Kill Your Heroes

До определенной точки

Сакура была совершенно уверена, что, как только Цунаде-сама прочитала отчет, в котором Кама, Неджи, семпай и она сама допускались к действительной службе, она отдала новые приказы. На самом деле не было времени сделать больше, чем поесть, свернуться калачиком и проспать двенадцать часов, проснуться с новостями о том, что им удалось стабилизировать состояние Шино, и спокойно посидеть несколько минут с очень серьезным видом, прежде чем Какаши-семпай сломал печать на свитке, который носил специальный ястреб. Им было приказано встретиться с оставшимися членами отряда, которые уничтожили Хидана, после чего они должны начать охоту на Какузу. Хокаге получила донесения о том, что, несмотря на полное уничтожение первой охотничьей команды, им удалось серьезно ранить нукенина. До вторжения в Конохагакуре было принято оставлять врагов зализывать раны. Благодаря расчетливому милосердию, наследию Первого, Третьего и Четвертого, шиноби достаточно сильны — деревня достаточно сильна — чтобы иметь возможность позволить себе это. Цунаде-сама находилась не в таком положении, и она рискнула и потеряла слишком много своих джонинов в операции «Охота за головами», чтобы отпустить кого-то столь опасного, как Какузу. Найти. Исправить. Закончить. Таковы были приказы, и в них не было никаких извинений за то, что они не дали им времени отдохнуть, а другой команде — погоревать. Она не ожидала этого и не могла спросить других, хотя в глубине души Сакура мечтала о таком мире, где несколько дней, чтобы отдышаться, — это не роскошь. «Мы защищаем этот мир», — успокаивала она себя, осторожно присаживаясь на край кровати Сая. «Мы приберегаем эти дни для кого-то другого, чтобы Ино могла беспокоиться о своих постоянных парнях, а мой отец мог слоняться по дому, сочиняя ужасные шутки моей матери, а мирные жители деревни могли заниматься своими делами, не ожидая, что вражеские шиноби разрушат стены вокруг их дома». — Мы уходим, — бессмысленно сказала она Саю, потому что она не знала, что ему говорить — почему для этого не было никакой подготовки? Что-то, что подсказало бы ей, что сказать товарищу по команде — и другу, — который не пойдет с ними. Ни на этой миссии, ни на следующей. Не потому, что он этого не хотел, а потому, что последняя миссия обошлась ему так дорого, что деньги никогда не смогли бы окупить ее. — Тебе не следует делать такое лицо, — ответил ей Сай. — Ты и так достаточно уродлива. Сакура ничего не могла с этим поделать. Она фыркнула с невольным юмором. — Ну, я не могу соперничать с тобой, таким бледным и падающим в обморок на подушки. Это единственное лицо, которое у меня есть. Ты не должен над этим смеяться. — Ложь, — произнес Сай. — Ведьма. Легкая улыбка тронула ее губы. Взгляд Сая опустился на его руки, он разминал длинные бледные пальцы. — Мое дзюцу не зависит от работы ног, — сказал он ей. — С моими руками все в порядке. Я могу манипулировать чернилами, придавать им животную природу, чтобы ты могла летать, как будто родилась с крыльями. Ты думаешь, что я не могу модифицировать протез? Кто-то должен завершить эту безумную печать на твоей спине и наблюдать, как ты подожжешь себя дикой чакрой. — Корень… — она осеклась. Выражение лица Сая посуровело, но он не ушел в себя, как делал вначале. — То, что с нами сделали… Теперь я знаю, что это было… неправильно, — осторожно начал он. — Но это было сделано не из жестокости. Существовала определенная методология. И те из нас, кто пережил это обучение, очень ценны. Ценны. Я не позволю, чтобы меня отвергли. Я снова буду на поле боя. Она находила его преданность человеку, который разрушил его детство, лишь слегка странной: в конце концов, она продолжала возвращаться к Годзен-сан по собственной воле, хотя знала, что старая леди жестока и ядовита. Сакура протянула руку, нежно надавив пальцами на его собственную печать. Которая, поскольку дзюцу рухнуло только с ними двоими, была не более чем сложной татуировкой, если только кто-то другой не захочет рискнуть непроверенным дзюцу, созданным не заботящейся о безопасности девятой командой АНБУ. Но это было символом их связи — она рассказала Саю то, чего не говорила даже Какаши-семпаю, потому что, хотя каждый раз, когда она уходила от Годзен-сан, ее душа становилась немного чернее, Сай пришел к ней черным до мозга костей. — Я буду настаивать на этом, — ответила она, отстраняясь. — Нет, — серьезно сказал он ей. — Я буду тем, кто заставит тебя это сделать.

[Убей своих героев]

Объятия Марико были достаточно пылкими, чтобы чуть не лишить ее равновесия, и если бы она не прижала подошвы своих ботинок к земле с помощью чакры, Ри уложила бы их обеих. Она знала, что куноичи участвовала в «охоте за головами», но не знала, какую цель получила ее команда. Не позволяла себе думать об этом, особенно когда пришли отчеты о пострадавших, в которых были указаны только цифры, а не имена. Когда все друзья — фронтовые шиноби, статистически маловероятно, что все они доживут до пенсии. Это неотъемлемая часть того, почему она так полна решимости быть достойной Какаши-семпая, который был проклят, чтобы пережить их всех. Какая-то часть ее знала, что это в корне неверно и крайне несправедливо по отношению к нему, но эта вера была одним из двух столпов ее существования. Какаши-семпай будет жить вечно. «Синитакунай». — Посмотри на себя, — воскликнула Марико. — У меня не было времени прокомментировать это на брифинге, но ты, безусловно, повзрослела. Я надеюсь, ты заставишь мальчиков упасть на колени и умолять, прежде чем впустишь их в свою постель. Ты должна начать тренировать их как можно раньше. И последовательно. Сакура фыркнула от смеха. — Правда? — Правда-правда, — съязвила Марико. — Как ты думаешь, почему мы, женщины Инудзука, живем такой долгой и счастливой жизнью? Мы тренируем наших людей так же, как дрессируем наших собак. Несмотря на то что она знала, что Марико вряд ли нуждалась в поощрении, она лукаво ответила: — Я все еще работаю над семпаем, но мой парень знает, когда нужно сидеть, оставаться и переворачиваться. Это заставило старшую девочку практически взвыть, вцепившись руками в плечи Сакуры, когда она рассмеялась. Это было не так уж смешно, но Сакура знала, как выглядит отчаянная попытка найти что-нибудь поярче. В фильмах всегда создавалось впечатление, что шиноби в основном приходили мрачными, молчаливыми и смирившимися, и хотя такие времена и люди были, большинство из них компенсировали это тем, что смеялись чуть охотнее, разговаривали чуть громче, немного больше жили настоящим моментом. Вытирая слезы ладонью, Марико выдохнула: — Ками, я скучала по тебе. Он хорош собой, этот твой хорошо обученный парень? — Почти болезненно красив, — ответила Сакура. — А как насчет тебя? На это она резко ухмыльнулась. — На каком бы мужчине я ни остановила свой выбор, когда я буду готова к этому, я пойму, что ему нравится мой опыт. А до тех пор я стараюсь, чтобы опыт был настолько широким и разнообразным, насколько это возможно. Просто на всякий случай, знаешь ли. — …Я чувствую, ты хочешь, чтобы я спросила, зачем? Но я решила, что мне действительно не нужно знать, — сухо сказала ей Сакура. — Это не весело. — О, это очень весело. Для меня. — Я надеюсь, твоему парню нравится играть в отрицание, — съязвила Марико, отступая назад. — Разве ты только что не сказала, что тренируешь своих людей так же, как дрессируешь своих собак? Мой знает, когда нужно умолять. — Твоему бедному, невинному семпаю не нужно было знать столько о том, что ты делаешь с этим несчастным мальчиком, — криво усмехнулся Какаши-семпай с порога. Он притворился, что вытирает слезу со своего глаза. — И подумать только, я все еще помню те дни, когда ты не могла даже прочитать непристойный роман на публике. — У других людей есть наставники, которые являются для них примерами, — обратилась Сакура к Марико. — У меня была только коллекция вредных привычек, которые я унаследовала. — Ха-ха, — весело произнес Какаши-семпай. — Если вы закончили со своими сплетнями, приходите ознакомиться с документами. Вы можете провести брифинг. Сакура хмуро посмотрела на него. — Если ты думаешь, что как командир группы я должна вести брифинг, то должен знать, что моя роль заключается в развитии людей, находящихся под моим командованием. Тебе нужен опыт, — он наклонил голову, слегка прищурив глаза и окинув взглядом комнату. — Твоя угроза, кажется, таинственным образом исчезла. — Загадочно, — усмехнулся Судай, проскальзывая между ногами Какаши-семпая и дверным косяком. — У меня просто нет желания наблюдать, как Сакура участвует в банальном ритуале общественного ухода. Я полагаю, ты закончила восстанавливать свое положение в этом маленьком обезьяньем отряде? — его тон ясно давал понять, что независимо от того, закончила она на самом деле или нет, он ожидал, что она не станет тратить его время на то, что он считал бессмысленной мелочью. — Ками, какая же ты задница, — пробормотала Ри. — Исходя из собственного опыта? — последовал ехидный ответ Судая. Сакура подхватила его, вздохнув, и посадила к себе на плечо, где он издал какой-то довольный звук, глядя сверху вниз на собаку. — Ты даже не собираешься ничего ему сказать? — спросила Марико, и в ее тоне веселье смешалось с раздражением. — Избирательная глухота делает это бессмысленным, — ответила Сакура, хотя и легонько похлопала его по треугольной голове. Он воспринял это как приглашение нырнуть к ней на ладонь, потереться об нее головой и замурлыкать, поздравляя себя. — Ему просто повезло, что он красивый. — И ужасно умный, — добавил Судай. — Может, пойдем посмотрим отчеты? Я не верю, что Хатаке умеет одновременно читать и понимать. — Да, да, — вздохнула Сакура. — Однако я не буду вести брифинг, — сказала она Какаши-семпаю. — Ты мог бы притвориться, что относишься ко всему серьезно. — Когда я начинаю относиться ко всему серьёзно, это заставляет других людей нервничать, — сказал он ей, лениво подмигнув, когда она протиснулась мимо него, направляясь к двери. — Да, — признала Сакура. — Но это также вызывает негодование, когда командир группы, похоже, проспал инструктаж. — Они выживут, — беспечно ответил он.

[Убей своих героев]

Официально они не объединяли отряды. Шиноби не являлись рядовыми солдатами, как самураи, — их обучение не было направлено на то, чтобы сделать их взаимозаменяемыми частями более крупной военной машины. Без времени на совместные упражнения ближний бой был деликатным, неуклюжим и тревожным, и совсем не тем, что хотелось бы делать перед врагом S-класса. У них не было такого времени, если они не собирались использовать преимущество, приобретенное для них их предшественниками. Вместо этого такон — тактический контроль — был передан Какаши-семпаю, который всё упростил, разработав план жестокой простоты, который Сакуре совсем не нравился. Ведьма и Гончая будут клином, все остальные — молотом. Какаши-семпай мог сразиться лицом к лицу с ниндзюцу Какузу, и никто из их разведчиков не говорил, что у старшего ниндзя будет выработанный Дейдарой иммунитет к гендзюцу. Семпай нейтрализовал бы его, Сакура не давала бы ему сосредоточиться и вывести из равновесия. Пока они зажимали бы ему подколенные сухожилия, остальные — Неджи и Кама — вцеплялись бы в горло. Образно говоря, конечно, поскольку все они знали, что у Какузу почти столько же жизней, сколько у кошки. Вторая команда должна обеспечить поддержку и не дать своей цели сбежать; они также могли приблизиться и убить, если по какой-то причине основная группа не смогла этого сделать. Поскольку она казалась слабой людям, которых любила, в конце концов, она провела брифинг, в то время как Какаши-семпай ссутулился в своем кресле, используя второе в качестве подставки для ног. Примерно через пять минут процесса представления себя и своих боевых специальностей она почувствовала, что его притворный сон на самом деле превратился в легкую дремоту. «Лгун», — подумала она со смешанным чувством беспокойства и нежности, потому что это было в точности в духе Какаши-семпая — умудриться получить допуск к бою, когда он явно все еще испытывал остаточную усталость. Хотя ее способность с такой ясностью ощущать изменения его чакры свидетельствовала о том, что ее гиперчувствительность на поле боя также не ослабла до уровня повседневной функциональности — и, вероятно, не ослабнет, пока их не вернут в деревню. Если миссии затягивались, она расплачивалась за это растущей паранойей и ночными кошмарами всякий раз, как ей удавалось заснуть достаточно глубоко для полного цикла быстрого сна. Раньше, чем большинство людей могли бы себе представить, это начало бы притуплять ее рефлексы и способность принимать решения за доли секунды. — И больше не было никаких известий о том, куда отступил Какузу? — спросил Эйшун, не отрываясь от карт. Джонин, который руководил охотой на Хидана, был, вероятно, не более чем на четыре или пять лет старше ее, но у него был жесткий, измученный вид, из-за которого он казался намного старше. Его черные волосы выбивались из-под аккуратной короткой стрижки, и он не потрудился сбрить двух- или трехдневную щетину на лице, которая затеняла его подбородок. Хотя некоторые из его шиноби скептически посмотрели на демонстрацию Какаши-семпая, Эйшун вместо этого сосредоточил свое внимание на Сакуре и полностью проигнорировал старшего шиноби. — Нет, — последовал ответ Сакуры. — Мы все еще отслеживаем его с места битвы. — Фантастика, — пробормотал он. Эйшун натянул прозрачную пластиковую накладку, на которой плотность населения была отмечена красными оттенками, поверх карты, которую он изучал, и хмуро уставился на нее. — У нас будет адский забег. Если только они его почти не убили, в пределах трехдневной пешей прогулки есть семь или восемь деревень, которые он может уничтожить назло нам или взять в заложники, прежде чем мы доберемся до него. Знаем ли мы, как и сколько времени требуется этому мудаку, чтобы интегрировать новое сердце? Потому что, если он сможет просто прийти, вырвать чье-то сердце из груди и уйти, не будет иметь значения, что удалось сделать первой команде. Если бы в комнате был оптимист — Майто Гай или Узумаки Наруто, — он или она, возможно, воспользовались бы моментом, чтобы сказать что-то вроде: «Тогда мы будем бегать быстрее» или «Тогда мы не позволим этому случиться». Но единственной причиной, по которой первой команде удалось нанести урон Какузу, было дзюцу, которое разрушило их тела, когда сердце было выдернуто из своего места в сети чакры — дзюцу, которое их команды также будут использовать. Сакура сказала: — Тогда все, что он сделал, — это дал нам более четкий след, по которому можно идти. Разведданные предполагают, что Какузу слишком хитер для этого — он совершит свой побег быстро и чисто. Он скорее корыстолюбив, чем фанатик, хотя иметь план на случай непредвиденных обстоятельств не помешает. Что касается его дзюцу, оно позволяет мгновенно поглощать и инкорпорировать новое сердце, но если он охотится на мирных жителей, то он в отчаянии. Я даже не знаю, достаточно ли у них врожденной чакры, чтобы быть полезными ему даже для регенерации. Я знаю, что если он попытается направить через них какую-либо серьезную чакру, то это ничего не даст. — Будем надеяться, что ты права, — проворчал Эйшун. Затем он поднял на нее глаза, и его губы изогнулись в волчьей улыбке. — Даже если все это полетит к чертям, по крайней мере, мы все увидим «Ведьму и Гончую» в действии, прежде чем умрем.

[Убей своих героев]

Это был один из тех летних дней, которые случаются лишь раз за очень долгое время. Солнечный жар смягчался слабым ветерком, и небо было таким же голубым и ясным, как и всегда, трава и листья того четкого, яркого оттенка зелени, который подразумевал, что вскоре ее тело и кровь будут питать их. Глаза Какузу были почти такими же ярко-зелеными. Она не могла прочесть выражение его лица, скрытого за тканью, но язык его тела выражал только непринужденное презрение с его места на приподнятой клумбе. Вероятно, это проект общественного благоустройства, он располагался на симпатичной маленькой площади, где вокруг него протекала повседневная жизнь обычных людей. Домохозяйки входили и выходили из магазинов и киосков с корзинами или пакетами, доверху набитыми свежими продуктами. Несколько детей носились по площади, участвуя в круге онигокко, и визжали больше, чем она в своем детстве. Время от времени они поглядывали на шиноби, находившегося среди них, но кружили вокруг него без особого беспокойства. Есть страны, где мирные жители боялись шиноби и разбежались бы по домам при первых признаках того, что кто-то носит хитай-ате. Сакура почти желала, чтобы эта страна была одной из таких. — Он думает, что у нас трясутся поджилки, — выдохнул Эйшун со своего места рядом с ней. Неджи подтвердил присутствие Какузу и мрачно изложил свою позицию, из-за чего Сакуре и Эйшуну пришлось выполнять свой план действий на случай непредвиденных обстоятельств для гражданских заложников. Это не сильно отличалось от первоначальной тактики Какаши-семпая, за исключением того, что Сакура временно не входила в основную группу. Какузу четко проанализировал свои варианты и решил воспользоваться обусловленностью Конохи, чтобы избежать причинения вреда случайным прохожим. Убийство их или запугивание до того, как они прибыли, вызвало бы их гнев. Если они сделают первый шаг, то окажутся в явно невыгодном положении. Не в каждой команде есть специалист по гендзюцу; Сакуре бы не понравилось оказаться в команде, которая пришла без кого-то, способного раскинуть сеть гендзюцу достаточно широко, чтобы накрыть всю деревню. После резни в Конохагакуре таких осталась лишь горстка людей, и большинству из них не хватало гибкости в отношении своих иллюзий. Они способны подавлять только бесформенные вещи: страх, изнеможение, возбуждение. Вещи, на которые люди реагировали непредсказуемо, за исключением второго, так же полезного, как использование ниндзюцу с тем же эффектом. Только не Сакура. Она глубоко вздохнула, выстраивая схему, которую подсознание ее жертвы наполнило бы деталями, затем закрыла глаза и задержала дыхание. Закрывать глаза — плохо, и у Годзен-сан нашлось бы много язвительных слов о ее плохой технике, но Сакура никогда не делала ничего подобного, и если она потерпит неудачу, на ее руках будет кровь невинных. Это расширяло ее возможности. Такое количество людей, даже в относительно компактном пространстве деревни — ей пришлось бы потрудиться, чтобы удержать границы и не дать им рассеяться, крепко удерживать умы стольких людей, в то же время прикасаться к ним достаточно нежно, чтобы не вызвать внутримозгового кровоизлияния в мозг, который не в состоянии обрабатывать чакру таким же образом, как может шиноби. Это был тот вид гендзюцу, который заставлял людей смотреть на всю область с подозрением. Нечто большее, чем поверхностное понимание, делает вас следующим Орочимару, следующим Учихой Итачи. Рябь была менее заметной, чем ей хотелось бы, поскольку она прокатилась от нее подобно приливной волне, смывая все, чем были эти люди, и временно наполняя их импульсом, столь же неоспоримым, как кордицепс однобокий для муравья. Женщины побросали свои покупки, дети прекратили свои игры. Мужчина, подметавший тротуар, выпустил метлу из рук, как раз когда бросился бежать — не было ни колебаний, ни мгновения нерешительности. Даже когда Какузу поднялся со своего места, распространяя черные нити, Какаши-семпай, как естественная молния, ударившая с неба, оставил за собой потрескивающие световые дорожки. Сакура высвободилась из его тени — он так и не вернул ей якорь, и она никогда не попросит — проклиная себя, как почувствовала, что ее иллюзия дрогнула в тот момент, когда она ушла с места, но не Сакура не подвела. У нее не было времени на беспокойство, на то, чтобы что-то предпринять, если бы всё сорвалось. Бой с Какузу был немного похож на повторный бой с Сасори — у него отсутствовали традиционные ограничения, такие как досягаемость, гибкость или количество конечностей. Он мог атаковать под любым углом; он мог атаковать со всех сторон, быстро, как мысль, без перерыва на восстановление мышечных сокращений. Его пространственное восприятие было глубоким, почти невероятным, как будто он научился использовать эти нити как антенны. Не было места для размышлений, особенно против такого врага. Только рефлексы и реализация стратегии, которую обсуждали заранее, потому что в лучшем случае можно было лишь удерживать свои клинки и дзюцу от выполнения работы, с которой не справился Какузу. Нити не были обрезаны, но при достаточной скорости и усилии кромки были не нужны. И с чакрой, свойственной ветру, он мог дать им зубы. Она тоже могла бы. Ей нужно было дотянуться — ее ножи, возможно, были щедро покрыты жиром медузы Ируканджи, но что бы ни вытекало из отрезанных концов нитей, это была не кровь и оно не проводило электричество. Она была похожа на вихрь — всегда в движении, скалясь за куфией, когда она собирала огромные пучки черных нитей. Сакура отбросила чувство вины, когда все больше и больше зданий, которые их окружали, разрушались из-за битвы между двумя шиноби S-ранга. Однако ее роль была не просто обрезкой — она принадлежала Какаши-семпаю и порочному ниндзюцу, которое даже сейчас ограждало Какузу от огненных драконов. Это было броско, потрясающе и опасно, потому что никто ни черта не мог увидеть, однако это дало ей момент, необходимый для того, чтобы начать применять свое гендзюцу. Словно тонкий нож под чрезмерной силой семпая. Точно так же, как большинство людей не замечали, как к ним подкрадывается первая грань опьянения, когда Какаши-семпай сильно надавил на него, даже такой человек, как Какузу, не заметил первых «неправильных прочтений», поскольку он становился все менее способным ощущать точное положение и траекторию их атак. Однако Хатаке заметил это, и земля разверзлась, как будто какой-то огромный зверь пытался утащить Какузу глубоко вниз. Ветер страшно завывал, пока Какузу парировал удар, и столкновение наполнило воздух удушливой пылью, из-за чего Харуно почти ослепла, когда бросила якорь с такой силой, чтобы пробить сталь одним усилием. «Острие копья», — напомнила она себе, в то время как ее разум выкидывал предупреждения о том, насколько глупо, безрассудно и бестолково то, что она собиралась сделать. Но они могли бы обрывать нити весь день и не добраться до ядра — до Какузу — это не принесло бы никакой пользы. Какузу быстр и изобретателен, и если одно из его сердец отказывало от истощения чакры, у него оставались другие. У Какаши-семпая их не было. Она отсчитала секунды и отвернулась, чувствуя, как рушится ее большая иллюзия, и отпустила ее без борьбы. Однако за свой второй меч она крепко цеплялась, даже когда позволила конструкциям чакры, удлинившим ее клинки, уменьшиться. Ей не нужна досягаемость — ей нужны обнаженные лезвия и их смертоносное жало. Ножи Сакуры созданы не для колющих, а для рубящих ударов, и ее цели были глубоко и не совсем здесь вонзены в тело Какузу. Более одного человеческого сердца среднего размера не поместилось бы в такой же средней грудной клетке, и хотя Какузу не был маленьким человеком, он не настолько велик. Она едва могла ощутить темные, запутанные энергетические нити, которые обозначали местоположение того, что когда-то было сердцами других людей. И если этого недостаточно, они двигались и смещались больше, чем имели на это право органы. Она не придала этому значения. Из чего бы ни был сделан Какузу, он достаточно близко к плоти и кости, чтобы ее нож мог разрезать его, и она направила лезвие по назначению, вскрикнув, но не дрогнув, когда нити попытались впиться в ее руку. Она ощутила, как что-то поддалось с сухим хрустом. Он сломал ей кость, порвал кожу, раздавил и ушиб ее мышцы, но она забрала его сердце, и у Какузу больше не было их в запасе. Даже ниндзя S-класса не был невосприимчив к такой боли, и на долгое, подвешенное в удушливом тумане мгновение все, казалось, замерло, когда его нити схватились. Это не было незаметно для Неджи, который наблюдал за происходящим, и Кама только ждала от Хьюги сигнала. Однако Какаши-семпай получил свой фунт плоти раньше любого из них, грубо выдернув Сакуру из цепляющихся нитей, прежде чем его рука открыла еще один канал в груди Какузу. Его рука снова сверкала молниями, и, даже если не-кровь Какузу больше не проводила электричество, от нее все еще воняло озоном и горелым мясом. Быстрые и уверенные руки Неджи парализовали другого ниндзя, даже когда пыль начала оседать. Затем он пригнулся, и одна стрела, затем вторая, следуя по той же траектории, глубоко вонзилась в спину Какузу. Она знала, что Кама тоже использовала яд, не считая отвратительно зазубренных стальных палашей, которые при извлечении причиняли столько же вреда, сколько и при попадании внутрь. И на этом все закончилось, без единого слова. О, она все еще истекала кровью, и деревня все еще горела, и мирные жители кричали, но Какузу мертв, и это главное.

[Убей своих героев]

У нее продолжались фантомные боли в руке, когда прилетела ворона, и она нахмурилась, потому что это была не ее птица, что навело ее на мысль, что это, вероятно, одна из его. Маленькая злобная девочка, которая всегда оставалась частью ее, хотела сказать, чтобы птица ушла, но, помимо огромной и надвигающейся тени его решений относительно Саске, она больше всего уважала Учиху Итачи. И поскольку Сакура полностью уважала его как шиноби, даже если немного сомневалась в нем как в личности, она протянула руку и позволила ворону сесть на нее. Она почувствовала укол беспокойства, когда увидела, насколько коротким было сообщение. Итачи был тихим, мягко поддразнивал и совсем не походил на своего предполагаемого персонажа, пишущего письма, который называл ее прозвищами, которые неловко вертелись бы у него на языке, и использовал избыток слов, чтобы скрыть суть послания. Это не было замаскировано. «Посмотрел на погоду с нашим старым другом. В Амегакуре было солнечно. Постараюсь встретиться со своей стороны, пожалуйста, подожди дома, чтобы принять наших гостей, если я не смогу пригласить их в гости в другой раз». Она не осознавала, что перестала дышать, пока Какаши-семпай резко не спросил: — Сакура? — Мы должны вернуться в Конохагакуре, — резко сказала она. — Мы не получали приказов, — ответил Неджи, нахмурив брови и поджав губы так, что это походило на не совсем хмурое выражение лица. Они отправили свои отчеты об успешной миссии и расположились в ожидании вестей от Цунаде-сама, независимо от того, вернут ли их в деревню или отправят снова на другую охоту. Хотя они хранили разную степень молчания по этому вопросу, все надеялись на первое. Они устали и довольно немного напряжены после двух охот S-класса без какого-либо перерыва между ними. Третья стала бы тяжелой не только физически, но и психологически. Без времени, проведенного вне поля, и без свободного доступа к выбранному ими механизму преодоления трудностей личности всё становилось довольно раздражающим. Они уже были на пределе. В то время как большинство из них надеялись на уединение, новые романы или на время, чтобы раствориться в ком-то другом, у некоторых из них были семьи — такие, в которые хочется возвращаться домой каждый вечер, а не только очевидная биологическая семья. Это было первое задание в полевых условиях для одной из куноичи из отряда Эйшун, которая недавно родила своего первенца и имела мрачный прогноз относительно ситуации дома. Ее родители переехали, и она беспокоилась, что не только она столкнется с давлением с их стороны, чтобы она уволилась, а ее муж полностью отказался от полевых работ, и ей пришлось бы столкнуться с противодействием на всех фронтах, если бы она когда-нибудь захотела заняться чем-то более рискованным, чем работа со степлером. Вот что делает ожидание — оно изматывает тебя, превращает мелочи в грубые края бензопилы, которые цепляются и рвутся до тех пор, пока не становится трудно удержать общую картину. До чего-то подобного, что заставило ее почувствовать себя маленькой, виноватой и свирепо разозлиться, что даже этого — крови, боли и самопожертвования — будет недостаточно. Утешительная фантазия о том, что если отдашь чему-нибудь все, что есть, то в конце концов все получится, была похоронена в одной могиле с остальным ее детством. — Один из моих агентов только что прислал сообщение, что Пейн покинул Амегакуре, — мрачно объявила она, и это заявление было встречено молчанием, тяжелым от осознания того, что их время истекло. Ей не нужно было ничего доказывать или отменять: уже были разработаны планы действий на случай, если кто-то получит известие о том, что Акацуки пытается отомстить. Цунаде-сама была бы глупой, если бы не ожидала этого. Их хокаге были кем угодно, но только не глупыми. Никому не приходила в голову мысль, что, возможно, он уезжал по какой-то другой причине, кроме войны с Конохой. У них были только реалисты.

[Убей своих героев]

Потребовалась дисциплина, чтобы не броситься на землю, потому что волна облегчения, которую она почувствовала, увидев вдали деревню, едва не поставила ее на колени. Защитная стена была целой и невредимой. Неджи подтвердил, что часовые все еще расставлены через равные промежутки времени вдоль стены, и никто из них не проявлял никакого поведения, выходящего за рамки нормы. — Мы сделали это, — выдохнула Марико. Как и собаки, с которыми они сотрудничали, шиноби клана Инудзука делали упор на скорость, а не на выносливость на дальних дистанциях, и куноичи страдала эти последние несколько миль. — Ты случайно не припрятала один из этих ножей с гравировкой у себя под кроватью? — спросила она Сакуру. — Ты хоть представляешь, сколько стоит что-нибудь, выкованное из черной стали? — ответила Сакура, хотя последнее прозвучало невнятно, поскольку она прикусила большой палец и вызвала Йоко. Невзрачная маленькая ворона могла летать быстрее, чем хорошо отдохнувший шиноби мог бы пробежать — хотя и не на какое-либо расстояние — и вскоре она направилась к Цунаде-сама с новостями об их возвращении. Она предположила, что если Итачи удалось передать ей весточку, Джирайя-сама узнал бы об этом. Сделал бы то же самое для хокаге. А если нет, вряд ли они были единственными, кто обратил свой взор на Амегакуре. Это произошло как раз в тот момент, когда Йоко собиралась взобраться на стену: столб огня, который взревел так, словно мог поглотить небо, ударной волны было достаточно, чтобы часовые пошатнулись, а Йоко кувыркнулась в воздухе, хотя маленькой вороне удалось выпрямиться, прежде чем она врезалась в землю. — Нет, нет, нет! — взвыла Марико, и каждое повторение было более резким, чем следующее за ним. — Хьюга, — рявкнул Какаши-семпай, — статус? — Призванный дух, — мрачно доложил Неджи, — прорвал газовую магистраль и сжег себя и все, что находилось в радиусе ста футов. Их становится все больше по всему городу. Их десятки, некоторые из них размером с Гамабунту. — А как насчет остальных сил вторжения? — Я не могу… — Неджи сделал паузу, свирепо нахмурившись. — Этого слишком мало, каким бы ни было фактическое число, — ему было трудно разглядеть среди десятков тысяч людей внутри стены, поняла она из его краткого заявления. — Засада? — Нет. Глаза Какаши-семпая были полуприкрыты и выглядели опасными, когда он смотрел в сторону деревни, как будто он тоже мог видеть сквозь стену. — Ты знаешь свои приказы. Сакура участвовала в нескольких ужасных битвах, к которым она была плохо подготовлена. Умственно, физически. Миссия в Волне была худшей: та Сакура была немногим лучше гражданского лица. Казалось неправильным говорить, что вторжение лучше всего остального, но, за исключением последнего долгого пребывания в лесу, вторжение Орочимару было таким же. Встать и сражаться со своими товарищами по оружию — это совсем другое дело, чем сражаться в одиночку и в меньшинстве. Она думала, что подготовила себя к тому, что увидит за стеной, когда они побежали к воротам, которые уже становились местом давки, когда гражданские пытались бежать. Орочимару хотел захватить Конохагакуре. Он сосредоточил свою атаку на населении шиноби и избежал разрушения инфраструктуры, которая ему понадобится, когда он придет к власти. Пейн хотел сломить ее дух и показать пример деревни, которая систематически охотилась на членов его организации. На самом деле ее мозгу потребовалось много драгоценных мгновений, чтобы переварить то, что она видела, когда карабкалась на крышу. Сакура поняла, сколько чакры циркулирует в ее глазах, только когда заметила, насколько ясным и острым было ее зрение, даже далеко за пределами диапазона, в котором обычные люди могли различать детали. Огромные призванные животные прокладывали себе пути, и здания рушились у них под ногами. Водопроводные линии разорвались, превратив улицы в месиво из грязи, тел и мусора. Прямо на ее глазах зловещая синяя вспышка вдалеке возвестила об оглушительном звуке взрыва подстанции. Темный дым начал нависать над деревней, как будто надвигалась буря, не похожая ни на что, что они когда-либо видели. Последовало еще одно извержение с фонтаном огня, который расцвел и распространился, и горизонт окрасился в зловеще-оранжевый цвет. Воцарился хаос. Гражданские лица заполонили улицы и превратились в реку хрупкой плоти. «Сообщение Джирайи-сама, должно быть, не пришло, — подумала она с растущим ужасом, — или оно не пришло вовремя». Фактически существовало два отдельных набора приказов о втором вторжении, в зависимости от того, произошло ли оно, когда можно было ожидать, что большинство гражданских лиц будут на работе или дома. Пейн пришел по последнему поводу. В этом сценарии Сакура была назначена в район, где размещался большой процент того, что Цунаде-сама определила как ценное гражданское имущество. Мастера-плотники, инженеры-строители и электрики, проектировщики систем водоснабжения и утилизации отходов. Она не смогла бы быть дальше от этого района и все еще находиться в его стенах, даже если бы попыталась. Присутствие Какаши-семпая успокаивало ее, когда он тоже осматривал деревню, но это ненадолго. Ее цель — сохранение жизни; его цель — координировать действия с другими джонинами на передовой, чтобы сдержать угрозу. Сакура верила в способность Какаши-семпая выживать, как она верила в восход солнца или смену приливов, но она никогда не видела ничего подобного. И пока она смотрела, как ее мир умирает вокруг нее, ее охватило ужасное осознание. Вот что такое страх. Вот что такое борьба без надежды. Битва, которую не выиграть. Атака, которая закончится падением. Шаг вперед, зная, что умрешь, зная, что умрут друзья, что на поле боя будет так много трупов, что им потребуются дни, чтобы сосчитать вас всех, и они, возможно, никогда не разберутся со всеми именами, потому что некоторым родителям отправят номера, если они вообще смогут опознать, если кто-то останется копать могилы или сортировать мертвых, потому что казалось, что весь мир рушится. Они уже умирали — и это место, которое этим утром было прекрасным и никогда больше таким не будет, воняло, как человеческие внутренности, — и какая-то ее часть знала, что это не битва, это — бойня, и нет бога, который спасет, и никакой тактики, которая может помочь. И когда Какаши-семпай похлопал ее по плечу, она все равно шагнула вперед. Наруто ушел бы, потому что он верит, что в конце концов он победит, потому что на самом деле он никогда не проигрывал. Наруто здесь не было, и она была этому рада. Какаши бежал рядом с ней, потому что он не знал другого пути, потому что он преследовал эту смерть с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы бегать. Сакура ощущала себя пойманной в ловушку их мужеством, потому что здесь не было места личной трусости, потому что плачущий ребенок заперся в темных уголках ее груди, но также и странный покой, который охватил ее, когда страх набух и прорвался под ее кожу. Надежды нет, но и неуверенности тоже. Нет выхода, но есть цель. Больше не нужно спать под кухонным столом, или под кроватью, или в душе — больше не нужно ждать, когда нож вонзится ей в спину, или следующее задание отправит ее к черту. Потому что ад здесь — они бежали через него, шли по нему, пока она спускалась на уровень улицы и уворачивалась от падающих обломков и цепляющихся, хватающихся, умоляющих гражданских, которые были чьими-то матерью-дочерью-отцом-сыном, но не являлись ее миссией. Как каждый кошмар, который у нее когда-либо был, каждое гендзюцу, которое она когда-либо задумывала, за исключением того, что не было никакого диссонанса, который обещал реальный мир, где этого не было, не будет, не могло произойти. Мир стал меньше, чем когда-либо — в нем не было места ни риторике, ни догмам, ни причинам, по которым это происходило, а только для друзей, которых уже отстранили от нее, и для того факта, что не все они выживут. Это был первый раз, когда она почувствовала себя свободной со времен «Волны», до того, как она заняла свое место в их культуре страха, до того, как она по-настоящему променяла свое детство на хорошо сидящий боевой жилет и пригоршню кунаев. После этого бояться было нечего, потому что мертвые свободны от страха, и поскольку она почти мертва, она тоже чувствовала себя так, словно кто-то освободил что-то, что так долго сжимало ее грудь, что она почти забыла, что такое дышать. Дикий смех, громкий и кудахтающий, заставил ее поднять взгляд, где она увидела Годзен-сан, сидящую на краю полуразрушенного здания, которое поддерживалось только соседним. На ней был бронежилет — не бережно сохраняемая реликвия какой-то давней войны, а изящное современное заявление о том, что для нее война никогда не заканчивалась. К ее смеху присоединился другой, поднимаясь среди криков и рушащихся зданий в неуместном звуковом пузыре. — Вот как должны выходить последние из первых! — крикнула она и получила в ответ яростный ответ от мужчин и женщин, которых Сакура узнала — а некоторых и нет — как принадлежащих к первому поколению АНБУ. Они не должны были выглядеть свирепыми. У одного из мужчин был протез ноги, и он тяжело опирался на трость; у одной из женщин не было левой руки ниже локтя. Но мужчина был густо покрыт татуировками, и прямо на ее глазах его кожа почернела, татуировки начали переливаться красным светом, как будто что-то горело под его плотью. Женщина туго затягивала ремни сбруи, которая крепко прижимала к культю большое лезвие с зубьями пилы. Годзен-сан снова рассмеялась и выкрикнула: — Маген: Тосацудзе! , — земля, казалось, содрогнулась, и перед ними предстали не старики и женщины, истощенные течением времени, а призраки силы, которой весь мир научился бояться, наложенной на живых. В первый и последний раз Ведьма подняла глаза на Лису, которая посмотрела на нее сверху вниз, как будто окликнула, и склонила голову, как какой-нибудь дикий лесной бог, дарующий благословение. Ее длинные белые волосы были подхвачены ветром. Она вполне могла бы быть самой красивой женщиной, которую Сакура когда-либо видела, даже когда отвернулась и надела маску смеющейся лисы. Ее диапазон огромен — Сакура не могла видеть, где находятся границы ее иллюзии, и она задавалась вопросом, были ли другие люди, которые пережили дни, описанные в том окровавленном дневнике, где-то там, закрепляя края этой огромной иллюзорной сети. У Сакуры не было времени восхищаться этим, хотя она заметила, что эта иллюзия не вселяла страх во врага. Она придавала мужества шиноби Конохагакуре, укрепляла их пошатнувшийся боевой дух и спаивала их разбитые «я» во что-то, что могло еще немного сдержать волну. Джонины Конохагакуре не настолько слабы — они не должны падать так быстро, по крайней мере, так мало. Но их самые сильные приемы предназначались для сражений вдали от дома, где не их собственные мирные жители охвачены пламенем, или разорваны на части градом стали, или раздавлены непостижимым весом призванного духа. Пейн покалечил их, когда без предупреждения нанес удар по улицам, которые раньше казались такими широкими, а теперь прижимали их так близко. Они каждый момент выбирали, какую кровь они готовы пролить. Самураи могли бы сказать, что шиноби продали свою мораль и переписали ее заново в каждом контракте, но всё здесь доказывало, что это неправда. Фронтовые шиноби, которые могли бы быть монстрами на далеком поле боя, умирали раньше, чем рисковали убить гражданского ребенка. Он убивал их не просто силой — он распинал их из-за их угрызений совести. Не все из них: АНБУ, Корень и несколько очень мрачных джонинов нашли свое определение приемлемых потерь и рвались вперед, даже когда их братья по оружию и те, ради защиты кого они жили, попали под перекрестный огонь. Сакура думала, что они правы и что они ошибались, но она знала, что нет другого момента, в который они были бы более верны себе, чем в этот раз. Это были моменты, которые создавали людей, и это был выбор, который их ломал. Время на философию отсутствовало. Мучительная нерешительность истекала кровью на улице. И она бежала, бежала, бежала сквозь все это, через этот мир огня и ужаса, пока не оказалась в отведенном ей секторе. Это был район мастеров-ремесленников с большими домами, в которых проживало несколько поколений. Несколько обеспокоенных шиноби уже пытались собрать жителей, но эти прекрасные дома были полны прекрасных вещей, и иногда у людей проявлялась странная реакция на приближающуюся смерть. Они, например, были убеждены, что это продлится еще одну минуту, поскольку они собрали кое-что последнее, жизненно важное — Сакура нанесла удар новой матрицей гендзюцу, не похожей на ту, которую она использовала в той деревне. На этот раз она не стала придираться к морали, она просто сделала их послушными, организованными и бдительными к опасности, создав у них иллюзию, что они студенты Академии, а их инструкторы проводят симуляцию. В деревне шиноби большинство мирных жителей уделяли хотя бы несколько мгновений фантазии на тему «что, если». Сегодня им довелось это пережить. В этот момент она прерывисто втягивала воздух сквозь зубы, и этот воздух начал казаться горьким и шершавым от дыма, поэтому она надела маску. — Что у нас с эвакуацией этого сектора? — спросила она у одного из других шиноби. — Теперь, когда вы здесь для того, чтобы не дать людям вернуться за своими проклятыми фотографиями, мы готовы переместить эту группу. Несколько минут назад команда копателей отправилась вскрывать могилы. «Могилы» — жаргонный термин, обозначающий катакомбы, которые проходили под определенными частями деревни и, в свою очередь, служили складами, конспиративными квартирами и эвакуационными проходами. Она не знала, где и когда это появилось, но это ясно говорило о страхе гражданского населения, что без компетентной команды шиноби, владеющих дотоном, голые известняковые пещеры были просто камерами для смерти. Сакура резко кивнула в ответ на эту информацию, надрезав большой палец на лезвии кунаи и вызвав Судая. Кот лишь бросил на нее злобный взгляд, прежде чем броситься вперед, повелительно помахивая хвостом. Воцарилось нервное молчание, пока они гнали гражданских по улице, глаза их шиноби-надзирателей перебегали с одного переулка на другой, осматривая крыши и окна, всегда возвращаясь к пожарам, маячившим справа от них. Она попыталась успокоить себя тем, что если захватчиков всего горстка, то маловероятно, что ее группа столкнется с чем-то иным, кроме призыва животного. Что, хотя и было опасно, пугало ее далеко не так сильно, как перспектива встречи с членом Акацуки в этой команде. Она даже себе не верила, и все, о чем она могла думать, это о том, насколько отчаянно слабой была Цунаде-сама, вынужденная распределить свои силы джонинов за пределами того места, где установлена основная линия фронта. Несмотря на то, что они защищали важную группу, необходимую для восстановления инфраструктуры, здесь была лишь горстка высокопоставленных шиноби. Основная часть их сил состояла из чунинов. Ее сердце чуть не остановилось, когда она увидела развевающуюся ткань плаща Акацуки. Очень крупный мужчина вышел из переулка прямо впереди и справа от них. Она заметила тенденцию среди террористической группы, которая тяготела к крайней привлекательности или гротеску, причем последнее относилось ко второй категории. У него была корона из шипов, торчащих из его лысой головы, которая сидела на неестественно широкой шее, настолько широкой, что, казалось, почти выступала за пределы его челюсти. У него были жутковатые глаза, фиолетовые, разделенные концентрическими кольцами, о которых не было никакой информации. Учителя в Академии заставляли их запоминать все активные додзюцу, с которыми они могли столкнуться, союзнические или иные, и это не было одним из них. Что бы они ни делали или не делали не так, ни один член Акацуки, с которым они сталкивались до сих пор, не слабее S-класса. Только на этот раз с ней не было ни Чио-сама, ни Наруто, ни Какаши-семпая, ни отряда из «охоты за головами». У нее было несколько джонинов, с которыми она никогда не участвовала в активных боях, горстка чунинов и достаточно гражданских лиц, чтобы численно превосходить своих защитников-шиноби примерно вчетверо к одному. «Печать еще не закончена, — запротестовал встревоженный голос в ее голове. — А без этого ты в лучшем случае А-ранг». «Она закончена, — самая правдивая ее часть оспаривается. — Восемь, может, десять минут, прежде чем естественная чакра начнет переполнять матрицу». «С самого начала будет больно», — захныкала маленькая девочка. Наступил долгий, подвешенный момент, пока она ждала, что кто-то старший, кто-то более сильный отдаст приказ, но никто не пришел. — Убери их отсюда, — она почти не осознавала, что говорит, пока слова не вырвались у нее сами собой. — Мэм? — спросил ближайший к ней чунин. — Я сказала, уходите! — рявкнула она, втягивая чакру в печать настолько ловко, насколько позволяло нечто, похожее на приближающуюся слепую панику. От боли у нее на мгновение перехватило дыхание, но из-за того, что в опасности находилось так много мирных жителей, она не могла проверить ситуацию и использовать «печать» в качестве последнего средства. Ей показалось, что она уловила запах горящей плоти, и она надеялась, что это было психосоматическое явление, когда печать проявилась и распространилась. Она направила поток чакры в дзюцу, ее руки изгибались в знаках, а ладонь врезалась в землю. Из асфальта торчала каменная стена толщиной с ее предплечье и в три раза выше нее самой. Она не стала обманывать себя, думая, что это нечто большее, чем визуальное препятствие, и бросилась на своего противника. Ее первое предчувствие того, насколько плохо закончится эта битва, появилось, когда враг блокировал ее удар не ножом, а своей рукой. Он проник под кожу, но под ним раздался ужасный скрежет металла о металл. Лезвие заклинило, и когда шиноби попытался вырваться, Сакура использовала свою увеличенную чакрой силу и почти нерушимую природу черной стали, чтобы поднырнуть под его руку и прочертить по ней длинную полосу. Как бы хорошо это ни было — как и у Какузу, у него не было кровотечения, но она не дала себе времени подумать об этом. Она развернулась, желая воспользоваться преимуществом того, что находится у него за спиной, но другая рука ударила ее по голове с такой силой, что у нее перед глазами вспыхнули звезды, а в ушах зазвенело. Моргая, она восстановила равновесие и обнаружила, что ее враг сбрасывает куртку, которая больше не вмещала его шесть рук. Его и без того причудливо выглядящая голова стала еще более причудливой с добавлением еще двух лиц, как будто какой-то асура только что сошел со своего храмового пьедестала. За его спиной извивался похожий на хвост клинок, что-то вроде зазубренного гибкого меча, очень напоминающего хвост скорпиона Сасори. Если не считать звона, из ее правого уха доносилась только зловещая тишина, а его руки были достаточно большими, чтобы, если бы не маска, рассеивающая силу удара, он мог бы сломать ей скулу. Сакура пыталась не обращать на это внимания, ее якорь уже был у нее в руке. Ей всегда приходилось экономно использовать Хирайшин из-за того, сколько чакры для этого требовалось, но сейчас она была почти переполнена ею, вбирая больше, чем могло обработать ее тело. Она просачивалась из ее кожи, как полосы черного электричества, и тянулась за ней через не-пространство; пока она извивалась вокруг своего врага, ее клыки цеплялись и рвали, и она пыталась убраться с его пути. У него почти не было слепых зон и слишком много рук, и, в отличие от него, у нее шла кровь, когда ее резали. Этот хвост оставил неприятную рану на ее плечах. После этого она убрала нож в ножны, потому что становилось ясно, что это не тот враг, по которому она могла бы прицелиться с точностью. Вместо этого ей нужен был катастрофический урон, и она могла сделать это лучше голыми руками и ниндзюцу. Сакура уже пробовала гендзюцу, но эти фиолетовые глаза видели ее насквозь, как будто ее там вообще не было. Теперь каждый ее удар был наполнен разрушительной силой, и она перестала опасаться таких вещей, как материальный ущерб или гражданские лица, которые могли пострадать от рушащихся стен или превращенного в шрапнель асфальта. Она сильно ударила каблуком по дороге, и та треснула, пошла рябью и взорвалась веерообразной волной. Стена пыли скрыла ее дзюцу, из-за чего дорога позади ее врага покрылась кварцевыми копьями. Ей удалось ловко поймать одну из его рук, и она оказалась рядом прежде, чем он успел отстраниться, ее пальцы танцевали в ветряном дзюцу, которое обрушилось на него, как дом. Его пронзенная рука была оторвана от тела, оторвавшись в снопе искр и хлопающей кожи, когда она попыталась стереть его в порошок. Кожа Сакуры казалась жесткой и странной, ее конечности были слишком длинными, зубы странно сидели во рту. Природная чакра, которую она безрассудно вытягивала из мира, сжигала ее человеческое «я», но и это ее больше не волновало. Она никогда не была такой сильной и быстрой, ее рефлексы никогда не были такими острыми, а руки — такими уверенными. Сакура видела мир в невероятных красках, и боль достигла такой степени, что стала чем-то вроде сильной эйфории. Теперь ее глаза видели микродвижения. Она заметила подергивание его хвоста перед тем, как он метнулся вперед, и отступила достаточно далеко в сторону, чтобы почувствовать движение воздуха при его движении. Она ответила другим дзюцу, на этот раз режущим боковым ветром. Это проделало зияющие дыры в его теле — любой нормальный шиноби умер бы после того, как ему оторвало руку, но даже какая-либо болевая реакция отсутствовала. Это было все равно что сражаться с одной из марионеток Сасори. Тихий крик разочарования и боли вырвался из нее, когда снаряд попал ей в бок с такой силой, чтобы выбить воздух из легких, и она услышала, как керамическая пластина в ее бронежилете треснула, даже когда ребро под ней подалось. Она поняла, что это не закончится, пока он не разобьется на столько частей, что не будет представлять угрозы ни для кого. Она метнулась вперед, и именно в не-пространстве другая мысль поразила ее подобно молнии. На этот раз она не пыталась колоть, резать или выдалбливать. На этот раз ее рука, совсем чуть-чуть, сомкнулась на его плече, и она дернула его в промежуток между ними. Она никогда не пыталась сделать там что-либо, кроме как как можно быстрее выбраться обратно, потому что с первого раза, когда она переступила порог, она ужасно боялась пространства, через которое ей пришлось пройти, чтобы попасть туда. Теперь, однако, она остановилась в том месте-которого-не-было. У нее не было времени, не здесь, потому что какая бы энергия ни существовала в этом месте, она не могла использовать ее так, как природную чакру. Дикая чакра, которую она приняла вместе с ними, вытекала из нее яркими голубыми искрами в этом месте без света, и ее глаза начали видеть вещи, которые, как она думала, она не могла не видеть. Ей потребовалось все, что у нее было, чтобы оторвать свою странную руку с длинными пальцами от обнаженного плеча своего врага, и даже после того, как ей это удалось, прошло несколько смущенных мгновений, прежде чем ей удалось вернуться в то место, где она была. Она вцепилась в свою маску, возвращаясь в мир, но это не помогло избавиться от ощущения, что она тонет. Она тонула в огне, ее кожа была такой горячей и натянутой, что ей казалось, она может отслаиваться и под ней обнаружится что-то совершенно другое. Пальцы на ногах у нее стали такими же длинными, как и пальцы на руках, и прорвались сквозь швы ботинок, пока ногти не зацарапали дорожное месиво. Затем она споткнулась, и ее колени подогнулись со страшным хрустом, и она скорчилась от боли, извергая полупереваренную пищу и чакру в грязь. Что-то на макушке ее головы царапнуло землю при этом движении, но она была слишком поглощена своим телом, пытающимся избавиться от лишнего. Сакура попыталась перекрыть поток, но было слишком поздно: она впустила наводнение, и оно смыло плотину и затопило все ее тщательно продуманные каналы. Ее мышцы начало сводить, и она прикусила язык. Мир превратился в маленькое пространство смятения, боли и изнеможения, и она захлебнулась кровью, скопившейся в задней части ее горла. Ее желудок взбунтовался, но мышцы были слабыми и не реагировали на ее уменьшающиеся попытки перевернуться обратно на бок. Ее разум все еще боролся, хотя у тела не было на это сил. Все это мощное чувство целеустремленности теперь исчезало, оставляя ее тонуть в собственной крови и чувствовать тошноту. «Я не хочу умирать, — подумала она с отчаянным всхлипом, который только глубже втянул жидкость в ее легкие, — я не хочу умирать». «Но я победила».

[Убей своих героев]

Это было странно как для Цунаде, так и для Шимуры Данзо, сражаться бок о бок, когда совсем недавно у них была очередная не слишком вежливая дискуссия о том, как они собираются вести переговоры с другими деревнями. Цунаде знала, что Шимура не уважал ее послужной список и сомневался в ее приверженности деревне, а также в ее компетентности. Он знал, что она не уважала его этику и находила его философию боевого ястреба отвратительной. Но ее охрана и его собственная были разорваны на куски вокруг них, и он сомневался, что синеволосая куноичи и три ее спутницы с оранжевыми волосами были заинтересованы в ожидании прибытия подкрепления. Один из рыжеволосых использовал технику допроса, похожую на отдаленную и более действенную версию техники Яманаки. Казалось, что в то время как Акацуки были здесь в основном для того, чтобы опустошать город, они также эффективно собирали информацию о местонахождении Кьюби. Данзо уронил свою трость, насмехаясь над группой, что заставило Цунаде коротко взглянуть на него. На ее лице уже были заметны отличительные знаки ее самого печально известного дзюцу. Она подняла золотистую бровь, увидев то, что было скрыто под бинтами, который он срезал. — При условии, что ты выживешь, — едко сказал он, — я выслушаю твою брань. — При условии, что ты выживешь, — фыркнула она, — я излечу тебя от заблуждения, что ты получишь только нагоняй.

[Убей своих героев]

Какаши почувствовал, как его кожа покрылась мурашками по всей длине руки, как будто его молния заползла под кожу. Его мысли были медленными и водянистыми, а из носа текло что-то теплое, что он не потрудился смахнуть. Долгое, медленное хриплое дыхание странно громко отдавалось в его ушах, пока он стоял над телом незнакомца с оранжевыми волосами. Мир вокруг него растягивался и раскачивался, но то, что приковывало его внимание, лежало сразу за черной лужей плаща незнакомца. Паккун. Такой маленький, такой неподвижный и такой тихий. Остальные нинкены так тесно прижимались к его ногам, что ему приходилось пробираться сквозь них, чтобы добраться до маленького мопса, такого большого и настоящего при жизни. Теперь он помещался в одной руке, что было хорошо, так как Какаши приходилось использовать другую и массу нинкена, чтобы сохранить равновесие и снова подняться. Усталость тяжестью давила на него, но он пока не мог отдохнуть. Не тогда, когда деревня все еще горела. Но, конечно, он мог бы воспользоваться моментом и убрать Паккуна с дороги — он был таким маленьким, и даже если бы его больше не было в этой потрепанной скорлупке, он не хотел, чтобы его растоптали. Полуразрушенная стена образовала треугольную нишу в соседнем переулке, и Какаши наклонился, чтобы осторожно положить Паккуна на землю. Потребовались обе руки, чтобы удержаться на ногах, когда волна тошноты и дезориентации захлестнула его, и он переместился так, чтобы прислониться спиной к вертикальной стене. Он медленно заскользил по ней, обещая себе, что, как только мир перестанет вращаться, он снова выйдет на улицу и будет сражаться по-хорошему. Теплые, пушистые тела собрались у него на коленях, но Какаши едва чувствовал их вес или тепло. «Всего лишь, - сказал он себе, — мгновение». А затем он ушел.