Kill Your Heroes

Тоска

Его кожа была скользкой и липкой от пота, и у Конан что-то перевернулось внутри, когда она увидела его таким. — Ты должен был оставить их умирать, — резко сказала она ему напряженным от беспокойства и гнева голосом. — Этого было бы достаточно. Нагато надломлено рассмеялся. — Ты можешь так сильно бояться только человека. Подумай о Ханзо, которого мы боялись, боялись до смерти и все равно убили. Но даже смерть не считалась священной. Насколько больше ты стала бы бояться и повиноваться кому-то, кто мог бы вырвать у тебя даже это последнее спасение? Ты не можешь быть одним человеком и положить конец войне. Потребовалось бы нечто гораздо большее, чтобы положить конец всей войне. Для этого нужен Бог, а всем нам это безразлично. Вот почему они охотились на джинчурики, потому что для того, чтобы играть в бога, требовалась сила, а Нагато был всего лишь одним человеком, опустошенным, страдающим и отчаявшимся. Конан была так же предана их делу, как и он сам, когда все это началось много лет назад, но это была долгая-предолгая битва, в которой никто не победит. Ее друзья и семья уже так давно мертвы, что от них остались только кости. Существовало больше вещей, которые она забыла о них, чем помнила. Она знала слабое безмятежное качество, которое окутывало их такими, какими они были. Она помнила гнев — настоящий, глубокий и бездумный, а не ту мелочь, которая маскировалась под него в ее беспокойстве, — но гнев был жгучей вещью, и он опалил те части ее души, которые его подпитывали. Конан больше не сердилась. Она устала и была охвачена чувством неизбежности, как будто эта война была не путем, по которому они шли, а скорее неким утесом, с края которого они сошли в тот день, когда решили, что их битва не закончена, поскольку Саламандра мертв, а его город в их руках. Конан не склонна к капризам, но ей интересно, каким был бы ее мир, если бы она и Нагато были эгоистичны в своей силе. Если бы они свергли этого тирана и просто ушли, были бы утешением друг для друга и оставили мир искать путь вперед. Она задавалась вопросом, была бы она счастлива, потому что Конан не была счастлива дольше, чем она была зла. Но она не могла бросить Нагато. Он — всё, что у нее осталось.

[Убей своих героев]

Радио все еще работало, хотя почти все остальное отключили, и после нескольких минут сбивчивых передач, когда все топтали друг друга, радиодисциплина была восстановлена — по крайней мере, на ее канале — человеком с суровым голосом, которого она не узнала, но который излучал спокойную властность. Сакуре, которая боялась остаться в одиночестве с толпой встревоженных гражданских и не была готова слишком глубоко задумываться о своей смерти и о том, что ждало ее по ту сторону, вскоре приказали оставить свою группу на попечение чунинов. Они составляли поисково-спасательные команды, и каждый джонин обладал достаточными навыками манипулирования землей, чтобы быть полезным, хотя не у всех из них хватало чувствительности, чтобы распознать признаки гражданского лица под восьмифутовым или более слоем обломков, и их распределяли в команды, возглавляемые теми, кто мог. «Могилы» больше не были иронией судьбы: катакомбы, которые были одновременно и путем к отступлению, и местом убежища, рухнули, целые районы деревни погрузились в образовавшиеся каналы и ямы. Сакура была в странном положении, испытывая облегчение от того, что ее команде и многим другим не удалось спустить своих мирных жителей в катакомбы до того, как захватчики убили их. Они были убиты на улице, и это пошло им на пользу, потому что дома не обрушились на них, когда предпоследняя атака, разрушившая катакомбы, также сравняла с землей большинство зданий. В этом была захватывающая дух жестокость — вытаскивать кого-то из того первого покоя смерти, где бы он ни оказался, только для того, чтобы он мог задохнуться в каком-то черном замкнутом пространстве. На мгновение ее охватил тупой, ослепляющий страх, когда ее кровь закапала на землю — что, если Судай не отреагирует? — но ей следовало знать, что из всех них кот не позволил бы такой мелочи, как смерть, помешать ему быть снисходительным. Сакура очень тщательно оттачивала сенсорные навыки — Судай родился с ними. Вместе они составили невероятно впечатляющую поисково-спасательную команду, работа которой становилась все более мрачной по мере того, как проходили часы, а усталость делала каждый извлеченный труп еще более тяжелым ударом. Сакура справлялась с этим, больше не думая, прячась за целеустремленной сосредоточенностью на том, чтобы добраться до каждого выжившего, прежде чем они превратятся в еще больше трупов для сожжения. Она занималась этим до тех пор, пока у нее не защипало глаза от усталости, каждое ее движение совершалось с такой тщательной обдуманностью, как у человека, либо пьяного, либо на исходе сил. Даже сквозь фильтры маски у нее во рту оставался привкус пыли — горький, едкий и всепроникающий, — и он смешивался с потом на ее коже, образуя слой грязи, очистить который потребовались бы дни. За исключением того, что ее не ждал горячий душ, ей повезло, что у нее была горячая еда, даже если она из пакета, который она держала в одной руке, сидя на булыжниках улицы, которую она больше не узнавала. С питьевой водой, едой и другими припасами возникала проблема — катакомбы также были местом, где хранилась большая часть их аварийных припасов. Дело не только в обрушении туннелей: прорванные водопроводные и канализационные трубы пропитали или полностью затопили многие районы, где были спрятаны припасы. Сакура годами боялась сна, относясь к нему как к врагу, которого нужно победить. Теперь она радовалась избавлению от этого, потому что, по крайней мере, никто не хотел разговаривать с ней в течение пяти часов, если не считать нового вторжения. Среди всех благодарных матерей и гражданских лиц, стремившихся помочь любым возможным способом, всегда раздавались требовательные голоса — найдите моего ребенка, почему вы не спасли его, где он, как вы могли допустить, чтобы это произошло, почему вы не делаете больше — даже когда шиноби давили на себя на грани краха. Обвинители не всегда ограничивались словами, и Сакуре пришлось подавить желание сломать пальцы людям, которые прикасались к ней, как будто они думали, что смогут вернуть порядок в их мире. По крайней мере, у нее было утешение в виде нетронутого полевого набора, запечатанного в свитки, хотя она была настолько грязной, что не воспользовалась им. Они были плотно набиты в слишком малом количестве палаток — измученный персонал регистрировал их, пытаясь вести журнал их прихода и ухода, потому что батарейки в радиоприемниках уже садились в зависимости от усердия их владельцев, а они все равно были не у всех, — и от всех пахло смертью, но вокруг царила тишина. Пустота, в которой можно услышать добродушные жалобы и подколки. Не было даже какого-нибудь шумного обзора дня, если не победы, то кайфа от адреналина. Все замкнулись в своих маленьких мирках. Она видела это и днем, когда они внезапно погружались в молчание, иногда на несколько часов. Иногда они спотыкались, их чакра бешено вырывалась наружу, и никто не делал ничего большего, чем отводил их в сторону и позволял им некоторое время посидеть, опустив голову между колен. Судай улизнул, и она мельком подумала о том, чтобы попытаться найти Какаши-семпая, но она была разбита вдребезги, а ее дом представлял собой лабиринт незнакомых обломков, несмотря на то, что ее ночное зрение оказалось пугающе острым. Она ожидала, что снова умрет в своих снах, почувствует жжение природной чакры, когда она изменит ее форму, слишком большую и слишком дикую, чтобы плавно течь по человеческим каналам. Потеряв страх смерти, подозрения в самоуничтожении — потому что, несмотря на все чудеса их мира управляемых элементов и вызванных духов и все свидетельства чего-то, что существовало за пределами осязаемой плоти, у нее не было уверенности истинно верующего, на самом деле она не особо задумывалась об этом помимо ее потребности не умирать и отчаянного желания верить, что где-то Тацуо остается целым и невредимым, — она все еще не утратила отголосок боли такой силы, которую, как она надеялась, никогда больше не испытает. Вместо этого ее ждала Лиса. Она снова была молодой женщиной, красивой и опасной, одетой в белое кимоно с лацканами, перекрещенными справа налево, как у трупа. У нее на коленях лежал неподвижный журавль, и руки, которые гладили его, были нежными и почти благоговейными. — Мой муж, — сказала Годзен-сан, ее голос был мягким и нежным, что странно для этой женщины, у которой в воспоминаниях одни острые, горькие грани. — Это измотало его — удерживать меня здесь, но я благодарна за это. Я не вернусь, Сакура. У меня была хорошая смерть. Я могла бы прожить еще сто лет и никогда больше не столкнуться с подобной битвой. Я никогда не находила никого достаточно хорошего, чтобы убить меня, но однажды умереть старым, слабым и больным в своей постели — не то, чего я когда-либо хотела. — Вы пришли попрощаться? — спросила Сакура. Было что-то унизительное в том, что она достойна этой женщины, которая сформировала шиноби, которым ей предстояло стать. Именно Годзен-сан показала ей, на что она способна. Это было странно — быть благодарной кому-то за то, что он не был добр, но это были очень долгие и странные дни, и она смирилась со многими вещами. — Да. Вытягивание стольких душ из Мира духов сделало барьер очень тонким. Тебе следует ожидать какой-нибудь пакости от екая, обычно слишком слабого, чтобы пересечь пропасть. Я представляю, что сегодня ночью многие сны будут полны духов. Твой друг-лис ждет, но он может уделить нам немного времени. Сон колыхался, как рябь на воде, и в нем оказался бледный молодой человек, растянувшийся у ног белой лисы, его голова покоилась на ее хвосте. Тело Сакуры тоже было другим, одной длинной мощной длины, ее передние и задние конечности были укорочены для сравнения. Она инстинктивно понимала, что на самом деле в них нет необходимости, что воздух для ее тела подобен воде, и она может пробираться сквозь него, как водяная змея, плывущая вниз по течению. Этого будущего она не боялась, не так, как когда-то боялась собственной смерти, просыпаясь среди ночи, будучи не в силах дышать от холода и звона в ушах. Теперь она боялась проснуться и увидеть опустошение своей деревни.

[Убей своих героев]

Что-то разбудило ее, и она моргнула, заставив мир сфокусироваться на сером фоне, когда кто-то опустился в почти несуществующее пространство между ней и человеком на следующей коллекции того, что считалось постельным бельем. — Твои глаза отражают свет, — заметил Какаши-семпай, каким-то образом втискивая свое длинное тело рядом с ней, пахнущее потом, собаками и смертью. Между ними было не так уж много пространства, а потом его вообще не осталось, когда он удивил ее, обвив ее руками, почти переплел их ноги и крепко прижал ее к своей груди. Теперь они были почти одного роста, и ей пришлось еще больше съежиться по его телу, чтобы устроиться у него под подбородком, чувствуя, как тяжесть и тепло ложатся ей на спину и к ногам, когда нинкены присоединился к ним. В палатке и так было слишком тепло, а дополнительное тепло тела делало ее почти удушающей, но Сакуре было все равно. — Я была почти драконом, — пробормотала она в ткань его жилета, чувствуя, как подступают первые слезы. Затем она заплакала, очень тихо, со странными прерывистыми вдохами, и хотя она не могла этого видеть, она могла чувствовать собственные, еще более тихие слезы Какаши-семпая, его дыхание касалось ее волос. Доверие и привязанность соединяли их, делали все терпимым, но тяжесть того, что они несли, заслуживала признания. Какая-то маленькая часть ее была рада ощутить слабую дрожь его тела, почувствовать влажное тепло слез на своих волосах, потому что Какаши-семпай не мог преодолеть боль, потому что он не знал, как признать это, противостоять этому и отпустить. Когда Сакура впервые научилась презирать свои собственные недостатки, она думала, что все слезы — это слабость. Только благодаря Какаши-семпаю она поняла, что иногда они были катарсисом, подобным весеннему паводку, временному опустошению, которое уступало место чему-то более зеленому. Они находились в комнате, полной людей, но анонимность, обеспечиваемая темнотой, и то, что они были окружены незнакомцами, озабоченными своими собственными страданиями, позволяло им оставаться наедине. В противном случае, независимо от того, насколько Какаши-семпай доверял ей, он бы никогда не позволил себе быть слабым. Сакуре в этот момент не нужен был неприкасаемый сенсей ее детства, она нуждалась в нем как в ком-то очень человечном, разделяющем их горе, обиду и потерю, и она надеялась, что удовлетворяет подобную потребность в нем. Это было не то, о чем они стали бы говорить при дневном свете. Какаши-семпай не был ни женщиной, ни типом гендзюцу. Он не был ни обучен, ни склонен разбирать чувства на части, как будто это какая-то механическая работа. Это делало его еще сильнее, когда он пытался, заставляло ее чувствовать себя любимой, когда он, спотыкаясь, доказывал, что ему не все равно. В двенадцать лет она думала, что познала, что такое любовь. Это было глубоко, навязчиво и дико нездорово. В восемнадцать лет она точно знала, что такое любовь. Это было тише и нежнее, чем она думала, но прочное и упругое, как паучий шелк, нечто, что могло быть красивым даже в этой деревне, превратившейся в пыль.

[Убей своих героев]

— Если мы не придем, переговоры провалятся, — сказал Данзо, постукивая пальцами по потрепанной поверхности спасенного стола. Прерогатива хокаге сводилась к укрытию за настоящими стенами и совместному использованию пространства с записями, которые они смогли восстановить. Уединение было ее единственной настоящей роскошью, когда ее шиноби жили в условиях боя в своей собственной деревне. — Они уже упираются, ожидая, что ты будешь делать. Цунаде, которая использовала вес и престиж своей собственной деревни, чтобы заставить некоторых других каге показать свое лицо и вообще вести переговоры, знала, что он прав. Она также знала, что было бы невероятно бессердечно покидать свою деревню в разгар кризиса, а они уже видели, как уходят мирные жители. Ее шиноби были измотаны и находились под угрозой дезертирства, и она не знала, хватит ли у нее духу принять меры против них, если они это сделают. Среди них свирепствовала боевая усталость в масштабах, невиданных со времен последней войны. Уже поступали сообщения о том, что некоторые из ее солдат решили, что то, что ждет их после смерти, предпочтительнее того, с чем они столкнулись на этой стороне. — Будет ли кто-нибудь из них теперь действовать против Акацуки? — вот что она спросила вслух. — Если Акацуки только пытался принудить их к союзу, то нет. Они показали бы свое брюхо и сохранили бы свою жизнь. Но большинство их культур еще более кровавые, чем у нас, — ответил Данзо. — Суна скорее вернется к жизни кочевников в пустыне, чем склонит голову перед Акацуки. В глубине души она считала, что вместо этого они будут сражаться, потому что времена, когда народ Суны мог растворяться в ветрах, давно прошли. Их свирепая и безжалостная гордость могла бы сохранить оболочку их кочевого наследия, но ей недоставало сути. Их женщины познали песчаные дорожки колодцев, дюн и оазисов. Когда они осели и стали культурой войны, а не сотрудничества и переговоров, женщины Суны потеряли нечто большее, чем просто статус, хотя они прекрасно сохранили память о шубате — ферментированном верблюжьем молоке. — Должны ли мы ожидать новой атаки? — спросила она Джирайю, который находился в задумчивом состоянии с тех пор, как добрался до нее после ее воскрешения. — Это была бы возможность сокрушить всех нас сразу. Она вспомнила ощущение рук Дана, сомкнувшихся вокруг ее собственных, и его твердое обещание, когда она сама ослабила хватку. «Я буду ждать. Не торопись, а когда закончишь, возвращайся ко мне». Ее младший брат, как всегда нетерпеливый, уже возродился в этом мире. Но там было… только эхо его присутствия. «Я иду вперед, сестренка, не жди». Что одновременно приводило в бешенство и очень нравилось Наваки. — Я сомневаюсь в этом, — сказал наконец Джирайя. — Он хочет, чтобы ты выбрала мир, а это значит, что он должен дать тебе возможность принять решение. Не то чтобы он не раздавит тебя потом, если ему не понравится ход твоих мыслей. Мне также хотелось бы думать, что разгромить деревню — это не то же самое, что свернуть петуху шею, — произнес он с печальным юмором. — Потому что, если нашим друзьям не понадобится время, чтобы прийти в себя после этого, у нас возникнут проблемы посерьезнее, чем то, откажется ли Ооноки сотрудничать просто из-за противоречия. — Если они согласятся сотрудничать, объединенной мощи деревень должно хватить, чтобы занять их до тех пор, пока твой ученик не закончит свое обучение, — сказал Данзо. — Акацуки уже подчинил себе большую часть джинчурики. Кумогакуре не будет рисковать восьмихвостым, если Акацуки не нападет на деревню напрямую. Все наши надежды ложатся на плечи Узумаки Наруто. Его рот скривился при упоминании этого имени, по его тону становилось ясно, как сильно он сожалеет о необходимости этого. Она была рада, что Наруто надежно укрыт на горе Мьёбоку на время осады, потому что, как бы сильно он ни повзрослел за последние несколько лет, она сомневалась, что он смог бы удержаться от ярости, когда деревня пала. Независимо от того, удалось ли их захватчикам в конечном итоге усмирить высвободившегося Кьюби или нет, основную тяжесть его атаки приняли бы на себя его союзники. Обучение на мудреца отрезало от внешнего мира, пока Наруто либо не сдаст экзамен, либо жабы не принесут известие, что он потерпел неудачу. — Хотя, — заметил Данзо, — если бы битва произошла вместо этого в Амегакуре, исход мог быть другим. Нашим джонинам не пришлось бы сдерживаться. Кьюби можно было бы использовать в полной мере, так же как и Учиху Итачи. Задумчивое выражение исказило его лицо, и одна из его рук призрачно скользнула по узлам плоти вдоль предплечья, где когда-то располагались глаза шарингана. Они засохли, но тот, что заменял его собственный глаз, остался, красный и воспаленный. У Цунаде не хватало слов, чтобы описать тот гнев, который охватил ее при этом неприятном маленьком откровении, но ее гнев остыл к тому времени, как она вернулась с другой стороны. Шимура Данзо был воплощением всех самых уродливых сторон их профессии, спаянных воедино и наделенных властью, но в то время как она считала его почти аморальным в том, как он служил своей деревне, и только в самых смутных уголках своей памяти она могла вспомнить его просто амбициозным перед своей женой и внучкой. Он умер, и она вспомнила, что видела перемену до того, как его сын был выпотрошен в болотах Амегакуре — она подумала, что он не рискнет подорвать силу селения, каким-то образом поощряя попытку переворота. О, она не сомневалась, что он не проводил ночи, терзаемый чувством вины из-за резни, и в полной мере воспользовался… найденными фрагментами, но он и его фракция были по-своему могущественны и лояльны, и она не могла позволить себе оттолкнуть их сейчас. Цунаде побывала во многих темных местах, пытаясь спастись от самой себя. Встретила людей, к которым до того, как уехала из деревни, не испытывала ничего, кроме презрения. Она задолжала деньги — такие деньги, за которые можно купить и продать смерть важных людей, — борёкудану и отплатила им одолжениями или большим насилием, чем они могли противопоставить. Единственное, чем она не торговала, — это секс. Все остальное являлось предметом переговоров в ее стремлении к какому-то туманному покою, которого она так и не обрела. Если бы не Шизуне, она, вероятно, уничтожила бы себя. То время научило ее разбираться в мужчинах вроде Данзо. Если бы она была достаточно сильной, то могла бы заставить его соблюдать установленные ею ограничения, но только в том случае, если бы она прямо заявила о них. Если их конечные цели когда-нибудь разойдутся, она может ожидать, что он предаст ее. Но на данный момент их связывали отношения, основанные на взаимных личных интересах и политической целесообразности. — Они договорились о том, сколько охранников они тебе дадут? — спросил Джирайя. — Все еще двух, — поморщилась она. — После того, как они получили известие о вторжении, они хотели перенести саммит и пересмотреть меры безопасности, которые нам были разрешены, но нам удалось убедить их, что если я буду чувствовать себя в безопасности, присутствуя только с двумя охранниками, то с их стороны было бы признаком трусости сделать что-то меньшее. Я возьму Данзо и Нару Камео из отдела пыток и допросов в качестве своей свиты, но я хочу, чтобы ты собрал команду в страну Железа, на случай, если дела пойдут плохо. Возьми Итачи. Харуно Сакура работала с ним раньше, и Хатаке Какаши, вероятно, ограничится лишь язвительной иронией. Даже их на самом деле больше, чем мы можем выделить, — горечь сквозила в ее словах. — Нам понадобится война, чтобы иметь возможность себе позволить восстановить деревню.

[Убей своих героев]

Сакура подумала о том, что Итачи хорошо выглядит, вместо того, чтобы удивиться при его виде — Джирайя-сама слишком скрытен относительно личности агента, на встречу с которым они поднимались наверх, чтобы снова застать ее врасплох. Было что-то ужасно притягательное в коже, такой бледной и полупрозрачной, что она могла видеть голубые реки его вен, туго натянутых на хрупкие, как у птицы, кости его лица, но Итачи не нуждался в хрупкости, чтобы подчеркнуть свою красоту. Во время их последней встречи он значительно оправился, но она либо забыла, либо была защищена силой своего раздражения и злости. Сейчас у Сакуры, выжатой и усталой, не было такой защиты, поэтому первое, что ее поразило, это то, насколько чистым он выглядел. Каждую ночь к тому времени, когда она заканчивала свою дежурную смену, ее кожа была красной и ободранной, костяшки пальцев разбиты, а ногти ободраны и кровоточили. Ее губы потрескались, кожа была сухой, а в волосах на висках появились густые седые пряди. Если бы она не убирала еще чуть-чуть каждую ночь и не лечила свою кожу, чтобы утром снова ее испортить, в перерывах между поглощением пайков, грязью и маской, которую она носила, чтобы пыль оседала на ней, а не в легких, у нее появилось бы несколько неприятных прыщей. Кожа Итачи была бледно-медовой, безупречной и почти светилась здоровьем, а его черные волосы блестели. Они все еще были длинными, слегка влажными, как будто он принял душ перед тем, как они пришли, и свободно лежали на плечах. Возможно, он сделал это, чтобы выглядеть менее устрашающе, что бы на нем ни было сейчас, боевое снаряжение было отложено в сторону в пользу гражданского. Хотя, зная Итачи, он, вероятно, принял душ раньше из вежливости, чтобы она и Какаши-семпай могли в полной мере воспользоваться доступом к горячей воде, за которой не следили. — Привет, Сакура, — пробормотал он тем идеально вежливым голосом, который игнорировал неловкость от того факта, что в последний раз, когда они виделись, они опустошили человека и запихнули внутрь сознание Итачи. — Хатаке-семпай. Какаши-семпай заметил, что он произнес ее имя, и его взгляд скользнул между ними, взвешивая и оценивая, прежде чем он задумчиво промурлыкал. — У тебя всегда был ужасный вкус на мужчин, — торжественно произнес он. Сакура колебалась, почему-то не желая, чтобы ее так дразнили в присутствии Итачи, но она знала, что этот юмор являлся на самом деле прикрытием — способом для Какаши-семпая потратить время, необходимое ему, чтобы переварить это, не выглядя так, будто он был поражен открытием. — Правда, семпай? Вот куда ты себя относишь? — Ма, ма, Сакура, мы читали одни и те же книги, мы оба знаем, как это бывает. Сакура недоверчиво приподняла брови. — Ну, — смягчился Хатаке мгновение спустя, — честно говоря, в твоих книгах принято думать, что искупление мужчины заключается не в любви хорошей женщины, а в умелом допросе хорошей куноичи. — …тебе вообще нужно избавляться от двойных агентов? — Конфликт, — быстро ответил Какаши-семпай. Его взгляд выжидающе остановился на Итачи, который трезво ответил: — Я не был… — он заколебался, обдумал, а затем: — …как только стало невозможно, чтобы мой клан пересмотрел свой курс, я перестал конфликтовать. Видение Акацуки изначально порочно, потому что никогда не будет угрозы, достаточно большой, чтобы обеспечить прочный мир. Только у того, кто создан из насилия, могла быть такая безумная мечта. Покой — это не то, что можно найти вне себя. Какаши-семпай наблюдал за Итачи с той же пристальностью, которую он обычно приберегал для первого прочтения романа, на мгновение прикрываясь маской вялого юмора. Какаши-семпай думал так, словно сражался. Он был гибким, быстро адаптировался, видел закономерности и принимал решения быстрее, чем когда-либо удавалось бы большинству людей. — И как мой милый маленький кохай вписывается во все это? — категорически потребовал Какаши-семпай. — Когда мы виделись в последний раз, я умирал и почти ослеп. Сакуре приказали исправить это, чтобы я мог быть полезен еще немного, — сказал Итачи, больше ничего не предлагая. Это был совсем не тот такт, который он использовал, чтобы убедить ее, что он если и не безобиден, то не представляет для нее угрозы. Нечто большее, чем союзник, и меньше, чем друг, предположила она, хотя это пришло со временем. Какаши-семпай задумчиво склонил голову набок, затем пожал плечами, пересек комнату и безвольно опустился на стул напротив Итачи. — И тут я подумал, что был ужасно храбрым, позволив тебе ткнуть меня пальцем в глаз, — сказал он Сакуре, которая шла гораздо медленнее. Они находились в невзрачном номере мотеля, несколько обшарпанном, но более чистом, чем все, что она видела за последние дни. Хатаке только что реквизировал стул, который был втиснут под стол, оставив ей на выбор одну из двух кроватей или разделив диван с Итачи. — Ты все еще был очень храбрым, — заверила она его, размышляя о тех мучительных моментах, когда она пыталась соединить шаринган — чье заражение превращало чакру в разъедающую клетки жидкость — с мозгом, не рожденным для этого. Она решила, что тоже храбрая, и прошла по потертому ковру, чтобы присоединиться к Итачи на диване. Последовало неловкое молчание. Что ж, неловкое для Сакуры — Итачи был внешне безмятежен, а Какаши непроницаем. Затем Какаши-семпай сказал: — Что ж, как бы интересно это ни было, я собираюсь принять душ и выйти. Я собираюсь предположить, что вы двое способны вести себя прилично в течение нескольких часов сами по себе? Сакура кивнула, понимая его потребность отстраниться и все переоценить. Или, возможно, он просто отчаянно нуждался в небольшом уединении и пространстве после стольких дней, проведенных в палатке с другими людьми, упакованными, как сардины. Вероятно, и то, и другое, и она не завидовала ему. Хатаке исчез в ванной после этого заявления, номинально оставив Сакуру наедине с Итачи. Она подумывала о том, чтобы занять освободившееся кресло Какаши-семпая, но это было бы очень похоже на отступление. — Ты уже поела? — спросил наконец Итачи. — Я могу сходить за чем-нибудь — оно все еще будет теплым, когда ты выйдешь из душа. — Я… нет, я не ела, — сказала Сакура, поколебавшись мгновение, прежде чем решить, что да, неплохо съесть что-нибудь, не предназначенное для химического разогрева и годное в течение десяти лет. — Было бы здорово. Когда Какаши-семпай вышел из душа, он сразу же заметил отсутствие Итачи. — Он пошел за едой, — объяснила Сакура. — Несмотря на все мучения и резню, Итачи на самом деле домохозяйка средних лет. На большинстве наших встреч он выглядел очень болезненным, но всё ещё настаивал на том, чтобы оставаться идеальным хозяином. Вернее, хозяйкой, — пояснила она. — Он много готовил. Губы Какаши-семпая изогнулись в полуулыбке. — Что ж, каждому нужно хобби, — согласился он. — Даже Учихе Итачи. Может, особенно ему. Раньше он был почти до жути замкнутым, что было странно для Учихи. Я не знаю, многих ли ты из них помнишь, но в них что-то было. Не обязательно нестабильные, но… темпераментные, особенно те, у кого проявился шаринган. Он слегка наклонил голову, изучая ее лицо. — Тебя это не удивляет. — Ты не видел, как шаринган взаимодействует с мозгом, — мягко ответила Сакура. — Я не шутила, когда сказала, что ты очень храбрый, Какаши-семпай. Это не очень приятное додзюцу. Мощное, непостоянное и нестабильное. Стимулы, которые запускают дальнейшую мутацию, — это не очень приятно. — Нет, — мягко согласился он. — Как бы то ни было, мы — АНБУ — обычно шутили о том, кто или что умрет, когда Итачи, наконец, сломается и выйдет из себя. Никто не смеялся, когда произошла резня, но… я не могу сказать, что мы тоже были удивлены. Это был только вопрос времени, — сказал он, вторя давним голосам. — Мы были ужасно циничной компанией. — Честно говоря, это не то, к чему ты должен был прийти. Мне неприятно говорить тебе это, Какаши-семпай, но ты иногда ошибаешься, как и все мы. — Но ты все равно любишь меня, верно? — Да. Но Итачи готовит для меня, так что у тебя есть конкуренция. — Только потому, что ты порвала со своим парнем, это не значит, что ты можешь держать Учиху над моей головой. Сакура притворно нахмурилась, глядя на него, хотя напоминание о Дзене было немного меланхоличным. Это было совершенно дружелюбно, и он отнесся с пониманием после того, как она отправила к нему маленькую Йоко, чтобы объяснить, что, по ее мнению, это было бы несправедливо по отношению к нему, когда все ее внимание и время будут посвящены ее деревне в течение неопределенного периода времени. Дзен был слишком колючим для притворства. Если бы она потеряла его дружбу, то знала бы об этом и была рада сохранить ее. Хотя их отношения не были наполнены страстью, преодолевающей барьеры расстояния и селения, она думала, что они подходили друг другу, и она была рада, что он был с ней, пока он принадлежал ей. — Продолжай, Какаши-семпай. Иди подумай, или почитай книгу, или заведи девушку, или что там тебе нужно сделать. Со мной все будет в порядке. Итачи, вероятно, даже успеет постирать мою одежду к тому времени, как ты вернешься. — Если он стирает, заставь его постирать мою.