Kill Your Heroes

Страх Господень

Ладонь Конан твердо сомкнулась на исхудавшей руке Нагато в ободрительном жесте. Ее руки больше не дрожали, когда они закончили с необходимыми вещами, и он пожалел об этой потере, потому что Конан заслуживала лучшего, чем это холодное принятие ужасов, о которых он просил ее. Однажды ей не пришлось бы складывать себя, демонстрируя такое же умелое владение собой, какое она демонстрировала над бумагой. Однажды он станет достаточно сильным, чтобы в одиночку вынести тяжесть этого необходимого страха, и отпустит ее на свободу. Он хотел, чтобы она решила остаться. Он хотел, чтобы она решила уйти. Он задавался вопросом, улыбнется ли она ему, когда будет уходить. Он знал, что даже если бы он был настолько силен, чтобы сокрушить мир, ему никогда не хватило бы сил смотреть, как она уходит от него с искренней улыбкой. Но если бы он не смог создать такой мир, где Конан была бы свободна, все было бы напрасно. Смерть Яхико была бы напрасной. — Данзо показал себя еще большим монстром, чем ожидалось, — прохрипел он мягким и низким голосом. Разрушенным, как и все остальное в нем. — Более того, он и Цунаде-сама обнаружили, что их преданность своей деревне превзошла их личные разногласия по поводу того, как лучше всего служить ей. — Помимо Хатаке Какаши, я никогда не слышал об успешной пересадке шарингана за пределы клана, — пробормотала Конан. — Хатаке хвалят за его единственный глаз. Каким ужасным потенциалом, должно быть, обладал этот человек, чтобы выжить, сотворив такое со своим телом. — Злые люди терпят то, что заставило бы хороших людей рухнуть, и выходят из этого сильнее, — вздохнул Нагато, его веки сомкнулись, когда он почувствовал приближение того, кого он когда-то считал лучшим из людей. Даже закаленный временем и опытом, он все еще думал о нем как о хорошем человеке, но слабом. Тот, кому невыносимо смотреть, как на его глазах страдают дети, но кто доволен тем, что принимает участие в цикле насилия, лежащем в основе этих страданий. В этом он похож на принцессу слизней. Она научилась ненавидеть войну, когда не она отнимала что-то у других, но она топила свое чувство вины в алкоголе и никогда не поднимала руку, чтобы исцелить больных или облегчить чьи-то страдания, когда ее деревня не платила ей за это. Джирайю сопровождал Учиха. Даже когда их сигнатура чакры была приглушена или замаскирована, от них всегда исходило слабое ощущение неуравновешенности, когда они шли по миру. Он знал о двух живых членах этого клана. Он сомневался, что это Учиха Саске, полный решимости отомстить всему миру. Еще больше он сомневался, что это был Учиха в маске, играющий в хитрые игры. Вряд ли Джирайя нашел какого-то неизвестного до сих пор ублюдка, но на самом деле он думал, что более вероятно, что это Итачи, играющий в свои собственные игры. Он подумал, не сказать ли об этом Конан, но передумал. Нагато не собирал себе компанию истинно верующих и фанатиков — его первым намерением было заполучить шиноби, достаточно сильного, чтобы заставить мир содрогнуться любыми необходимыми средствами. Итачи выполнил свою задачу, и хотя его младший брат и близко не был таким ниндзя, каким был его старший брат, Саске оказался зол, чтобы сжечь мир без особых подсказок. В конце концов, Нагато безразлично, что он использовал, чтобы собрать последние недостающие кусочки своей головоломки. Он знал, что Джирайя, вероятно, ожидал конфронтации, но это не то, что имел в виду Нагато. Чего он хотел, так это понимания этого манифеста, который он описал в книге «Разрушение городов». Джирайя был бы его рупором в Конохагакуре, которому нужно знать, что это не просто месть за убийство агентов Акацуки. Нет, это изменение порядка, которое коснулось бы всего мира.

[Убей своих героев]

— Говорят, — проскрежетал низкий голос, — что лучший аргумент против войны — это пережить ее. Но это не может быть правдой. Сколько войн заканчивается только для того, чтобы люди, которые в них сражались, нашли какого-то другого врага, на которого можно обратить свой взор через день, неделю, год? Кроме того, человеческая память коротка и неопределенна. Каждое поколение обречено заново усваивать урок, и иногда победители решают, что добыча перевешивает жертвы. Возьмите Конохагакуре, которая ведет свои войны вдали от дома и достаточно сильна, чтобы не подпускать врагов к своим воротам. Она сидит толстая и счастливая среди деревьев, могущественная и довольная, как символ того, чего можно достичь, если только вы готовы продать еще немного смерти. И я спросил себя, что можно было бы сделать, чтобы прервать этот цикл? Мир мирными средствами? Нет, — сказал он, и Джирайя почувствовал, как дрожь пробежала по его коже от решимости, заключенной в этом единственном слове. — Наша экономика построена на превращении силы в товар, и хотя фермер может сказать, что он хотел бы, чтобы мир был более мирным местом, он также хочет накормить своих детей. Поэтому он продает свой урожай, чтобы им можно было накормить солдат. Даже если бы он думал поступить иначе, он говорит себе, что всегда есть другие фермеры. Если он не продаст им, это сделает кто-то другой. И если все фермеры в мире решат, что они больше не будут поддерживать деревни, что ж, баланс сил всегда будет в пользу тех, у кого есть доступ к чакре. Фермеров можно заменить, а их земли и товары передать людям с меньшей моралью и лучшим деловым чутьем. Поэтому мы не можем рассчитывать на мирный отказ масс держать деревни в узде. Значит, шиноби? Будучи причиной всего этого, они, несомненно, должны быть и решением. Но этого не так, правда? Их первые уроки наполнены тем, что они учатся презирать тех, кто колеблется при виде крови. Трусость — то, что они называют пацифизмом, — все еще вознаграждается смертью в некоторых деревнях, а более цивилизованные страны доверяют общественному осуждению, чтобы держать своих людей в узде. — И как к этому относится сожжение Конохи? — спросил Джирайя, когда опустошенный человек замолчал. Ему не терпелось уйти, чтобы спасти то, что можно спасти от его деревни, но он понимал, что каким бы слабым ни выглядел этот человек, и даже с преимуществом Итачи на его стороне, он сомневался, что это будет легкая битва. Даже не обращая внимания на женщину с холодными глазами за плечом мужчины, по бокам от него стояли два рыжеволосых шиноби в цветах Акацуки. — Поскольку перемены, которых я желаю, задушены в колыбели, я решил, что не могу ждать какой-то чудесной внутренней революции в коллективном сознании шиноби. Нет, пока они верят, что всю красоту и славу можно обрести на поле боя. И в этом горении есть красота, — произнес он, на мгновение переведя свой странный взгляд на окутанную дымом деревню. — Странная и ужасна. Лиса в своей безудержной славе, Хатаке Какаши, охотящийся на свою добычу, как любимая гончая какого-нибудь бога войны, Харуно Сакура, подобная дракону и свирепая, даже когда умирает от этого. Тысяча маленьких актов героизма. Отчасти именно этот великий, непреходящий миф о самопожертвовании и благородстве в бою убеждает людей в том, что до тех пор, пока дело достаточно достойное, умереть за него — это прекрасно. Это делает более приемлемым умереть за какое-то великое дело, а не за финансовую выгоду своей деревни. Вот почему, — серьезно сказал он Джирайе, — сражений не будет. Будет только резня, и с ее помощью я сначала сломлю дух этой деревни, а затем подниму ее как пример для подражания всем остальным. Я сделаю это, разрушив их жизни, превратив все их материальные ценности, купленные кровью, в пепел, а затем воскресив их снова, чтобы они ходили по пустоши, созданной ими самими. Поскольку их совесть не выдержала, я установлю закон, который будет управлять этим миром. Мое послание простое. Научитесь жить без насилия или будете уничтожены им. Ты пришел слишком поздно, чтобы сделать что-то большее, чем передать это слово своей хокаге. Все, что осталось, — это воскресение. Интересно, когда они снова появятся в этом мире, у скольких из ваших людей все еще будет вкус к войне?

[Убей своих героев]

Ветерок шевелил траву, принося с собой запах солнечного света. Сакура осторожно открыла глаза, но огромное и раскидистое вишневое дерево укрывало ее — укрывало их. Не поднимая головы и даже не оглядываясь, она нежно сжала его руку, переплетенную со своей. Она больше не была мозолистой, и они подходили друг другу иначе, чем она помнила, но это уверенность знания сновидения в том, что она знала, кому оно принадлежит. Теплый, знакомый смешок вознаградил ее. — Привет, — застенчиво сказала она. Тацуо подвинулся так, что вместо того, чтобы лежать бок о бок на их спинах, он вытянулся рядом с ней. Его рука выскользнула из ее, когда он пошевелился, и потянулась подложиться ему под голову, как подушка, но вскоре другая его рука снова нашла ее. В выражении его лица была неприкрытая нежность, когда он сказал: — Ты не можешь ничего делать полумерами, не так ли? — Что ты имеешь в виду? — спросила она. — Раны земной плоти исчезают со смертью, — сказал он ей. — Но то, что ты делаешь со своей чакрой, отражается на твоем теле в Синкае. Ты вмешиваешься в естественную чакру. Сакура моргнула, глядя на него, прежде чем поднять свободную руку и поднести ее к свету, обнаружив в ней узнаваемые человеческие черты. — Ты еще не пришла к реке, и в тебе все еще есть отголосок твоего человеческого «я», — сказал он в ответ на ее невысказанный вопрос. — Мы, отнявшие жизнь, слишком тяжелы для моста, нам не рады у брода, и мы должны переплыть Сандзу-но-каву. Когда мы выныриваем из воды, мы больше не носим свой человеческий облик. Мы становимся екаями. Большинству из нас потребуется очень, очень много времени, чтобы вернуть себе человеческий облик или получить возможность для перерождения. На самом деле, так долго, что большинство из них — нас — забыли, что они когда-то были кем-то другим. — Но ты не забыл, — тихо сказала она, задаваясь вопросом, как ее использование природной чакры что-то изменило, если ей уже было суждено потерять эту форму. При жизни она была бы в ужасе от того, что ее отправили в глубокие, кишащие демонами воды наименее приятного из переправ через реку Сандзу, но после шока от смерти она испытала лишь легкую тревогу. Все было далеким, мягким и приятным, и она подумала, не на это ли похоже, когда тебя накачивают наркотиками. — Я связал себя обязательствами по служению одному из Ками. Можешь считать, что это тело взято взаймы, — объяснил он. Она нахмурилась. — Я надеялась, ты будешь свободен, — произнесла она, — и обретешь покой. — Для этого нужно быть гораздо лучшим человек, чем я до сих пор умудрялся быть. Синкай не так уж сильно отличается от мира, из которого ты только что пришла. Здесь есть правила, законы, те, кто правит, и те, кто служит. Побег, на который уходят жизни. Но здесь я свободнее. Яойорозу-но-камигами предлагает сто тысяч путей служения, если это то, чего ты хочешь, или ты можешь существовать как екай или дух без покровительства Ками. Это если ты не вмешивался в естественную чакру, которая привязывает тебя к человеческому миру. Когда ты перейдешь реку, ты отправишься туда, куда мне будет трудно последовать, — сказал он со вздохом. — Инари разрешает старым-престарым лисам покидать Синкай только в нерабочее время. Его переливчатый взгляд был напряженным, а выражение лица серьезным, когда он заговорил снова. — Ты собираешься стать драконом, Сакура. Немногие шиноби настолько храбры или глупы, чтобы пытаться использовать природную чакру без помощи и руководства заключившего контракт духа. Если они совершают ошибку, это разрушает их физические тела, но их души — их «я» — продолжают присоединяться к семье того животного духа, который указал им путь. Если бы Джирайя потерял контроль, он просто возродился бы как еще одна жаба с горы Мьёбоку. Драконы — это мир в его самой элементарной форме. Ты сбилась с пути, но это то, что тебя направляло. У тебя не будет защиты священной горы, — предупредил он ее. — Мудро выбирай Ками, с которыми заключишь союз. Контракты обязательны к исполнению, и они рассчитаны на долгое-долгое время. Инари даровала мне сорок девять дней, пока ты не пересечешь Сандзу. Я подумал, что тебе не помешал бы друг, — просто сказал он. — …просто друг? — пробормотала она, вспоминая давние обещания. — Друг, — твердо сказал он. Но нежно. — Время Синкая и человеческого мира не синхронизированы. Для тебя это было долгое время. Для меня прошло больше лет, чем моя человеческая жизнь. Это не мир ожидания, как я думал, когда уходил от тебя. Души растут и меняются. Мы продолжаем жить, даже когда умираем. — Я понимаю, — вздохнула Сакура после долгого молчания, в течение которого она позволила последним тонким обрывкам этой мечты развеяться. Притупление ее человеческих эмоций — ярости, горя и тревоги, которые она, несомненно, должна испытывать после внезапного и крайне болезненного конца, — и очень реальная пропасть времени между этими обещаниями и настоящим — вот что сделало возможным это легкое принятие. — Мы так и не смогли правильно выбрать время, но это будет здорово. Иметь здесь друга. — Я присматривал за тобой, — сказал он ей. — Когда мог. Это не изменится. Только если ты сама этого не захочешь. Сакура в ответ только сжала его пальцы. — Я думала, это будет больше похоже на финал, — произнесла она наконец. — Лишь очень, очень немногим существам удается выйти за пределы существования. Для всех остальных нет никакого конца. Мы просто перестаем рассказывать эту историю. Сакура задумчиво напевала, наблюдая, как свет танцует в цветах дерева. — Как далеко до реки? — спросил она. — Совсем недалеко, — заверил ее Тацуо. — Мы можем полежать здесь еще немного. Довольно скоро жизнь снова станет тяжелой. — …Какаши-семпай? — Не волнуйся. Там его тоже ждали друзья, — заверил он ее. — Один из них ждал очень, очень долго. Она сказала мне поблагодарить тебя, когда я увижу тебя снова, потому что до того, как он стал твоим партнером, она была убеждена, что первые слова, которые она скажет ему спустя столько времени, будут сердитыми. Ты не представляешь, как она была счастлива, что он действительно жил, а не просто ждал миссии, на которой умрет. — Похоже, она тебе нравится, — заметила Сакура. Тацуо улыбнулся. — Она уже присматривала за ним, и она из тех женщин, которые думают, что люди, важные для ее друзей, важны и для нее самой. Ты, наверное, была самым важным человеком в его жизни, а я был твоим партнером. Полагаю, вы могли бы сказать, что познакомили нас. — Я рада, — сказала Сакура, и это было правдой. Поэтому она болтала, смеялась и дремала под ветвями огромной вишни, где никогда не опадали цветы, и она не чувствовала голода, холода или боли. При лунном свете это было так же прекрасно, как и при солнечном, и она заново обрела свою дружбу с Тацуо, не обращая внимания на реку, которую ей придется преодолеть, или битву, которую она оставила позади. А потом мир содрогнулся, как будто она была мухой на его коже, и Сакура вскрикнула, когда что-то холодное и неумолимое схватило ее за лодыжки и дернуло. Глаза Тацуо широко раскрылись и наполнились паникой, когда он попытался поймать ее за руки, но промахнулся, и ее потащило вниз, в никуда. Пребывание там могло быть милосердием, поскольку ее жестоко запихнули обратно в ее искореженное тело, которое восстановилось вокруг нее. Зубы втянулись в десны, и ее челюсть издала ужасный треск, когда ей изменили форму; удлиненные кости и дополнительные позвонки разрушились, как будто она была глиной, которую месил разгневанный скульптор. Ребра соединились с грудиной и плотно сомкнулись вокруг легких, которые бились о решетку, в то время как она пыталась дышать сквозь дым, пыль и боль. Проснувшиеся нервы кричали, но Сакура не могла справиться с удушьем. И под всем этим — ее чакра, дикая, непокорная и обжигающая. Она больше не черпала природную чакру в дополнение к своей собственной, но она позволила ей выйти за пределы своих витков, и теперь это напоминало беспокойное животное, запертое внутри ее тела, как будто оно намерено сделать из нее того дракона, который, по словам Тацуо, ждал ее по ту сторону реки. Волдыри образовывались и лопались, даже когда ее кожа заживала, только для того, чтобы сделать это снова. Сакура с сокрушенной тоской подумала о состоянии совершенного избавления от негативных эмоций и физической боли, которое она испытала после смерти. Она попыталась вернуть себя на то место, все ее годы медитации и дисциплины гендзюцу направились на то, чтобы восстановить контроль над своим разумом, чтобы она смогла усмирить войну в своем теле. Словно отвечая на ее душевное состояние, естественная чакра успокоилась, когда ее разум сосредоточился, и ее мысли больше не были отчаянными фрагментами, сосредоточенными на наиболее подавляющей боли. Ей удалось натянуть куфию на нос, и хотя это не улучшило зловонный и едкий воздух, этого, по крайней мере, оказалось достаточно, чтобы успокоить ее кашель. Она лежала ничком, прерывисто дыша, в течение долгих минут, прежде чем собрала волю в кулак и, пошатываясь, выпрямилась. Ее глаза слезились, и она потерла их грязными ладонями, чтобы временно предотвратить жжение, пока не сможет достать из своего набора боевые очки. Она опасалась снова использовать свою чакру так скоро, но она рискнула, и когда ее не пронзила невыносимая боль, она выудила противогаз из своих запасов. От ее маски не осталось и следа. Менее ослепленная, хотя очки ничего не могли поделать с затуманенностью пространства, Сакура наблюдала за окружающим ее опустошением, дыша более комфортно. На горизонте отсутствовало оранжевое зарево, поэтому она предположила, что пожары потушили так же таинственно, как и она воскресла. Большинство зданий, которые она могла видеть, были повреждены, если не полностью разрушены. Вдалеке послышалось движение, расплывчатые и призрачные фигуры, которые на мгновение превратились в людей, выглядевших такими же потерянными, как и она, прежде чем они исчезли из поля ее зрения. Это избавило ее от нерешительности. Независимо от того, какие более масштабные планы были в ходу или насколько странно возвращаться в это тело и в это место, она оставалась частью команды, которой доверили безопасность группы гражданских лиц. Без приказов ее хокаге об обратном, они — ее приоритет. Они понадобятся Конохагакуре в ближайшие дни.