзидзюкуго»: яку, нику, ке, секу. Слабые — это мясо, и сильные едят его. Те же самые иероглифы снова появились на тыльной стороне ее пальцев. Длинные черные полосы, похожие на восклицательные знаки, тянулись вверх по ее предплечьям и заканчивались у локтя. Куноичи была в первую очередь лучницей, и ее природная чакра ветра делала ее стрелы способными пробивать камень, сталь и бронежилеты. Она также могла создавать гораздо менее эффективные конструкции ветряных лезвий с меньшим радиусом действия, используя свои серпы. В то время как Сакура успокоилась как размером, так и навыками группы, она также осознала, что Цунаде-сама делает очень опасную ставку — если случится худшее, и ни один из отрядов не переживет свою миссию, результаты будут катастрофическими для деревни. Вот почему ни одна другая деревня не была готова пойти на такой риск из-за этой охоты в одиночку. Даже Суна не предпринимала попыток возмездия такого масштаба после нападения на их Каге. Мало того, что их число составляло немалую часть их джонинов на действительной службе, миссии с высоким риском и высокой наградой, на которых они специализировались, были наиболее прибыльными для селения. Даже если бы им не платили за эту миссию, исключение их из списка на время представляло собой потенциально ошеломляющую сумму потерянного дохода. Детали безопасности и тому подобное являлись основой, на которой держалась их репутация, но зачастую долгосрочные комиссионные оплачивались не так высоко, как можно подумать поначалу, если учесть количество задействованных человеко-часов. В Конохагакуре было слишком много ограничений для убийств и других тайных операций, чтобы те являлись их основным источником прибыли — для этого нужно посмотреть на деревни вроде Кири. Если они оступятся, если они потерпят неудачу, это будет не просто их неудача — это будет катастрофа всей деревни, которой придется нести издержки их отсутствия, поскольку они неумолимо приближаются к войне. Они не могли потерпеть неудачу. Между присутствующими в комнате повисло мгновение полного взаимопонимания, и когда она встретилась глазами с каждым из своих товарищей по команде по очереди, она поняла, что не одинока в своей решимости сделать то, что необходимо для успеха этой миссии. Охота за головами началась.