Kill Your Heroes

Сакуре снились кошмары, подобные этому, после моста — иногда это она горела, а не тот мужчина. К тому времени, когда она познакомилась с Годзен-сан, они случались у нее реже, но старуха позаботилась о том, чтобы она с мучительной ясностью осознала, на что именно похож огонь. Нечто гораздо худшее, чем пожар, часто обманчивое из-за явной травмы, которая могла проявиться через несколько минут или часов после столкновений, когда жертва не затронута видимым пламенем. Это могло даже вызвать своего рода головокружительный бред, когда кто-то мог вообще не чувствовать боли и продолжать жить, убежденный, что с ним все в порядке и все будет хорошо. Даже если вы чувствовали боль, разум был готов вытерпеть ровно столько, сколько нужно, прежде чем вас охватит шок и душа покинет тело с какой бы то ни было целью. Именно это делало гендзюцу таким опасным: Сакура могла убедить разум, что тело испытывает такие сильные страдания, что она могла убивать, даже не прикасаясь к человеку. Шаринган мог заманить разум в ловушку цикла, который шок не мог прервать, пока дзюцу не закончено. Сакура никогда не была в Цукуёми, однако она думала, что это может быть именно так. Или, по крайней мере, ей так казалось из-за фрагментов ощущений, который были сейчас для неё всем. Она могла бы закричать, если бы только не задохнулась от внезапной боли и ее мышцы не напряглись, словно в смеси кислот присутствовал какой-то нейротоксин, который пытался растворить ее. Возможно, она чувствовала себя мрачно пресыщенной возможностью смерти перед битвой, но когда столкнулась с этим… Она не хотела умирать. Не так, как сейчас. Не тогда, когда то, ради чего она жила все это время, было почти в ее руках. Зецу мог попытаться съесть ее, но, возможно, она съест его первой. Годзен-сан предупреждала ее никогда не блокировать свою собственную боль гендзюцу, потому что, сделав это один раз, она будет делать это снова, и снова, и снова, пока не сможет вынести даже незначительную боль без этого. Поэтому Сакура попыталась собрать себя по крупицам и обратить свой разум внутрь, подальше от физической боли, и ей это вроде как удалось, хотя она чуть не потерялась в этом, когда визуализация ее внутреннего ландшафта показала, что пути ее чакры подобны пересохшим рекам, в которые вторглись корни мангровых деревьев. Море, в котором покоилась жемчужина в ее даньтяне, оставалось свободным от влияния Зецу, и она обвилась вокруг него, как будто ее сознание могло стать стенами города для защиты от осады. Она запустила вращение жемчужины, втягивая природную чакру с большей скоростью и силой, чем делала это с первых экспериментальных дней наложения печати. Сколько воды требуется, чтобы образовалось море? Сакура была более чем готова узнать ответ. Даже если это причиняло боль. В конце концов, еще немного боли, когда она уже переполнена ею, ничего не значили. Она не знала, было ли это специально, или же ее, как добычу, было немного трудно жевать. Сакура вполне могла разорвать собственные каналы чакры из-за нерегулируемого притока природной энергии, чего и должна избегать Печать Ложного Мудреца, но после манипуляций с печатью Ооцуцуки Кагуи их печать вызвала регенерацию, обычно наблюдаемую только у джинчурики. Сакура ставила все на одну вещь: если бы она смогла собрать достаточно энергии, печать бы регенерировала, даже когда разрушалась. Ей пришлось бороться, чтобы сделать это — ее тело получало столько травм, что чакра постоянно вытекала, чтобы поддерживать в ней жизнь, — но с ревом, от которого порвались ее челюстные связки, чакра начала поступать внутрь, словно она открылась в яме на дне того моря и всех рек, которые не могли утолить бесконечный голод. Что-то распалось перед ее глазами, и внезапно чакра, которую она визуализировала в своем внутреннем пространстве, стала материальной, и все предстало в свете различной силы и цвета. Теперь у Сакуры хватало сил и свободы, чтобы испытывать сильную тошноту; ее колени подкашивались, пока ее рвало; пот и что-то кисло пахнущее шипело, испаряясь с ее кожи. Кости в ее предплечьях хрустнули там, где они поддерживали ее вес, и теперь она действительно закричала, потому что ей показалось, что ее кости или, может, костный мозг в них превратились в живое существо, которое пыталось вырваться наружу. Сакура тогда потеряла время — вероятно, не впервые, но это был первый раз, когда она осознала это — и пришла в себя с единственной мыслью, которая, вероятно, была неправильной — она должна была быть результатом тошноты и дезориентации, — лежа почти в собственной блевотине. Она неуверенно поднялась на колени, опустив голову, тупо глядя вниз на предметы, наполненные опалесцирующей чакрой. Её руки, дрожа, сомкнулись на рукоятях двух мечей, созданных из драконьей кости, страданий и чакры, связывающей все сущее. Но ее физическая сила быстро возвращалась, и Сакура заставила себя подняться на ноги с мрачной решимостью. Она не могла по-настоящему разглядеть, как они выглядели — без физического освещения это было не то зрелище, — тем не менее она могла разглядеть их форму, и они были длиннее, чем ее ножи. Повернув голову туда, где чакра — гнилостно-зеленая — была туго завязана поверх земли, что поймала ее в ловушку, она приготовилась пробить барьер, и ей пришлось прищуриться от внезапного потока света, который так же быстро исчез. Это был Гаара, с бледным от усилий лицом, покрытым капельками пота, тяжело дышащий и опустивший руки. Сакуре не приходило в голову, даже когда ее мысли были самыми отчаянными и бессвязными, надеяться, что кто-то придет за ней до того, как она либо спасется сама, либо нет. Казекаге был сдержанным в те несколько раз, когда она встречала его взрослым, однако сейчас он поразил ее больше всего: он казался самым живым и энергичным, каким она когда-либо его видела. За прошедшие годы он отрастил волосы, чья нижняя часть была распущена до ключиц, большая часть верхней — собрана в двойной хвост, что создавало смутное впечатление самурая, а зачесанная набок челка обрамляла его яркую татуировку. Его глаза окинули ее от кончиков рогов до пальцев ног, и его облегченная улыбка, казалось, на мгновение изменила весь его облик, прежде чем он наклонил голову, и его внимание — и ее — вернулось к Зецу. Теперь он выглядел почти как человек, если не обращать внимания на то, что его руки словно были кошмарными когтями духа-хранителя какого-то священного дерева и были похожи на шипы рога, торчащие прямо перед линией роста волос. Неджи сражался с ним, пока Сай сдерживал армию белых Зецу. Руки Хьюги двигались с ловкостью музыканта, но гораздо быстрее, чем любой гражданский может уследить взглядом. С ее новым видением стало ясно, что он мог успешно атаковать врага, но не мог навсегда запечатать тенкецу, и это был только вопрос времени, когда он устанет. Сакура метнулась в его сторону, обнажив новые клыки, и на мгновение подумала, что они могут переломить ситуацию. Это было до того, как Зецу заметил ее. И прежде чем она как следует сосредоточилась на нем. — Этот третий глаз… Ты смотришь через него? — требовательно спросил он ее. Или, скорее, богиню, стоящую за печатью. — Я знал, что этот мелкий и хаотичный мир, который ты оставила в наследство, не породит шестерых мудрецов одновременно ни при каких обстоятельствах, кроме тех, которые ты устроила. Боишься? Чувствуешь вину? Так и должно быть. Это твоя вина, — выдохнул он, отводя в сторону ищущие руки Неджи. Сакура заняла боевую стойку чуть в стороне от их схватки, ожидая, пока не поймает ритм прекрасного танца Неджи, прежде чем рискнуть нарушить его — она достаточно знала о стиле Хьюга со времен своей работы партнером Тацуо, чтобы понимать, что дело не столько в силе, сколько в плавности. Сражаться на чьей-то стороне — это нечто большее, чем просто бросаться в атаку всякий раз, когда ты снова можешь встать. Это также связано с пониманием и доверием. И возможно, если бы вы сражались против одного противника, который хотел поговорить, обмениваясь ударами, ведя некоторую психологическую войну, не вставая у вас на пути. Поэтому она возразила: — С чего бы ей смотреть? Она даже смотреть на тебя не может. Брови Зецу в ярости опустились, и он выдернул землю у них из-под ног, заставив Неджи инстинктивно распахнуть крылья, вместо того чтобы упасть. Сакура метнулась к Зецу, когда тот бросился вперед, чтобы воспользоваться этой долей секунды сопротивления воздуха, и на этот раз ее клинок не разлетелся вдребезги — он рассек его руку в локте, как лист стали, брошенный ураганом, рассекает молодое деревце. Она воспользовалась своим преимуществом, когда его рука упала, и на мгновение подумала, что у нее есть шанс, даже когда толстые, похожие на мышцы корни начали прорастать из обрубка. Она была в некотором роде в невыгодном положении с обычными движениями, потому что ей нечем заменить себя, подвешенную в воздухе, а ее мечи, хотя и могли служить якорями, не сбалансированы или сформированы таким образом, чтобы правильно лететь при броске. У них был небольшой изгиб, как у костей, из которых они и созданы. Но когда она ходила по небу, любое место, где только она пожелала, могло стать твердой почвой под любым углом, и Сакура взлетела над его плечом, подтянула ноги, изогнулась всем телом и нашла опору, стоя лицом вниз, к земле. Она бросилась на него, но обнаружила, что уклонилась, когда собиралась отрубить ему голову, поэтому она манипулировала воздухом и оттолкнулась от него, направляя свои клинки в его сторону. Он отражал их плоской стороной ладони, ни разу не позволив режущему краю лезвия поранить кожу, используя тот же принцип, что и в стиле Джукен, используя мягкость, чтобы преодолеть твердость. Она и мечи учились друг у друга в этой битве, и каждый удар был бы чище, эффективнее, смертоноснее, если бы она не услышала — и этого слова было недостаточно, чтобы описать то, как это отозвалось в ее чувствах, — влажное бульканье, заставившее ее опустить взгляд. Земля опустилась всего на фут или два, и этого оказалось достаточно, чтобы при взмахе крыльев ноги Неджи ненадолго коснулись земли. Рука, которую она отрубила, пустила корни в этой пропитанной чакрой почве и сначала зацепила его ногу, вырастила его тело, а затем пронзила его грудную клетку пятью наконечниками, похожими на копья. Весь этот нарост выглядел почти как рука, которая сжималась, даже когда проталкивалась глубже в его органы. Его губы уже покрылись белой пеной. Она была рядом с ним с мыслью, вырывающей все это с корнем. Ее руки выпустили мечи, упавшие всего на мгновение, прежде чем они задрожали и исчезли, превратившись в яркие татуировки вдоль ее предплечий. Одна рука Сакуры прижалась к его влажной коже, в то время как другая сомкнулась над наростами. Сакура полагалась на свою способность передачи чакры, если он не сможет собрать достаточно, чтобы восстановиться самостоятельно. Если это не сработает, что ж… Она не медик-ниндзя, на самом деле, не в том смысле, что ее должным образом обучали полевой медицине, и, возможно, она смогла бы стабилизировать его состояние на какой-то короткий период, но в такой битве, как эта, где все было на износ, Сакура сомневалась, что сможет спасти его. Она попыталась выжечь из него все соки, как делала это для себя, и она чувствовала, как он изо всех сил пытается помочь ей, но в то время как Сакура тренировалась в такого рода манипуляциях с чакрой в период, когда они с Саем накладывали слои первой печати, Неджи и остальные из Призрачного Племя переживали это больше как превращение джинчурики в безгласного демона и меньше как превращение в кого-то вроде настоящего Мудреца. Даже когда она вводила чакру в связь между ними, она ощущала, как трепещет его жизненная сила, когда корни внутри него начали пожирать энергию, поддерживающую его жизнь. Она начала вырывать их физически, и ей пришлось почти прижать его к себе одной рукой, чтобы он не бился, когда она это делала. Они сидели на корточках на тонком, плотном слое ее чакры в воздухе, его спина прижималась к внутренней стороне ее колена. Гаара и Сай прикрывали их, пока Зецу пытался пробиться сквозь чернила и песок: Сай использовал свой опыт борьбы с Ангелом Пламени и скрыл свои чернила внутри ударов Гаары, позволяя ему атаковать с неожиданных углов, но у них было столько же проблем, сколько и у нее со своими ножами. Сакура уже вырвала несколько корней, когда почувствовала, что жизненная сила Неджи начинает угрожающе угасать, и приняла мгновенное решение рискнуть его жизнью так же, как она рисковала своей собственной. Его самообладание — самообладание всего Племени Призраков — было экстраординарным, и Сакура действительно верила, что он сможет пережить вливание. Уложив его, она положила одну ладонь на его даньтянь, а другую ему на лоб и снова начала активно вытягивать энергию из окружающего мира, пока та не обвилась вокруг ее тела густыми белыми потоками, которые закружились вокруг ее рук и нырнули в чакросистему под ее руками, уже захваченную этой гнилой зеленой чакрой. Это превратилось в битву между двумя вторгшимися силами, и она была так занята наблюдением за признаками того, что магниево-огненная вспышка ее собственной чакры не повредила Неджи, что пропустила момент, когда к ее собственной присоединилась живая зеленая. Только когда она заметила, что корни усыхают, и чакру, и к тому времени стало слишком поздно принимать какие-либо решения по этому поводу, потому что тело под руками двигалось, как будто Неджи делал глубокий вдох. Но это был уже не Неджи. У мужчины, который смотрел на нее снизу вверх из-под густых ресниц, были такие же светлые глаза, но форма его лица слегка отличалась: оно напомнило ей Гаару формой челюсти, хотя, возможно, именно густая подводка или татуировка вокруг его глаз заставили ее сразу же назвать этого человека Гаарой. У него были рога у линии роста волос, как у Зецу, за исключением того, что его рога были немного длиннее и слегка выступали вперед, прежде чем откинуться назад. У него были длинные волосы и кожа точно такого же оттенка, как та, которую Зецу отрастил заново после того, как они удалили темную плоть. Сакура осторожно отодвинулась, когда он сел, неуверенная в том, стоит ли предпринимать что-либо с тем, как его чакра покрыла собственную чакру Неджи. Вероятно, он прочитал беспокойство на ее лице, потому что сказал: — Не волнуйся. Я не причиню своему сосуду никакого вреда. Я верну его вам полностью восстановленным из чакры моего брата. — Брата? — спросила Сакура, поднимаясь вместе с ним, слегка взмахивая хвостом в волнении. — Хагоромо. Тот, с кем вы сражаетесь, — тот, чья чакра заживо пожирала твоего спутника. Сакура мгновение тупо смотрела на него. — Ооцуцуки Хагоромо? Мудрец Шести путей? Это… нет, это невозможно. — Ты не знала? — Нет, я думала… я знала… или мне казалось, что я знаю… что он был тем, кого имела в виду Кагуя, когда делала загадочные намеки на «того, кто грызет корни дерева», но…почему… что… У незнакомца был серьезный и очень суровый вид, но при этих словах он, казалось, немного смягчился, хотя и не улыбнулся должным образом. — Когда-то Кагуя-сама лучше умела объяснять вещи, но ее долгое одиночество и события, которые ему предшествовали, сделали ее неспособной для взаимодействия с другими. Я заглядываю к ней время от времени, но она всегда спит. Я буду краток, чтобы мы могли присоединиться к твоим товарищам, но ты должна знать, с чем вы боретесь, если Кагуя-сама ничего не сказала, когда коснулась вашей судьбы, — произнес он быстро, но четко, — и за что вы боретесь. Я Ооцуцуки Хамура, и когда-то, очень давно для смертных, Ооцуцуки Кагуя была моей невесткой в стране, охваченной войной. Она была блестящим стратегом и тактиком, который больше всего на свете хотел положить конец боевым действиям. Война всегда истончала завесу между мирами, и это была такая война, что в обоих мирах росло дерево с волшебными плодами — сегодня вы называете содержащуюся в нем энергию чакрой, но в мое время это была сила, доступ к которой имели только боги и духи. Кагуя-сама являлась человеком неугомонной энергии и часто совершала долгие прогулки по незнакомым местам, чтобы очистить свой разум, чтобы она могла встретить следующую битву с той отстраненной ясностью, которая делает по-настоящему хороших генералов, — и именно во время одной из таких прогулок она обнаружила это дерево. Она съела плод, даже семена, и сила поселилась в ней. Она уже была могущественна умом, но эта сила придала ей физическую мощь, сделавшую ее сильнее любого нормального человека, и дала ей глаза, которые могли видеть энергию вещей, — при этих словах он сделал жест в сторону своих собственных глаз. — Слишком большая сила, а она слишком неопытна, чтобы та полностью усвоилась в ее теле. В конце концов, сила распространилось бы по всему известному миру, но в ту первую ночь после того, как она съела плод, интимный контакт моего брата с этой человеческой богиней дал ему его собственную силу — силу, неуловимо отличающуюся от ее. Она обратила свое внимание на поле битвы на благо народа, а он обратил свое внимание на собственное самосовершенствование. Пока она умиротворяла мир, он набирался знаний, силы и неудовлетворенности, потому что считал это недостаточным. Поэтому он отыскал дерево, на котором росли плоды, и съел корни, словно женьшень или какую-то другую чудесную лекарственную траву. Тогда его глаза изменились, образовав эти кольца, подобные кольцам древесного ствола, и его сила глубоко укоренилась в нем и превратилась в подавляющую, но он по-прежнему оставался сосредоточенным только на своем собственном пути — и пути своих сыновей, которых он взял с собой в уединение, когда закончил свою первую практику за закрытыми дверями и нашел их достаточно взрослыми. Возможно, он хотел накопить достаточно силы, чтобы положить конец всем сражениям сразу, без той утомительной, изнуряющей работы, которую проделала Кагуя-сама, чтобы добиться спокойствия. Но где-то на этом пути он начал сбиваться. К тому времени, когда мои племянники стали взрослыми, соперничая друг с другом вплоть до убийства, несмотря на то, что они воспитывались почти исключительно под его опекой, он снова стал недоволен собственной властью и природой мира. Сначала он начал просто обвинять Кагую, а потом и вовсе отвернулся от нее. Спустя тысячу лет после того, что произошло в тот мрачный день, Цукуеми-сама удостоил меня аудиенции и рассказал, что он знал о случившемся: Кагуя-сама уже была близка к вознесению, ее время в мире смертных почти подошло к концу, когда Хагоромо попытался забрать ее силу для себя. Несмотря на то, что он стал почти чужим для нас обоих, это разбило ей сердце — и разрушило ее самую крепкую связь с этим царством. Она покинула его, начав свою долгую и горькую самоизоляцию в белом безмолвии пустынных равнин Цукуеми-сама, и он сказал людям, что запечатал демона, который украл бы их силу, если бы она осталась. Люди всегда были склонны думать о ней самое худшее, — пробормотал Хамура с отстраненным выражением в глазах. — Они поверили ему. Несмотря на то, что она дала им то, чем они так гордились, ее поносили как чудовище, а он стал героем на века. Не напомнить ли нам ему о реальной истории мира? — спросил он. Все это раскрылось так быстро, что у Сакуры не хватало времени или эмоций, кроме тревожной потребности вернуться к своим товарищам по команде, чтобы отреагировать на это откровение — ей было достаточно того, что казалось, будто этот Хамура, как и Кагуя, намеревался помочь им. В любом случае, она не могла ничего из этого проверить. Но если бы ей пришлось служить богине до конца этого воплощения, она бы скорее поверила, что она хорошая. Обхватив руками локти и проведя ими по всей длине предплечья, Сакура обнажила мечи и в качестве ответа перенеслась обратно к Зе… Нет. К Хагоромо.