Kill Your Heroes

Только безжалостный свет в его глазах делал его похожим на живое существо, когда они столкнулись с ним в той башне под дождем. Его кожа туго обтягивала твердые кости честолюбия, на лице были только впадины, покрытые синяками и опухшие от смерти. Это было аккуратное удаление, которое не нанесло никакой травмы самим глазам. В то время как кражи такого устрашающего додзюцу, как у него, было достаточно, чтобы ее ладони стали липкими, когда она осматривала тело и мрачно размышляла о том, кто получил над ним контроль, Сакуру также беспокоило кое-что еще. Наруто маячил на периферии, корча рожи, пока она методично раздевала и осматривала труп. Саске сидел на корточках напротив нее, бесстрастно наблюдая за ней, а Гаара неловко маячил у нее за плечом, скрестив руки на груди и сурово нахмурив лицо. Она подумывала о том, чтобы огрызнуться на Казекаге за то, что он загораживает ей свет, но каждый раз, когда резкие слова хотела сорваться у нее с языка, она держала их за зубами. Она знала, что в основном это был страх, покалывающий ее кожу, который заставил бы ее быстро наброситься, но она помнила, что то, что произошло сегодня на поле боя, запомнится на завтрашних политических переговорах. В том случае, если они сегодня выживут. — Он был жив, когда они забрали его глаза? — уточнила она. — Если ты хочешь назвать это живым, то да, — ответил Саске. — Прошло уже несколько дней. Неудивительно, что он умер от своих ран. — Он не умер, — ответила Сакура. — По крайней мере, не от тех, что были вызваны тобой. — Что ты имеешь в виду? — прохрипел Гаара. — Если бы он истек кровью, синяков было бы меньше, — отметила она. — Возможно, он умер от шока, но… Я не могу себе этого представить. Что его сердце просто перестанет биться, после всего этого? Кто-то задумчиво промурлыкал у нее за плечом. — Нет. Нагато-тян бы так просто не сдался. Но ты разбила ему сердце, так что Тоби заставил его перестать болеть, протянув руку и вынув его. Тоби — хороший мальчик! Собственное сердце Сакуры почти остановилось, но ее тело пришло в движение с того момента, как она узнала голос незнакомца, ее руки на груди Нагато служили опорой, когда она развернулась, чтобы выбраться из-под его рук, и повела ногами, когда вернулась. Член Акацуки, известный как Тоби, хихикнул и исчез прежде, чем ее пальцы с когтями смогли нанести удар, но Сакура позволила инерции поднять ее на ноги, руки выхватили ножи, как только они больше не выдерживали ее веса. Хвост хлестал ее по спине, оскал был полон острых углов, она бы встала между ними и сзади, но Какаши-семпай протянул руку, и она послушно замерла. — Прости, Сакура-тян. Позволь семпаю поговорить со старым другом. Ты можешь пойти поработать в саду. Этот сорняк выглядит агрессивным и живучим, — сказал он, наклоняя голову в сторону того места, где земля разрывалась вокруг мясистых листьев, где появился последний известный член Акацуки. Тогда он улыбнулся ей, глаза превратились в полумесяцы, а его серебристые волосы рассыпались по плечам, а хвост ободряюще взмахнул. — В конце концов, нам есть о чем поговорить. Не так ли, Обито? Рин искала тебя на другой стороне. Я пообещал ей, что поищу тебя. Похоже, мне не пришлось особо стараться. Открывшиеся глаза были гетерохромными: один горел малиновым цветом Учихи и перешел во вторую стадию, в то время как другой был знакомым безмятежно-темным, таким же бездонным, как и всегда. Человек в плаще Акацуки отшатнулся, а затем замер, прежде чем произнес хриплым голосом, не похожим на тот, которым он говорил: — Ты всегда все портишь, Какаши. — Возможно, — вздохнул Какаши-семпай. Резким от гнева движением крутящаяся оранжевая маска была сорвана с лица мужчины и брошена на землю. В другой обстановке он мог бы показаться красивым, с тонкими чертами лица и коротко подстриженными густыми черными волосами, но больше всего привлекали внимание его глаза. Они сузились от ярости, и один был ярко-красным, а другой… другой был окружен пурпурными кольцами. — Все, к чему ты прикасаешься… все, что я… я мог всё исправить, почему ты просто не можешь… — казалось, он мог произнести эти слова сквозь душивший его гнев. И затем он проревел: — Я мог всё исправить! — и исчез, а затем снова появился позади Какаши-семпая, и она продолжала бы наблюдать, если бы ее собственная цель сейчас не оторвалась от земли и не наблюдала за ними одним золотистым глазом, расположенным на грибовидно-бледной половине его лица. И, что настораживало, зловещие пурпурные кольца Риннегана выглядывали из кромешной тьмы. Сакура читала отчеты об этом члене Акацуки, фактически видела его мельком в прошлом, но теперь, когда печать обострила ее чувства, в нем было что-то неправильное. Дело не только в огромных лезвиях с ресничками на концах, которые возвышались над его плечами, хотя это было в значительной степени причиной, и не в сообщениях о том, что он ел людей — можно ли вообще назвать это каннибализмом? — но и в смутной, но настойчивой интуиции. Ее стратегия боя отличалась от стратегии Наруто, который боковым зрением сделал два бегущих шага вперед без активной ауры Мудреца, но синяя чакра его фирменного дзюцу собралась в одной ладони. Она просто отчаянно хотела закончить это, поэтому в тот момент, когда Какаши-семпай остановил ее атаку вперед, она немедленно перенаправила природную чакру, которую она использовала бы для своего дзюцу, через узы, которые связывали ее команду вместе. Это ускорило их собственные превращения, так что к тому времени, когда плащ Зецу коснулся земли, ее Призрачное племя стало похоже на людей примерно так же, как и он сам. Она не оглянулась, чтобы посмотреть, но по сдавленным звукам, которые издавал Саске, он счел облик Итачи таким же драматичным, как и у нее. Ятагарасу. Восьмипалый ворон, слуга богини солнца. Сакура видела его полностью проявленным только один раз, когда символы только сформировались и они проверили печать, но она подавила желание посмотреть еще раз. Его тонкие волосы утолщились и удлинились, превратившись во что-то почти похожее на перья, что делало его сильно похожим на статую Мадары, стоящую в долине, их цвет соответствовал огромным темным крыльям, которые раскрывались у него за спиной, его предплечья и голени были покрыты чешуей, как у большой птицы, с линиями света, образующими что-то вроде короны вокруг его головы. Какаши-семпай громко рассмеялся, когда впервые увидел это, и заметил, что это, вероятно, была наименее скрытная вещь, которую он видел со времен формы Мудреца Наруто. Ее рука рванулась вперед, и она последовала за ножом через сложенное пространство, рука сомкнулась вокруг передней части плаща Зецу и оторвала его от земли, в то время как нож в ее другой руке прошел сквозь ткань и плоть под его грудной клеткой. Она бы не удивилась, если бы ее нож наткнулся на броню — даже не была бы особенно удивлена, если бы ему удалось увернуться, поскольку ее главной целью было оторвать его от земли, поскольку не хотела вступать в битву под землей. Однако, когда раздался звук и возникло ощущение, мало чем отличающиеся от резания сельдерея, она не смогла удержаться от колебания. Зецу с жалостью улыбнулся ей сверху вниз, и каждый волосок на ее теле встал дыбом от дурного предчувствия. С влажным, ужасным звуком, не похожим ни на что, что она когда-либо слышала раньше и, вероятно, никогда больше не забудет, он начал разрываться на части, но эти части все еще цеплялись друг за друга, веревки из незавершенного человеческого материала, натянутые между тьмой и светом. Мясистая подушечка на белой стороне сморщилась и отпала, когда желтоглазый Зецу упал на землю собственной персоной и прыгнул так, словно хотел схватить ее в воздухе, как кошка, ловящая птицу, а темный Зецу снова растворился в земле. — Тайчо! — закричал Неджи с тревогой в голосе, и она взмахнула хвостом вне пределов досягаемости и метнулась в его сторону как раз вовремя, чтобы приготовиться, когда массивный Расенган Наруто — и почему этот идиот еще не был окутан золотой аурой своей формы Мудреца? — ударил, и ей пришлось сильно зажмуриться, защищаясь от ответного удара и, присев, бесстыдно использовать свой хвост, чтобы удержать равновесие, как раз в тот момент, когда Неджи выставил вперед одно из своих крыльев, чтобы использовать его в качестве щита. Для его глаз барьера словно не существовало, но Сакура оставалась слепа, пока завывал ветер. Она почти подумала, что то, что она увидела, когда смогла снова нормально видеть, было иллюзией, потому что громкая, разрушительная атака, такая как Расенган, была почти как приглашение — она не беспокоилась, потому что, пока у нее есть запасная чакра, это была пустая трата внимания против этих глаз, — но если это это было гендзюцу, которое она не могла сломать. Словно луг весной, насколько хватало глаз, эти зеленые реснички прорастали. Наруто кричал на темного Зецу, который пережил его атаку. — Он был твоим союзником! Зачем тебе отнимать у него глаза? Вы, ребята, даже не попытались спасти его! — Эти глаза всегда были моими. Я только одолжил их, чтобы позволить другим культивировать их, но Нагато потерпел неудачу, поэтому, конечно, я забрал их обратно, — ответил темный Зецу. — Должен ли я заставлять его продолжать жить слепым и побежденным в мире, где все его друзья мертвы, а его мечты превратились в прах? Ты неожиданно жесток, Узумаки Наруто. Наруто зарычал, его чакра окрасилась красным вокруг него, прежде чем вспыхнуть золотым, и образовались черные отметины его состояния Мудреца. Тем временем Племя Призраков перестроилось вокруг позиции Сакуры, в то время как Саске превратил огромный участок их окружения в море черного пламени. Пока он разбирался с тем, что находилось под этими ресничками, Сакура не смогла удержаться и тихо спросила Итачи — или настолько тихо, насколько она могла говорить и все еще быть услышанной за воющим ревом пламени, которое поднималось вверх, чтобы поглотить деревья: — Насколько распространится эта техника? Она не хотела, чтобы Зецу выжил, но и подавать рапорт, беря на себя ответственность за черный огонь, охвативший сельские деревни, ей тоже не особенно хотелось. Они нашли выброшенное тело Нагато в миле от одного из прибрежных поселений, которые занимались хорошо развитой инфраструктурой судоходства, поддерживающую промышленность этой страны. Какой бы ни была их деятельность за пределами этой страны, это правда, что Бог Дождя и его Ангел стабилизировали жизнь многих гражданских лиц в пределах границ этой страны и обеспечили устойчивую экономику, которая могла позволить недооценивать услуги своих ниндзя. Эти люди, вероятно, уже думали, что шиноби Конохи были силой зла. Она не хотела соглашаться с ними. Прежде чем Итачи успел ответить, весь этот огонь погас так же чисто, как если бы зажали фитиль свечи. Тоби — нет, Какаши-семпай называл его Обито, так ведь? — излучал зловещую чакру, свирепо глядя на Саске. Не обычный вид, сопровождающий намерение убить, а видимая и осязаемая дымка джинчурики. Сакура могла вспомнить красную ярость на том давнем мосту в «Волне» — это было так, как если бы кто-то перегнал ее для усиления эффекта, стирая необузданные эмоции, характеризующие ее опыт общения с демоническими сосудами. Сакура видела всевозможные выражения за щитом безразличного юмора, за которым прятался Какаши-семпай, но она никогда не видела на его лице такого открытого страдания. На публике это всегда были просто переломы, проблески того, что могло скрываться, которые быстро замалчивались, но он словно не мог прийти в себя настолько, чтобы стереть следы предательства со своего лица. Ее впечатление об Учихе Обито было поверхностным по официальным данным, хотя она достаточно осознавала, чтобы понять, что почти все, что она знала о Какаши-семпае, — это результат того, как погибла его первая команда. Он был по-настоящему небрежным сенсеем — если бы не счастливая случайность, Сакура, вероятно, умерла бы по пути или страдала бы от собственной бесполезности из-за отсутствия руководства, — но он также находился рядом с ней во время войны и смерти, а также в трудные и хорошие дни между ними. Она была более чем готова ненавидеть от имени семпая. То, что этот человек также был замешан в схеме, которая поставила семью Саске под удар клинка, а руку Итачи на рукоять, заставило его захотеть связать свою душу печатью, дарованной богиней неопределенного намерения из страха, что у него не хватит сил встретиться с ним лицом к лицу. И это означало, что его намерения не имели отношения ни к чему, кроме понимания того, как лучше всего покончить с этой затянувшейся трагедией. — Я бы сказал что-то вроде «пожалуйста, не заставляй меня делать это снова», но я думаю, что для этого немного поздновато, — тихо произнес Какаши-семпай. — Но… почему? Возник ужасно напряженный момент, удивительно тихий из-за внезапного отсутствия огня, который доминировал в звуковом ландшафте, но затем Какаши-семпай улыбнулся — если это можно так назвать — и спросил: — Почему бы тебе хотя бы не отрастить волосы, если ты собираешься играть Учиху Мадару? — И ты еще шутишь? — Я совершил ошибку, последовав чьему-то плохому примеру, когда был моложе. К счастью, сейчас я старше и мудрее и вряд ли решу подражать старым товарищам по команде и отбросить все, что я когда-либо защищал, чтобы пойти и поиграть в террориста. — Я никогда ничего не выбрасывал, — крикнул в ответ Учиха Обито. — Я пытаюсь защитить всех! Разве ты не видишь, что это неправильно? Это все неправильно! Джинчурики — их бы не существовало, если бы не те монстры, которых она создала — это просто потому, что ты ничего не знаешь! С одной стороны, произошло драматическое воссоединение, но пока она слушала их дискуссию, ее взгляд был сосредоточен на земле — или, скорее, на опаленных черных листьях, которые вспыхивали, как сосновые шишки после пожара, черный цвет отслаивался, как яичная скорлупа, обнажая под собой белый. Бесчисленные руки тянулись вверх — они располагались так близко, насколько она могла видеть, и их были тысячи и тысячи — и поднимались из земли; желтые глаза смотрели на них без каких-либо признаков дезориентации с момента их «рождения». И среди них всех, наблюдавших с безразличным спокойствием темного бога, стоял темный Зецу, снова цельный после ужасающего расщепления. Он больше не носил капюшон из мясистых листьев, парящий над его головой — вместо этого, на только что сформировавшейся стороне, где отсутствовал глаз, пророс один загнутый назад рог, словно кончик корня, появившийся прямо перед линией роста волос. Обито, казалось, ничего из этого не беспокоило и не удивляло, потому что он не колебался, продолжая разговаривать с Какаши-семпаем, как будто вокруг них только что не появилась армия. — Биджу были созданы Ооцуцуки Кагуей вне естественного порядка вещей. Они — монстры, которые существуют и не могут быть уничтожены, потому что, даже будучи запечатанными, ее пагубное влияние остается и ввергает мир в хаос. Так почему бы не использовать их? Собрать и использовать их силу, чтобы построить мост к Луне, где она запечатана Мудрецом, убить ее и использовать лунный свет, чтобы нести порядок и мир. Теперь она действительно воспользовалась моментом, чтобы недоверчиво уставиться на Обито, потому что кем бы ни была Кагуя, луна находилась во владении Цукуеми. Увидев другую сторону смерти, боги, которые никогда не казались ей реальными в каком-либо существенном смысле, внезапно превратились в существ, с которыми приходилось считаться, совершая поступки, способные потрясти как этот мир, так и тот. Все это было настолько сюрреалистично, что поначалу страх не пробирал ее до костей, потому что ее разум не хотел верить во все это, как в дурную иллюзию — даже влюбленность не подготовила ее к тому, чтобы поверить, что такого рода силой могут обладать люди. Она всё ещё отчетливо помнила войну с Аме — если так можно назвать их короткую бойню, — но тогда они сражались как часть армии, а теперь их меньше, чем у нее пальцев на руках, против этой искусственной орды, вызванной из-под земли. Сакура чувствовала, как страх наполняет ее, пока не стало казаться, что страх превратился в живое существо и просто наслаивался на нее, словно вторая кожа. Воздух, которым она дышала, казался холодным; все ее существо горело от ползучего озноба, начавшегося у нее на пальцах и макушке головы и распространившегося по всему телу; её зрение странно фокусировалось на всём окружении, из-за чего было трудно мыслить вне себя. Но она была больше, чем страх — больше, чем знание того, что она может умереть, потому что в этой битве это не имело значения. Если им удастся убить это тело, она сразится с ними, когда они бросят вызов Луне, потому что ее душа должна охранять долгий покой Ооцуцуки Кагуи. Кроме того, Итачи был здесь, и Какаши-семпай, и ее душа рассеялась бы прежде, чем она оставила бы их сражаться в одиночку. Поэтому ее пальцы скрючились, подавая сигнал своей команде, и это странное перемирие, просуществовавшее достаточно долго, чтобы Обито смог возложить всю вину за все войны, которые велись во имя биджу, на женщину, которая не ходила по миру тысячелетиями, — оно исчезло, как весенняя гроза. В пустыне техника Гаары превращала его в демона. На этой илистой прибрежной равнине, возможно, он и не смог бы превратить мир в ад наяву для своих врагов, но то, что он не кричал, как Наруто или Саске, не делало его менее опасным. Она помнила, как он напугал ее на единственном формальном экзамене — она не ошиблась, потому что он отреагировал с нечеловеческой быстротой, и его песок не был ни на йоту менее смертоносен, чем черный огонь Саске. Он пронесся вперед подобно штормовому фронту, и от Зецу остались искореженные куски, с которых капала тягучая прозрачная жидкость, похожая на размятый стебель алоэ. Сакура увидела это лишь мимоходом, так как она уже пыталась пробраться к зловещему темному Зецу, которого заметила, когда срезала сорняки на своем пути. Они странно ощущались под ее лезвием: как будто у них отсутствовали кости, и хотя на первый взгляд они казались безоружными, их пальцы превращались в длинные скрюченные штуки, которые могли рвать и раздавливать. Они тоже сражались не как люди, потому что люди, даже плохо обученные, оставляли пространство для своих сокомандников, пока сражались, и инстинктивно пытались избежать клинков, однако они походили на тех клонов, которых создавал Наруто, чтобы сокрушать более опытных врагов. Они сбились в кучу, перегибаясь через плечи своих товарищей, пытаясь подавить ее только количеством, и, поскольку они тоже умирали не как люди — какая бы прозрачная жидкость ни наполняла их вены, она просачивалась, а не хлестала, и у них не было органов или артерий там, где их привыкли находить ее ножи, — он лопнул, как дыня, когда она сунула один из своих ножей в ножны и вместо этого нанесла сокрушительный удар кулаком. Только там, где ее кулак прошел насквозь, жидкость прилипла и обожгла, точно кислота — ее перчатки остались нетронутыми, но кожа слезла, и осталась сырая плоть, а затем и кости, и Сакура попыталась отдышаться от внезапной боли, инстинктивно прижимая руку к груди и направляя исцеляющую чакру. Она приняла решение отступить к Саю, чтобы дать себе немного времени и пространства для переосмысления стратегии. Никто из них не отодвинулся слишком далеко от остальных, но каждый шаг давался с трудом, особенно когда Зецу обтекал их подобно приливу. Сай создал для себя крепость, используя толстые свернутые тела четырех восьмиглавых змей, сеющих хаос, в то время как другие существа выползали из-за колец — целая стая крыс размером с крупную собаку начала рвать врага своими острыми зубами. В других битвах он находился бы в большей безопасности в небе, но в этой, вероятно, куда менее опасно рисковать с ордой Зецу. Битва, происходившая у них над головами, была похожа на столкновение богов. Она перепрыгнула через спину чернильного тигра, не обращая внимания на то, как потемнело небо из-за иллюзорного побочного эффекта четырех обладателей Шарингана, призывающих эти монолитные формы чакры, сталкивая их, как титанов, над их головами. Сакура зашипела, когда огромный меч из чакры пронесся перед ней, оставляя узкую щель на много метров глубже, чем она была ростом — это даже не целили в нее, а в Обито, который восстановился после атаки Саске. Сакура послала миру молчаливое извинение за мирных жителей, которые, вероятно, прятались в своих домах и на предприятиях от невообразимого шума или ошеломленно смотрели в окна, молясь богам, о которых они обычно забывали, чтобы выжить. Она услышала, как Неджи прорычал что-то нелестное, когда он использовал ноги, чтобы избежать этого. Десятки Зецу теряли человеческий облик, когда он повреждал их чакросистему; его золотые крылья плотно прилегали к телу по той же причине, по которой она не потрудилась подняться в небо — оба их оружия лучше всего подходили для ближнего боя. Он увидел, как она отступает, и развернулся так, чтобы они столкнулись друг с другом в змеином строю. Они пробились туда с боем. Гаара подходил к ним. — Если бы у него внутри был запечатан девятихвостый, а не Ичиби, тогда бы даже драки не было, — натянуто заметил Неджи, когда они наблюдали за приближением Казекаге. Сакура не потрудилась ответить, зная, что он мог видеть выражение ее согласия, даже когда она проверяла, как восстанавливается ее рука. Ее рука немного дрожала, но Сакуре больше не хотелось блевать, когда она двигала ею. Этого было достаточно. Все гендзюцу в основе своей являлись одной иллюзией, поэтому само собой разумелось, что если кто-то знал форму элемента в одном виде, он мог формировать этот элемент по своему желанию во всех его видах. Она напомнила себе, что у нее никогда не было недостатка в контроле или теории, только в воле и чакре, чтобы что-то из этого сделать. Какаши-семпай часто дразнил ее тем, что ее стихийный тип — металл, потому что она находила четыре элемента одинаково простыми в использовании и все они сильно истощали чакру по сравнению с изящной эффективностью ее собственного стиля. Были и другие опасения, тем более когда ее печать стала активной, и обычно лучше было кого-то убрать тихо и без сопутствующего ущерба, чем дышать огнем. Вероятно, это была очень плохая идея — пытаться делать что-то подобное в осаде, но прямо сейчас она была скорее обузой, чем преимуществом. Так что терять ей было нечего, и она небрежно сжала пустую руку, словно собираясь бросить мяч. Ее длинные, слегка изогнутые ногти сверкали, как опалы, на фоне красной огрубевшей кожи, и на мгновение она не поверила, что это может сработать, потому что в течение многих лет она никогда не обретала силу или способности, ради которых не проливала кровь, но Сакура посмотрела на кровь, размазанную по ее регенерирующей коже, и сказала себе, что это тоже куплено страданиями ее плоти. — Пять Благоприятных когтей, — произнесла она, отводя руку назад, словно намеревалась раздавить кого-то своей увеличенной чакрой силой, широко растопырив пальцы, превращая необработанную природную чакру в режущий ветер. Она взмахнула рукой прежде, чем успела по-настоящему усомниться в себе, и из-за своего беспокойства оказалась быстрее и злобнее. Техника не закручивалась водоворотом, как у Наруто, и лишь слабый голубой отблеск отмечал её существование, как тепловая дымка. Но это было так, как если бы она туго натянула колючую проволоку и использовала ее, чтобы нарезать твердый тофу. Если бы они были настоящими людьми, теми, кто истекал кровью, кричал и умолял, резня была бы ужасной. Тем не менее, внезапно появилось очень много белых тел, из которых в землю сочился сок, и Гаара смотрел на нее тем же взглядом, которым он одарил ее после экзамена на чунина. Единственный Риннеган темного Зецу опустился вниз с того места, где он наблюдал за битвой над ними, но лишь на мгновение, а затем он снова проигнорировал их. Гаара, словно в ответ и Сакуре, и темному Зецу, поднял руку, а затем сжал ее — и каждый камень, который она могла видеть, рассыпался в песок. Вне досягаемости пронизывающих ветров Сакуры, Зецу встретил свой конец. — Ладно, пусть это будет соревнование, — пробормотал Неджи, принимая знакомую стойку, и земля под их ногами начала светиться концентрическими кругами, кольца которых были заполнены эзотерическими гексаграммами. Сакура находилась достаточно близко, чтобы услышать, как он успокаивающе вздохнул и произнес: — Шестьдесят четвертая гексаграмма: Суд двенадцати крыльев. Массив запульсировал с такой силой, что она ощутила это зубами, и светящийся тайджиту под его ногами на мгновение невероятно разросся. В этот момент шесть его клонов появились в точках гексаграммы, и каждый из них вращался так, как если бы он использовал движение ладони в восьми триграммах, но удар наносили не только его руки — с его золотых крыльев летели перья с той же безошибочной точностью и способностью закрывать тенкецу. У нее не было возможности сосчитать, скольких он поразил, но сотни Зецу упали, когда он снова легко приземлился на ноги рядом с ней. Он выглядел слегка больным и тяжело дышал — она знала, что опыт ассимиляции воспоминаний клонов дезориентирует и приводит в замешательство. Не все были похожи на Наруто, но ее забавляла мысль о том, что Неджи узнал больше, чем просто о догмах ее бывшего товарища по команде, когда сражался с ним на экзаменах. Ее внимание привлекло беспорядочное движение одной из крыс: она села на задние лапы и зааплодировала их усилиям. — Если у тебя нашлось время для сарказма, найди его для убийства других! — игриво парировала Сакура, прыгая вперед с удвоенной энергией, игнорируя салют, который крыса отдала хвостом. Она прочно вонзила лезвие в широкую белую грудь, обе ее ноги уперлись в него. Сакура схватила нож одной рукой, а другую зажала между собой и лицом, на котором росли похожие на корни извивающиеся зубы, пальцы естественным образом образовывали крючковатые когти. Как только тело начало падать назад, Сакура использовала его как платформу, чтобы снова взлететь в воздух, нацелив свое оружие на Зецу, стоявшего на краю ее смертельной площадки, и попала ему в глаз. Сила удара отбросила его голову назад, и она приземлилась ногами ему на плечи и разрубила ряды тварей. Теперь она находилась в паре шагов от темного Зецу. Или так только казалось. Когда ее нож расчистил путь, он исчез и внезапно появился рядом с Гаарой. Казекаге следовал за ней с меньшей скоростью, но на его пути лежало гораздо больше раздавленных тел, а также весь песок, который недавно бушевал под его контролем. Сакура напряглась. Всё Племя Призраков носило ее чакру в своих венах и один из ее ножей при себе, и у Гаары тоже был с собой якорь, однако она не знала, насколько хорошо сможет присматривать за ним, когда белый Зецу снова доберется до него. Сакура не могла по-настоящему принять решение до того, как у него появится шанс вступить в бой — его дзюцу могло закончиться довольно быстро, а защита песчаным щитом делала его более неуязвимым, чем регенерация печатей Племени Призраков, — но единственным приятным сюрпризом, который преподнесли Акацуки, было то, что Итачи и остальные делали все возможное, чтобы заставить его казаться еще лучше по сравнению с ними. Песок Гаары с ревом устремился к темному Зецу, как стая голодной саранчи, и лишь разорвал темную плоть, обнажив под ней дерево. Темный Зецу схватил Казекаге за горло. Гаара зарычал на него, даже когда его песчаный щит начал трескаться от огромного давления, длинные рыжие волосы упали ему на глаза. Его руки широко взмахнули, а затем обрушились друг на друга, накрыв всю картину песчаной бурей. Сакура колебалась, потому что даже если ее кожа могла восстановиться, она не хотела выяснять, сможет ли она все еще дышать с легкими, полными песка. В тот момент, когда песок начал осыпаться, она подставила себя под одно из упавших тел, оказавшись как раз под локтем руки, которой Зецу удерживал Гаару в воздухе. Его кожа стала пурпурной, и большая часть доспехов исчезла, чтобы помешать нападавшему раздробить ему горло, но он был жив. Черный нож Сакуры словно соприкоснулся с металлом, но она ударила снова, сильнее, и ее лезвие попало — и разлетелось вдребезги. Она смотрела на падающие осколки с тошнотворным чувством, подкатывающим к горлу. Песок пытался захлестнуть ее лодыжки, но дело было не только в том, что Гаара задыхался: когда ее взгляд на мгновение скользнул вниз, она увидела, как странно он двигался, словно пытался вырваться из ила, который его удерживал. Кровь в основном состояла из воды — вещество, из которого состояли внутренности Зецу, наверняка тоже состояло в основном из воды? Она не позволила себе слишком сильно задуматься — у Гаары не было времени на сомнения — и, не сводя глаз с Зецу, у которого кожа приобретала человеческий оттенок и у которого оставалась одна свободна рука, она широко расставила ноги, чтобы коснуться пальцами земли. Огромное количество тел на поле боя с одинаковой чакрой затуманило ее способность воспринимать тонкости происходящего, но когда она намеренно коснулась их — и, о, это оказалось больно, словно Сакура прикоснулась к раскаленному металлу, — она почувствовала, что, когда они раздавили белого Зецу, чакра не растворилась в окружающей среде и даже не вернулась к темному. Вместо этого в жидкости было чуть ли не больше чакры, чем чего-либо еще — и с этим пониманием Сакура покрутила рукой, словно отвинчивала крышку какой-то особенно сложной банки. Ее чакра вырвалась из нее с силой взрыва, она вырвала у Зецу контроль над небольшим количеством жидкости, находившейся внутри чакры, благополучно отправив ее мимо ботинок своих товарищей по команде, прежде чем она нанесла ей мощный ментальный толчок. Оно взметнулось вверх и застыло, как лепестки огромного цветка, переливаясь всеми цветами света. Песок Гаары закружился, чтобы помочь ему, просачиваясь крупинка за крупинкой под рукой Зецу. Его пальцы выросли в попытке удержать Казекаге в ловушке, но Гаара моргнул один раз, и его рука сомкнулась на пустой раковине из песка. Отвлеченный и едва находящийся в сознании, Гаара не сумел подставить себя на большом расстоянии, но он был свободен, и Сакура стояла рядом с ним, ее руки касались его плеча, и они бы отступили в безопасное место к восьмиглавым змеям Сая, но когда она попыталась снова использовать Хирайшин, что-то сильно дернуло её за обожженную руку. Ее будто выдернули из дверного проема, через который она почти прошла — она не была готова к этому и потеряла равновесие, но, падая, она уперлась ногой в спину Гаары и оттолкнула его так мягко, как только смогла, и все же увела его достаточно далеко от Зецу, чтобы творения Сая могли бы забрать его в относительную безопасность. То, что обожгло ее, расползалось нитевидными корнями по ее руке и пыталось… пыталось что-то сделать, как будто огненные муравьи ползут по ее венам, кусаются, а она не в силах от них избавиться. Только когда суглинисто-темная почва поднялась вокруг нее, словно пещерообразный рот, а реснички закрыли тот кусочек неба, на котором происходила битва Шаринганов, Сакура осознала, что недооценила, насколько сильно эта среда насыщена чакрой Зецу. Он впервые обратился к ней напрямую: — Если бы мы вовремя собрали силу Десятихвостого, до этого бы не дошло. Но боги улыбаются мне: Мудрец Шести Путей пожертвовал собой, чтобы проложить путь, который она не может игнорировать. Ради мира и порядка во всем мире, сдавайся, дэва. Другие пути последуют за тобой достаточно скоро. Эти ненавистные бледные глаза — я вижу, как путь Асуры устремляется в эту сторону. Мир погрузился во тьму и пламя.