Kill Your Heroes

Тоска

Когда она, наконец, вышла из ванны, ее уже ждала еда. Итачи, очевидно, предвидел ее желание как можно дольше отвлекаться от проблем реального мира и приготовил еду, вкусную и при комнатной температуре. Пайки давали необходимые калории, но это практически все, что можно о них сказать. Конечно, обстановка играет определенную роль в получении удовольствия от еды, и, несмотря на их историю, обедать с Итачи намного, намного лучше, чем в руинах ее дома. Разрушение Конохагакуре и продолжающийся идиотизм Саске — казалось, можно с уверенностью предположить, что если бы это изменилось, Итачи упомянул бы об этом — превратили случайный разговор в минное поле, по которому Сакура не горела желанием пробираться, независимо от того, что она сказала Какаши-семпаю. Даже Итачи, похоже, был вынужден терпеливо молчать, по крайней мере, до тех пор, пока Сакура не закончила есть и не стала потягивать чай вместо того, чтобы разговаривать со своим спутником. — Это навевает воспоминания, — сказал он. — За исключением того, что к этому моменту на мне обычно остается меньше одежды. Сакура поперхнулась чаем, ее румянец стал мгновенным и обжигающим. — Пожалуйста, пожалуйста, не говори ничего подобного где-либо рядом с Какаши-семпаем. Он никогда не давал мне дослушать подобное до конца. Его тонкая улыбка обещала, что он обязательно сделает это, и Сакура застонала, отставляя чашку в сторону, чтобы провести руками по волосам. Ее пальцы, конечно, запутались, поскольку соблюдение режима ухода за волосами не входило в ее список приоритетов — или даже в список возможностей — и она поспешила расчесать их, когда вышла из ванны. В отличие от Итачи, чьи волосы оставались незаслуженно красивыми, даже когда его тело подводило его или когда он был в нескольких дюймах от смерти, ее волосы требовали тщательного ухода. Грубые и, как правило, сухие, как у Какаши-семпая, и они пытались выглядеть, как у Какаши-семпая. На мгновение ей почудилось, что Итачи собирается сделать что-то нелепое, например, предложить расчесать ей волосы, потому что на его лице появилось странное, неуверенное выражение, а его рука дернулась вверх, когда она встала, чтобы взять расческу. Что странно, потому что Итачи обладал завидной уверенностью даже тогда, когда дело касалось невозможных вещей. — Хочешь что-нибудь посмотреть? Или ты собираешься поспать? — спросил он. Сакура пристально посмотрела на него. — Я помню явное отсутствие телевизоров во всех домах, в которых мы встречались, — и я подумала, что, помимо непристойностей, связанных с работой, ты, вероятно, читаешь только назидательную и оздоровительную литературу и избегаешь развлечений для масс. — …Не могу сказать, дразнишь ты меня или нет, хотя я рад, если это так. Как бы лестно ни было то, что ты нашла время изучить мои личные привычки, я думаю, ты меня переоцениваешь. Сакура выгнула брови, глядя на него, проводя расческой по волосам и поджимая под себя босые ноги на диване. От этого едва заметная улыбка еще больше тронула уголки его губ, а глаза стали мягкими и почти смеющимися. — Хотя у меня есть стандарты, — признал он. — Хорошо, — ответила она. — Давайте посмотрим, сможем ли мы найти что-нибудь для просмотра. Найдите что-то интересное, Учиха-сан. — Дай конкретное определение развлечения, — на этот раз он однозначно смеялся. Смерть освободила ее; казалось, она сделала то же самое с Итачи. — Это не должно заставлять меня слишком сильно задумываться, и никто не должен умереть, — твердо произнесла Сакура. — Кроме того, у меня нет чувства юмора двенадцатилетнего мальчика. Я не нахожу глупости смешными. — Не думаю, что находил глупости смешными, даже когда мне было двенадцать, — прокомментировал Итачи, начиная переключать каналы. Они нашли драму, которая удовлетворяла всем требованиям Сакуры, хотя она была слегка шокирована, подумав про себя, что главная мужская роль, вероятно, была бы более привлекательной, если бы она делила диван с кем-то другим. Хотя она несколько расслабилась во время разговора, когда они оба принялись радостно указывать на недостатки в здравом смысле персонажей — что ж, она делала это радостно, а Итачи делал это с чуть меньшей горячностью, но не с меньшим удовольствием, — она не потеряла своего отношения к нему. Дело было не только в том, что он был привлекательным мужчиной с босыми ногами и распущенными волосами. Некоторые вещи связывают тебя крепче, чем кровь и, возможно, даже секс, но она не знала, что делать с тем, что они сделали. Она считала Сасори злом, потом она стала Сасори только потому, что один мужчина не смог признать, что его младший брат вышел из-под контроля и его нужно остановить. Сакура справилась с последней миссией, разделившись на части, потому что она была неспособна рационализировать или оправдать это перед самой собой. Если бы она попыталась объяснить это рационально, ей пришлось бы признать, что она делала и будет делать вещи похуже со своим гендзюцу — она заставила Саске убить его мать — и ей не нужно дзюцу Сасори, указание Итачи или приказ Цунаде-сама, чтобы быть монстром. Если бы она попыталась оправдать это, ей пришлось бы признать, что ее жизнь стоила меньше, чем умиротворение Итачи, потому что она не верила, что смерть незнакомца вернет Саске в лоно общества. Ей было… комфортно — неподходящее слово, но у нее не было моральных противоречий по поводу убийства, чтобы защитить свою деревню, своего клиента или свою личность. Она не была так этически уверена в своей роли в «Уловке Итачи», а охота за головами дала ей мало времени и меньше стимулов бесконечно пересматривать, каково это — превращать человека в марионетку из мяса. Было трудно не думать об этой миссии, когда он находился так близко, что ей нужно только протянуть ногу, чтобы коснуться его. Соблазн попытаться выговориться — снова спросить его о том, почему он верил в Саске, — был силен. Однако она этого не сделала, потому что знала, что превратила бы это в конфронтацию, а не в дискуссию, и после этого ей пришлось бы работать с ним. Когда программа закончилась, она сказала, что хотела бы пойти поспать. Там стояли две кровати и раскладушка, последнюю из которых должен был занять Итачи. Сакура предположила, что, поскольку они уважали иерархию — и было странно, что кто-то вроде Учихи Итачи проявлял почтение к «Хатаке-семпаю», когда фамильярность сводила на нет все ее формальности с Какаши—семпаем, — что именно она займет раскладушку, но когда Итачи не находился на поле боя, он проявлял хорошие манеры, хотя она и не назвала бы их старомодными. И это означало, что она получила кровать. Теперь, когда Итачи медленно не задыхался, он спал очень спокойно. Она приветствовала это после того, как так долго жила в импровизированном жилище и нежилась на прохладных, чистых простынях. Она ожидала кошмаров, но ее собственный сон оказался спокойным, нарушенным только однажды, когда вернулся Какаши-семпай. Она снова наполовину задремала, прежде чем щелчок двери ванной вернул ее к частичному пробуждению, но она только еще раз пробормотала «спокойной ночи» и едва расслышала его ответ. Утром она не совсем чувствовала себя новым человеком, но неизмеримо более готовой справиться с тем, с чем должна столкнуться. — Итак, Тэцу но Куни, — сказал Джирайя-сама, когда они сели завтракать. Он только ухмыльнулся, слушая благодарность Какаши-семпая за предупреждение об их новом напарнике, и Сакура наполовину подумала, что семпай отомстит, заблудившись между отелем и рестораном. — Даже без саммита их границы хорошо патрулируются, несмотря на то, что там холодно и что никто в здравом уме не хочет проводить там больше времени, чем необходимо. Шахты страны делают ее знать богатой, а погода и постоянная армия — практически неприступной. Звучит забавно, не правда ли, детишки? — С этой командой я больше беспокоюсь о том, как справиться с погодой, чем о пересечении границы, — ответил Хатаке. — Даже циркуляция чакры принесет не так уж много пользы. — Вот почему мы не собираемся разбивать лагерь. Страна Железа открыта. Она слишком сильно зависит от торговли: у них короткий вегетационный период, и не так много культур, которые могут выдержать эти условия. Они пасут яков, северных оленей и других крупных пушистых животных, а также занимаются рыбной ловлей, но их популяция слишком велика, чтобы поддерживать ее за счет того, что они могут производить внутри страны. Так что их самураи суровы, но их торговцы полны энтузиазма. Их шахты могут сделать их дворянство богатым, но все остальные должны иметь возможность покупать рис. Они даже немного увлеклись туризмом. Вот почему мы выберем что-то из этого. У вас когда-нибудь возникало острое желание заняться подледной рыбалкой? — Не так сильно, нет, — сухо произнес Какаши-семпай. — Итачи-сан? Сакура? — Нет, — отозвалась Харуно. — Я рада поддержать местных рыбаков, купив продукцию, уже вытащенную из воды. Они все выжидающе повернулись к Итачи. — Я согласен с Сакурой. Рыбные рынки гораздо интереснее, чем рыбалка. — Значит, подледной рыбалке «нет». Что ж, у них хорошо развито ювелирное дело. В Конохагакуре еще не появилась такая тенденция, но ты мог бы перенять традицию страны Земли и выбирать кольца для своей невесты, — сказал он, переводя взгляд с Итачи на Сакуру. — Невеста собирается отказаться от этого, — сказала Сакура. — Мы не знаем, как долго продлится конференция, и хотя я не против украшений или чего-то еще, я не собираюсь тратить значительное количество времени на поиски абсолютно идеального кольца. Помимо того, что я раздражаю даже саму себя, я недостаточно разбираюсь в этом, чтобы маскироваться. Очень плохо, что они не разрешают гражданским лицам заниматься изготовлением мечей — их клинки должны быть превосходными. — Я думаю, было бы очень интересно понаблюдать за работой местных кузнецов-мечников, — согласился Итачи. — Несмотря на их предназначение, в хорошо выкованном мече есть неоспоримая красота. Возможно, у них есть музеи. Как важная часть их культуры, они могли бы выставлять на всеобщее обозрение хорошо известные образцы. Она заметила, как Джирайя-сама закатил глаза. — Вы тот, кто предложил заняться подледной рыбалкой. — Когда я занимаюсь культурным туризмом, моя цель — стать ближе к людям. — Фестивали, бары и женщины? — поддразнил Какаши-семпай. — Эй, не валяй дурака. Люди — это не их высокая культура. Настоящий дух нации нельзя найти в музеях. Оно живет, дышит и растет. Это не то, что можно спрятать за стеклом и написать на нем плакат. — Это, пожалуй, самый возвышенный аргумент в пользу того, чтобы затащить женщину в постель, который я когда-либо слышал, — пробормотал Итачи Сакуре, которая фыркнула. — Я заметил, что ты не удивлена своим браком с Итачи, — заметил Какаши-семпай. Несмотря на то, что она сказала Итачи прошлой ночью, соблазн оказался слишком велик, чтобы устоять. — Я знала, что в конце концов мне придется сделать из него честного человека. Он часто говорил мне, что по ночам лежал без сна, затаив дыхание, думая, что умрет, если я не вернусь к нему всякий раз, как мне приходилось уходить. Когда мы были вместе, я не могла оторвать от него своих рук. — Моя мать всегда говорила, что свадьбу следует требовать в качестве компенсации за отказ от своего тела, — мягко добавил Итачи. Какаши-семпай моргнул, глядя на них. — Разве вы двое не очаровательны? Я так понимаю, я безумно любящий старший брат, который отказывается выпускать эту пару из виду? — А я дедушка этой милой маленькой леди, приехавший сюда, чтобы немного сблизить семью. Хотя жаль, что ее родители не смогли приехать, — сказал Джирайя-сама, и они перешли к более серьезному обсуждению ролей, которые они возьмут на себя в поездке. Ее волосы, так же как у Джирайи-самы и Какаши-семпая, будут выкрашены в блестящий пурпурно-черный цвет на все время — хотя у Джирайи-самы будет седина, как подобает мужчине его возраста, — а контактные линзы темного цвета усилят семейное сходство и, в ее случае, приглушат склонность ее тапетума луцидума отражать свет и скроют узкую вертикальную щель ее зрачков. Джирайя-сама будет торговцем на пенсии, специализирующимся на распространении алкоголя. Его бизнес перешел к его сыну и невестке, и его крепкий характер удержал их от того, чтобы присоединиться к своим детям в этой поездке. Сакура с сомнением заморгала, глядя на эту обложку. — Я ничего не знаю об алкоголе, — запротестовала она. — Невежество — добродетель женщины, — шутливо сказал ей Джирайя-сама, затем ухмыльнулся, когда она нахмурилась на него. — Не волнуйся. Итачи привлекла не твоя внешность, а твои навыки в бухгалтерии, опыт обслуживания клиентов и манеры. Все это пригодится, когда ты станешь оками. Мать Итачи владела и управляла рёканом на юге Хи-но-Куни. В отличие от других заданий, у них нет большой поддержки для своих прикрытий, и им придется стараться говорить в общих чертах и избегать разглашения информации, за которой могли последовать дальнейшие действия. Что касается внешности, у самого Итачи будут привлекательные серебристо-белые волосы, потому что, как отметил Джирайя-сама, он достаточно хорош собой, чтобы запомниться. Вместо того, чтобы пытаться преуменьшить это, проще воспользоваться несовершенной памятью людей и заставить их запомнить его волосы или цвет глаз, а не форму лица. После этого они разошлись по стилистам, оптометристам и магазинам одежды. Сакуре пришлось отложить покупку пальто гражданского покроя, подходящего для климата Тэцу но Куни, потому что она не смогла найти достаточно тяжелое. Как гражданские лица, они не могут использовать манипуляции с чакрой, чтобы помочь регулировать температуру своего тела. В остальном ей не потребовалось много времени, чтобы собрать гардероб. Сакура обычно считала менеджеров рёкана хорошо одетыми и воспитанными, но в то же время практичными и не понимала, почему их невестки должны отличаться от них. Она купила крепкие ботинки и красивую одежду — не модную: рёкан и их менеджеры далеки от того, чтобы быть модными. К тому же так было бы сложнее путешествовать. Вещи, которые она действительно сможет надеть потом и которые подошли бы к ее натуральному цвету волос, как и к нынешнему. У них был своего рода бюджет, но она не стала бы сдавать эти квитанции в офис миссии. — Я испортила свои удобные походные ботинки во время давки, — непринужденно сказала она Итачи, когда он пристроился рядом с ней; серебристые волосы водопадом струились по его спине. Она выбрала современную одежду для удобства движений и потому, что немного сомневалась, что в кимоно будет комфортно в климате страны Железа. Каковы бы ни были причины, Итачи, очевидно, решил, что в его гардеробе современность должна сочетаться с изысканным богатством. Она проигнорировала ту часть своего мозга, которая настаивала на том, что притворяться замужем за этим человеком не составит никакого труда. Остальная часть ее не могла не заметить, что, несмотря на все его манеры, внимательность и умение готовить, Учиха Итачи, вероятно, самый опасный человек, которого она когда-либо встречала. — Они идеально подходили, но еще не начали ломаться. Я даже не знаю, выжил ли человек, который их сделал. У меня есть вторая пара, но они еще не совсем готовы. Мой бронежилет тоже был уничтожен, и я не имею права на получение нового еще восемь месяцев. Если на это есть деньги, — усмехнулась она. — Нестандартный бронежилет стоит денег, но это все равно большие деньги. Я с нетерпением жду возможности увидеть твой комплект. Итачи оказался прекрасно приспособленным к предложенной ею не вызывающей споров теме, обсуждая дизайн, материалы и весовые соображения. Вот так Сакура могла почти притвориться, что они могут быть друзьями.

[Убей своих героев]

У джонинов не было особой специализации, в отличие от чунинов, но у них был набор навыков. Работа Сакуры под прикрытием не включала в себя ничего, кроме изменения ее внешности, чтобы цель не сбежала, если им приказано доставить ту живой. По своим предпочтениям она была скорее хищником из засады и устойчива к потере контроля над окружающей средой и потенциальным осложнениям, связанным с гражданскими жилищами или местами работы, но Какаши-семпай иногда предпочитал ждать в кресле, а не на дереве или крыше. У нее не было ни практики, ни системы отсчета для более изощренных обманов, которые, так сказать, следовали за ней домой. Традиционная архитектура Тэцу но Куни отражала их климат: фальшполы, позволяющие использовать полы с подогревом, и кровати, которые по сути представляли собой очень маленькие закрытые помещения для максимального использования тепла тела. Искусно вышитые одеяла были традиционным средством женского самовыражения — несколько, которые сами по себе считались произведениями искусства, были развешаны в приемной ложи, которая служила им базой, пока Цунаде-сама не передала сообщение через крошечную Кацую, что их цели изменились. С помощью пули, которая служила связующим звеном со своим призывателем, Джирайя-сама мог уложить их практически поверх Цунаде-сама за считанные секунды. Все шло хорошо до тех пор, пока она не вошла в их комнату со своим мужем и не осознала, что она не только будет регулярно проводить время наедине с Итачи, но и делать это в большом деревянном ящике. Это достаточно плохо в более традиционных заведениях, в которых они останавливались во время путешествия сюда, где они могли расстелить свои футоны с достаточным пространством между ними, чтобы это не сильно отличалось от общения с любым другим товарищем по команде. Она делила пространство с Тацуо, и он ей нравился, и ее влекло к нему. Разница заключалась в том, что тогда она была намного моложе — гораздо менее уверена в себе — и ее отношения с Тацуо сильно отличались от тех, что были у нее с Итачи. Потому что это нормально — испытывать влечение к Тацуо, который ей нравился и которому она доверяла. Но она возмущалась реакцией своего тела на Итачи, поскольку он играл роль мужа, который был неизменно внимателен и быстро чувствовал, когда общение желанно, а когда она хотела побыть в одиночестве. Она мрачно подумала, что настоящей опасностью являлась не его внешность — это всего лишь приманка, как у рыбы-удильщика в темноте океана, — а то, что она могла в неосторожный момент поскользнуться и подумать об этом как о «настоящих» отношениях, а не как о чем-то, служащем их миссии. — Айката, — весело пробормотал Итачи, — я не совсем уверен, о чем ты думаешь, но думаю, что кровать невинна. Сакура прошла дальше в комнату, проводя уборку под видом того, что убирает свои вещи, Итачи делал то же самое в другом конце комнаты. Время, которое им потребовалось, чтобы прибыть в страну Железа — Цунаде-сама направлялась с большой делегацией к границе, и поэтому им не нужно было спешить, а Джирайя-сама, очевидно, не торопился, когда в этом нет необходимости — дало им много возможностей заявить о своем браке публично. В отличие от несколько витиеватой личности, которую он использовал, когда посылал ей письма, которые должны были быть достаточно длинными, чтобы легко скрывать суть, Итачи решил интерпретировать свою роль мужа как такую, которая не требовала значительных изменений в его личности — или, по крайней мере, существенно не меняла его «настоящий» облик. Он удивил ее, когда выбрал «Айкату» в качестве своего самого распространенного обращения, когда не обращался к ней по вымышленному имени без почетных званий. Обычно она слышала этот термин только от девочек ее возраста — таких, как Марико, — по отношению к своим парням. Или в комиксах — для своих партнеров. Не то чтобы Итачи старый, но это было не совсем распространено и обычно выражало недовольство гендерными ролями, усиленными кандзи, которые создавали обычные термины для обозначения мужа или жены, парня или подруги. Когда он представлял ее секретарше внизу, то использовал «Ками-сан», что соответствовало их ролям, но когда Какаши-семпай подколол его насчет сувениров, он сухо ответил, что ему придется спросить «окура дайдзина» — министра финансов. Какаши-семпай рассмеялся и спросил ее, договорились ли они уже об окодзукае. Сакура также называла его вымышленным именем без почетных обращений и с благодарностью последовала его примеру, не называя его «шуджин». Вместо этого она решила использовать «тейшу» для обозначения хозяина заведения, а не хозяина своей персоны, или «отто», что тоже законно, но с меньшими последствиями для права собственности. Она не уверена, что этот довольно современный подход — именно то, что имел в виду Джирайя-сама, когда распределял их роли, но это оказалось эффективным, и в отличие от Итачи, который при дальнейшем знакомстве казался ужасно милым, у нее появились довольно существенные сомнения относительно личных привычек Жабьего Мудреца. Она пробормотала Итачи, что он переигрывает стереотип развратного старика, на что тот поморщился и сказал ей, что если это и была роль, то он играл ее столько, сколько Итачи его знал. Он, по крайней мере, попытался вести себя прилично, когда они пересекли границу, поскольку он был так же знаменит своим распутством, как Цунаде-сама — своим пьянством и азартными играми. — Итак, завтра катаемся на северных оленях. Лучше, чем подледная рыбалка, но что именно мой дедушка имеет против музеев или художественных галерей? — спросила она Итачи, когда они собирали свои вещи, чтобы снова встретиться с ужасной погодой на ужин. Сакура спросила об этом, поскольку ни в одной из них не было гражданских версий, хотя от них требовалось перейти к тем, которые обслуживались деревней в Академии. Ее увлечения в детстве включали сначала дружбу с Ино, а затем — преследование Саске. Повзрослев, она стала занята миссиями, обучением и исследованиями, и ее хобби превратилось в чтение, преимущество которого заключалось в том, что хобби путешествовало вместе с ней. Она отказалась от большинства своих притворств, когда разочаровалась в Саске. Все ее уроки культуры, такие как чайная церемония, составление букетов и понимание поэзии, были тусклыми воспоминаниями, которые никогда не оказывались полезными за пределами правил поведения за столом, но она не испытывала к ним ненависти. Сакуре интересно, чем на самом деле любил заниматься Итачи, когда он не был Учихой Итачи, нукенином S-класса. Одна из проблем с изысканными манерами Итачи заключалась в том, что ей приходилось обращать на него внимание, чтобы понять, когда он просто вежлив, и это раздражало, не в последнюю очередь потому, что это было сложно. Это также раздражало, потому что она находилась здесь, думая о подобных легкомысленных вещах, в то время как ее деревня пыталась восстановиться, а ее каге собиралась вести переговоры о союзе, определяющий исход войны, которую они собирались вести. Она рационально понимала, что они будут не в лучшем положении, чтобы прийти на помощь Цунаде-сама, если бы они собрались у костра где-нибудь в сельской местности, думая о мрачных вещах и надев полный боевой комплект, но она все еще чувствовала вину за то, что спала в мягких кроватях и принимала горячий душ. — Твой дедушка считает порнографию литературой, — ответил Итачи. — Возможно также, что женщины, работающие в музеях, обычно умнее, чем позволяет его, э-э, техника ухаживания. Какаши-семпай ждал в вестибюле, спрятав руки в карманы и прикрыв лицо бумажной маской, как будто он простудился. Благодаря этому и шарфу ему пока удавалось не раскрывать лицо. Семпай оказался на удивление отзывчивым к животным и предложил им заняться катанием на собачьих упряжках, хотя в Юки но Куни это было более распространено на севере. — Где дедушка, они-тян? — спросила Сакура, натягивая свою парку. — Сегодня вечером мы ужинаем одни. Так что можем рассчитывать на большое количество мяса. — Надень свой шарф, — пожурил ее Итачи, когда она хотела выскочить за дверь без него. — Иначе простудишься. — Ворчун, — одними губами сказала она Какаши-семпаю, даже когда сделала, как он просил, а затем переплела свои пальцы с пальцами Итачи. — Значит, мне не нужно надевать перчатки только для того, чтобы перейти улицу, — ответила она ему на его приподнятые брови.

[Убей своих героев]

Итачи устроился на диване и читал, в то время как Сакура лежала животом вниз на кровати, рассматривая этот спор с Итачи как способ справиться с агрессией, которая была прямым результатом перехода от очень интенсивного режима тренировок к операции «Охота за головами» и к гражданскому уровню активности. Она регулярно подвергала себя бегу на болезненные дистанции с помощью нинкенов или любого другого тренировочного упражнения, и был период, когда ей это не нравилось, но она все равно продолжала, потому что ей нравилось чувствовать силу в собственном теле и потому что она предпочитала боль той слабости, которую зарабатывала в бою. На самом деле она не думала, что будет скучать по этому, но вот она здесь, чувствуя себя так, словно эта комната была клеткой. Через полторы недели ей просто захотелось ударить по чему-нибудь и ощутить, как оно ломается, что было нечастой эмоцией, которую она испытывала. Ее настроение не улучшил тот факт, что, несмотря на успешное ношение контактных линз, к полудню у нее началась ослепляющая мигрень, и ей не разрешили использовать чакру для ее лечения. Чакра была под таким же запретом, когда дело доходило до медитации, которую, честно говоря, она считала отличным оправданием за то, что она не осознала в полной мере, что сделала с ней потеря контроля над природной чакрой. Печать на ее спине теперь была странной, отличающейся от той, которую создавал Сай, и на ней были глубокие черные шрамы, разделенные пополам рекой белых чешуек, стекающих по ее позвоночнику. Что могло быть хуже — она вспомнила, что во сне у драконьей фигуры была грива, которая тянулась от макушки до кончика хвоста и была бы чрезвычайно неудобной на ее человеческом теле. У нее также была чешуя там, где кости плотно прилегали к коже, на запястьях и лодыжках. Вероятно, она издала какой-то недовольный звук, потому что Итачи оторвался от своей книги, и выражение его лица смягчилось. — Тебя беспокоит свет? — у него была включена только маленькая лампочка на тумбочке рядом с диваном, и Сакура могла бы сбросить портьеры с кровати, если бы это было источником ее раздражения. — Дело не в мигрени. Она бы прошла, если бы я заснула. Но как можно заснуть, если мы ничего не делаем? Меня раздражает отсутствие интенсивной физической активности и проведение большей части дня внутри, — призналась она. — Твой солнечный ожог все еще болит? Светлая кожа Итачи оказалась очень чувствительной к солнечному свету, отражающемуся от снега. Не до такой степени, чтобы покрыться волдырями, но выглядело очень красной, болезненной и немного комичной, поскольку он обжегся только там, где у него была открыта кожа — выше линии шарфа и не под капюшоном. Как будто на нем была красная маска. — Сейчас меньше, чем раньше. Полагаю, это делает меня очень убедительным туристом. — Почти так же убедительно, как то очень дорогое одеяло, которое ты купил в галерее. Ничто так не говорит о туристе, как покупка предметов этнического искусства. Местные жители, конечно, не могут себе этого позволить. Что ты вообще собираешься с этим делать? — Конечно, повесить у нас дома.

[Убей своих героев]

Итачи был двоякого мнения о возможности, которую давало ему это задание. Ему предстояло делить постель с единственной молодой женщиной, которой удалось заинтересовать его эмоционально до такой степени, что она заинтересовала его и сексуально, что вызвало нервное предвкушение, какого он не испытывал уже очень давно. Кроме того, ему предстояло делить постель с единственной молодой женщиной, которая интересовала его во всей полноте человеческой привязанности, что действовало на нервы так, как он и представить себе не мог, что может сопровождать ситуацию, когда никому не угрожает смерть. Итачи привык контролировать свое тело так, как мало кто даже мечтал, и эта странная, почти животная реакция на Сакуру привела к тому, что смущение стало ужасным спутником его ночей. Это было неудобно, но это было… желанно. Не то чтобы он хотел стать похожим на «нормальных» мужчин из романов Джирайи-самы — помимо того, что это звучало крайне утомительно, он не чувствовал, что с ним было что-то не так, — которые могли бы настаивать на физической близости, несмотря на тот факт, что доверие между ними было подорвано за последнее задание. Когда Итачи смирился со смертью и подумал, что ничего так не хочет, как счастья Саске, он обнаружил, что, возможно… возможно, он хочет чего-то и для себя тоже. Казалось, ему нужна была та последняя встреча только для того, чтобы эгоизм освободил немного места, сказав ему, что он был идеальным шиноби для своей семьи и для своей деревни, так что, несомненно, он заслуживал быть Итачи, когда это не мешало его служению ни тому, ни другому. И Итачи хотел получить шанс с Сакурой, поэтому, несмотря на всю неловкость возбуждения, он испытал некоторое облегчение от того, что ему не придется просить ее также пойти на компромисс с каким-либо аспектом своей собственной сексуальности, когда ему уже пришлось бы преодолевать ее антипатию к Саске. Сакура не была невосприимчива к его кампании доброты — которую он проводил бы независимо от влечения, потому что Сакура была куноичи, которую он уважал и надеялся продолжать работать с ней в будущем — чему в значительной степени способствовала их постоянная близость. Язык ее тела стал более открытым наедине, и она стала больше смеяться, больше поддразнивать. Стала более честной в своей агрессии и меньше придерживалась хороших манер в обществе. Он думал, что, вероятно, может построить долгую и прочную дружбу на фундаменте, который он восстанавливал. Проблема заключалась в том, что ему не хватало ни смелости, ни знаний, чтобы встроить романтику в структуру, не рискуя разрушить все это. Если бы у них не было разговора о его сексуальной ориентации, он подумал, что, если повезет, Сакура могла бы сделать все это спорным, затронув это сама. Хотя знание того, что она когда-то находила его привлекательным, не было достаточным доказательством того, что она хотела найти его таким или что она будет действовать в соответствии с этим. Для Сакуры, если это не было вполне активным отвращением, сексуальный акт вызывал только безразличие или презрение к тому, как им двигали другие. Так что он ощущал больше, чем просто легкое волнение, когда говорил ей, что хочет отказаться от своих утверждений об асексуальности. Учитывая, насколько нервирующим он находил свое влечение к Сакуре, он мог только радоваться, что его реакция, казалось, ограничивалась исключительно ею. Он говорил себе быть терпеливым, наслаждаться днями дружеского общения, но в тишине их бесед отчетливо вырисовывалась грядущая война. Оба они были полевыми шиноби значительного таланта. То, что их разместят где угодно, кроме передовой, весьма маловероятно. Шансы на то, что один из них или оба умрут, довольно высоки, и Итачи знал, что он пожалеет об этом, если ничего не скажет и не воспользуется этой возможностью. Только что она вышла из ванны, ее волосы рассыпались по груди, и он поймал себя на том, что делает предложение, которое едва не вырвалось у него в ту первую ночь в отеле, когда она выглядела такой измученной, свирепой и настороженной. — Хочешь, я расчешу тебе волосы? Сакура взглянула на него, изучая выражение его лица. — Мы установили, что они не прослушивают комнату. Преданного мужа можно оставить за дверью. Итачи потребовалось больше мужества, чтобы выдержать ее взгляд в этот момент, чем требовалось в большинстве сражений, потому что для него это было не похоже на то, что он мог попасться в ловушку с первого взгляда, плавая в красочном океане бесчисленных шансов. Притяжение было подобно солнцу, воздействующему на семя, глубоко впитывающему свое тепло и медленно растущему, прежде чем он смог выпрямиться и повернуть к ней лицо. — Перефразирую. Я хочу расчесать тебе волосы. Ты позволишь мне? — Если ты дразнишься, ты должен это дать понять, изменив тон, — пожурила его Сакура, когда его серьезное выражение лица не изменилось. — …если только ты не дразнишься. Почему? «Быстро, решительно и последовательно», — напомнил он себе, отвечая: — Потому что не нужно выполнять задание, чтобы заставить меня играть преданного парня. Затем, поскольку это было настолько решительно, что он почувствовал, как по его щекам разливается жар, он сказал: — Мы сможем договориться о браке, как только ты решишь, позволишь ли мне прикоснуться к твоим волосам. Сакура чуть не нащупала свою расческу, а затем просто смотрела на него в неловком молчании целую минуту. — Ты… ты не… Я думала, тебя, эм, никто не привлекает. — Мы все время узнаем о себе что-то новое, — предложил Итачи и не смог сдержать иронии в своем тоне. — Это также застало меня врасплох. Удивление или, возможно, тревога заставили узкие щелочки резких новых глаз Сакуры расшириться, пока они не стали почти человеческими. — Эта война, деревня, — произнесла она очень мягким голосом, — я только что рассталась со своим последним парнем, потому что мне нужно было сосредоточиться на них. — Я знаю, что значит служить нашей деревне, — ответил Итачи, — и я также знаю, что значит вести войны, вот почему я сейчас это говорю. — Я знаю, — тихо сказала Сакура, — я знаю. Ты бы никогда не ожидал, что я поставлю наши отношения выше своего долга перед Конохагакуре, и я бы отнеслась к тебе с таким же уважением. Но, Итачи, чего ты ожидаешь от этого, если я скажу «да»? Ты… тебя никогда никто не привлекал, и ты хочешь исследовать это, или ты ожидаешь чего-то серьезного и долгосрочного? — Я не… я очень сомневаюсь, что могу испытывать влечение без желания сделать из этого что-то серьезное. Сакура хмурилась, молча глядя на него, еще дольше, чем когда она впервые поняла, что он имел в виду, чего оказалось достаточно, чтобы заставить его нервничать еще больше, чем он уже нервничал, затем она призналась: — Есть часть меня, которая хочет сказать, что после деревни я хочу выбрать этого человека. Не все время или исключительно, но когда это действительно будет иметь значение. Не сразу, конечно, потому что это глупо, но когда-нибудь. Но я думаю, что ты всегда будешь выбирать Саске. Поэтому я хочу использовать его в качестве своего оправдания, но потом я думаю, что, вероятно, выберу семпая, за исключением того, что семпай гораздо менее склонен навязывать такой выбор. И я думаю, что ты поймешь это так, как не поняли бы большинство мужчин. Я предполагаю, что ты собираешься вернуться в деревню, но как люди отреагируют на это? Хорошо это или плохо, но у тебя плохая репутация, и быть с тобой означает жить под пристальным вниманием, по крайней мере, в течение следующих нескольких лет. Может, всю оставшуюся жизнь. Что я буду чувствовать при этом? Какому стрессу это подвергло бы любые отношения? Если ты серьезно, я не знаю, захочешь ли ты детей, и если мне удастся их завести, я не знаю, хочу ли я, чтобы мои дети унаследовали твой кеккей генкай. Я даже не знаю, хочу ли я вообще детей, на самом деле. Чему ты улыбаешься? — требовательно спросила она. — Если не это ясно даст понять, что мы оба владеем гендзюцу, я не знаю, что вообще могло бы. Я абсолютно уверен, что большинство людей не проводят столь тщательную оценку рисков, когда начинают отношения. — Кто сказал, что мы что-то начинаем? — раздраженно воскликнула Сакура. — Я даже не просмотрела свой полный список. — Ты перечислила множество причин, по которым, по логике вещей, тебе не следовало бы этого делать, но ты не сказала мне «нет». — Я могла просто готовиться к этому, — проворчала она. — Разве? — …нет. Но от этого все не становится менее правдивым, — сказала она, передавая расческу. — Нет, — мягко согласился он. — Это не так. Но, Сакура? Спасибо тебе.

[Убей своих героев]

Переговоры рухнули под тяжестью личностей, присутствовавших в зале, хотя им удалось растянуть предсмертную агонию почти на две недели. Деревня настаивала на том, что бездействие будет эффективным. Деревня была не столько заинтересована в решении проблемы, сколько сосредоточена на обвинении всех других селений и в саботировании каждой попытки компромисса. Цунаде не могла сказать, что она была удивлена. Она играла в азартные игры. Компульсивно. Она печально известна тем, что проигрывала вообще при любых преимуществах, не говоря уже о длительности игры. И эта… эта была самой длинной. Суна была готова последовать ее примеру, но возраст Гаары подорвал его авторитет, и все его благие намерения не сделали его более убедительным оратором. Она могла бы поспорить, что в его родной деревне люди слушали его из страха, если не из-за чего-то другого, учитывая его историю, но мужчины и женщины за этим столом вели войну — в основном друг с другом — еще со времен его отца. У них были обиды постарше, чем он на самом деле. Когда они просматривали досье в поисках полевого командира, которого можно рекомендовать для их предполагаемой коалиции, она начала думать, что у них нет ни одного опытного командира-джонина, который не руководил бы крупным наступлением на одну из деревень, в которые они собирались их рекомендовать. Они остановились на Наре, младшем командире в нескольких кампаниях, и молились, чтобы никто из каге не узнал ее имени. Теперь все эти усилия были потрачены впустую, и ей действительно не помешало бы выпить, прежде чем ей придется столкнуться с альтернативой добровольному сотрудничеству. Нара Камео протестовала против отделения группы, все еще находясь в стране Железа, но Цунаде раздраженно заметила, что она годами выживала без присмотра, прежде чем вернуться в деревню. Это не убедило женщину, которая, к сожалению, дружила с Шизуне, поэтому Цунаде неохотно согласилась передать сообщение через Кацую Джирайе, проинструктировав его команду встретиться с ней. Возможно, она немного подтасовала время, чтобы успеть выпить хотя бы один бокал без того, чтобы кто-то заглядывал ей через плечо, но если она была в неподдельном отчаянии, она знала, что может доверять этой конкретной команде, которая прибудет на место за меньшее время, чем обычно требуется барменам, чтобы налить ей напиток. Данзо не протестовал. Она верила, что если она действительно умрет в этой забытой богом замерзшей стране, он использует это как политический рычаг. Саммит мог провалиться, потому что, когда другие каге смотрели на нее, они видели стареющую алкоголичку соженного селения, а не лидера самой могущественной из пяти великих деревень, но он сделал бы ее мученицей, на которой можно построить войну. С ее шиноби, которые только и ждали выхода своей ярости и разочарованию, а Данзо подпитывал их ярость, они превратились в огонь, который спалил бы Амегакуре дотла. Независимо от того, пережили они Акацуки или нет, она знала, что ее шиноби сожгут себя дотла, если это будет стоить того, чтобы унизить их врага. Вот что значит обладать огненной душой. Закутавшись поглубже в свое толстое пальто, которое делало ее относительно неприметной по дороге в деревню, где, по слухам, отлично готовили картошку, а также защищало от холода, который хотел проникнуть в ее суставы, несмотря на циркуляцию чакры, Цунаде размышляла о том, что значит вернуться к войнам своей юности без какой-либо убежденности, которая была у нее тогда. «Старая, — подумала она с тихим стоном, уловив вспышку чакры. — Это заставляет меня чувствовать себя старой». — Тебе что-то нужно, Учиха? — крикнула она, решив пережить эту встречу, хотя бы для того, чтобы досадить Данзо. Она не особенно волновалась; преодолев свою гемофобию, она приняла бы бой, прежде чем выпить чего-нибудь покрепче. Она выросла вместе с Учихой и Орочимару на пике их силы, хотя и не из-за порочности последнего, и не была особенно впечатлена послужным списком Учихи Саске. Он определенно не Итачи. Она действительно удивилась трем шиноби, сгрудившимся позади него, когда мальчик вышел вперед на дорогу. Согласно всем имеющимся у нее отчетам об Учихе Саске, он был не очень хорошим командным игроком. То, что он счел этих троих достаточно полезными, чтобы взять с собой, кое-что говорило об их способностях. — Ответы, — его ответ был пронизан гневом, его глаза уже сверкали красным шаринганом. Он оглянулся на свою команду, и когда заговорил, его тон не изменился. — Найдите себе какое-нибудь занятие. Рыжеволосая куноичи выглядела так, словно собиралась запротестовать, но он рявкнул: — Сейчас. — Я бы сказала, что если ты хочешь получить ответы, тебе нужно просить вежливо, но что-то подсказывает мне, что ты надеешься на слишком многое. Какие именно ответы ты ищешь? Его голова резко повернулась к ней, хотя она слишком осторожна, чтобы встретиться с ним взглядом. Он подождал, пока его команда не окажется за пределами слышимости, прежде чем заговорил, его голос был резким, как кунай. — В моей жизни была одна правда. Это было… все. Мой брат — монстр, убивший всю мою семью, и я собирался отомстить за них, убив его, чего бы мне это ни стоило. Ничто другое — ни моя команда, ни моя деревня, ничто не имело значения, кроме этого. — Судя по тому, что я слышала, тебе это удалось. От напряжения мышцы его челюсти напряглись. — …Да. Я убил своего брата. А потом появился человек, которого я никогда раньше в жизни не встречал, и рассказал мне одну дерьмовую историю. Он сказал, что он гребаный Учиха Мадара, который к этому времени должен быть мертв, и что моя семья умерла не потому, что аники хотел проверить пределы своих способностей. Он сказал мне, что это потому, что его деревня приказала ему сделать это, — теперь он почти кричал, но видимым усилием воли сдержался. — Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что произошло той ночью. И я хочу, чтобы ты сказала мне правду. — Правду, да? Скажи мне, твой брат, этот Мадара — ты мог бы сказать, лгали ли они? Что сказали тебе твои глаза шарингана? — Я узнаю, лжешь ли ты, и это все, что имеет значение, — прорычал он. — Действительно? — спросила она, подумав о том, чтобы указать, что из всех людей медик-ниндзя лучше всего контролировал бы такие процессы, как частота пульса и расширение зрачков, от которых он, вероятно, зависел, чтобы оценить правдивость ее истории. У Цунаде никогда не было терпения или способности эмоционально дистанцироваться, чтобы быть отличным следователем. Учиха Саске полон бешеной энергии и с пеной у рта отвечал на то, о чем он ее спрашивал. Она не сомневалась, что, несмотря на свои глаза, он был почти слеп в своих столкновениях с Итачи и человеком, называющим себя Мадарой. Но правда… Что ж, она могла бы рассказать ему. — Если я собираюсь рассказать тебе эту историю, мне нужно выпить.