Kill Your Heroes

Сакура думала о том, чтобы заполучить Саске, с таким же рвением, с каким Наруто говорил о том, чтобы стать Хокаге. Как нечто особенное, триумфальное, для достижения чего не требовалось много работы и над последствиями чего она не задумывалась. Когда она размышляла о своей свадьбе, то думала о том, кто будет смотреть, и о том, что на ней будет надето, и в основном о победе. Выйти замуж за Итачи было совсем не похоже на это. Она понятия не имела, чем сейчас занимается большинство куноичи, которые, как она когда-то считала, будут с завистью смотреть на ее свадебную вечеринку, и не хотела знать — и не потому, что их не стоило знать, тех девушек, которые не смогли найти наставника-джонина во время того же отбора, что и она. Если они поверхностные, жестокие и мелочные, то и она была такой же, склонной строить свои отношения на основе соперничества и сравнения. Вероятно, некоторые из них все еще были такими; другие, возможно, нашли свой собственный путь, как и она — двоих из них наняли клерками в департамент, и с возрастом они набрались опыта и закалились, живя своей собственной полноценной жизнью там, где она не могла видеть. Дело было скорее в том, что у нее, взрослой, было так мало свободного времени, что даже встречи с теми друзьями, которые у нее уже есть, один или два раза в месяц казались бурной общественной жизнью, а что-то большее могло нарушить такие вещи, как сон. Если раньше ее сон был неспокойным, по крайней мере, он у нее вообще был — теперь это редкий и ценный дар для нее. А что касается того, что она наденет… В этой восстанавливающейся деревне не существовало реального места ни для длительной и достойной традиционной церемонии с ее тщательно продуманным кимоно, ни для более кричащих церемоний принесения клятв, которые Какаши-семпай, вероятно, посещал из-за обещания бесплатной еды и алкоголя и возможности хаоса. Оба в полном объеме все равно чувствовали бы себя неловко и непочтительно, но, хотя они могли просто зарегистрировать свой брак и отложить любую церемонию до тех пор, пока деревня не восстановится, или полностью отказаться от нее, Итачи, казалось, придерживался мнения, что он обманет ее в чем-то, если они так сделают. Сакура, которая недавно была сыта по горло инвестициями, не совсем понимала, что это так, но у нее также возникло ощущение, что она пожалеет об этом позже, когда не будет чувствовать себя такой подавленной, а также что она разочарует Итачи. В той же мере, в какой это касалось ее, это касалось и его, а Итачи любил ритуалы и церемонии, использовал их для создания мира и порядка и придания смысла миру, часто наполненного внезапным насилием. Конечно, когда она размышляла о том, чтобы выйти замуж за Саске, она считала, что будет сосредоточена исключительно на этом. Она была невероятно глупа, с горечью решила Сакура, и не только в объекте своей одержимости. У нее было три дня после церемонии, которая передала деревню в умелые руки Шикаку-сама — как раз достаточно времени, чтобы Итачи упомянул, что хочет пожениться в садах особняка, поскольку пользователи элемента дерева могли ускорить рост растений и деревьев и сделать их такими, чтобы их можно было увидеть, — до того, как Шикаку-сама вызвал ее в свой кабинет и объяснил, как они намереваются обучить целый отдел за три месяца, вместо двадцати пяти недель обучения, за которые первоначально обучалась военная полиция. Они собирались сделать это, по сути, устранив все остальные отвлекающие факторы из своей жизни, поскольку на этот период они будут ночевать в пристройке, и используя теневых клонов, чтобы удвоить количество инструкций, которые они могут получить за день, выполняя свои специализированные занятия и физподготовку одновременно. — Это не метод без риска, — с готовностью признал Шикаку-сама. — Количество умственных и физических нагрузок будет значительным. Это метод, который первоначально использовался АНБУ, но деревня отказалась от него поколение назад, потому что у него высокий уровень эмоционального выгорания и… ну, когда они закрыли программу, произошел заметный всплеск числа самоубийств. Во многом именно поэтому использование техники теневого клонирования было добавлено в список запрещенных техник. Вот почему мы в значительной степени игнорируем это, когда шиноби высокого ранга время от времени используют его: мы больше беспокоимся о повторяющемся и долгосрочном использовании, заставляющем мозг усваивать больше травм, чем он на самом деле может. — И у вас есть веские причины игнорировать упомянутый риск? Или какой-нибудь способ смягчить это? — спросила Сакура. — Не второе, — вздохнул Шикаку-сама. Он выглядел уставшим, тени под глазами и шрамы на лице стали более заметны на фоне необычной бледности его пшеничного оттенка лица. — И ты знаешь так же хорошо, как и я, что без внешней угрозы объединить нас и другие деревни, не решающиеся предпринимать какие-либо серьезные шаги благодаря той сцене, которую твоя команда и твои бывшие товарищи разыграли в Аме, невозможно. Внутренняя преступность и коррупция будут нашей самой большой проблемой, поскольку мы продолжаем требовать дисциплины и самоотречения на время восстановления. Людям это надоело после фиаско с Орочимару — у нас был достаточно длительный период мира, чтобы люди почти забыли, каково это, когда Ива стояла у нас на пороге, — и еще один крупный инцидент за такой короткий промежуток времени означает, что люди уже устали обходиться без него. И как шиноби, они обладают навыками, позволяющими сделать жизнь окружающих по-настоящему беспокойной. Речь идет не только о предателях и перебежчиках. Люди должны чувствовать себя в безопасности в своих собственных домах, иначе мы все умрем от истощения, прежде чем закончим. Учитывая твое штатное расписание, ты все равно можешь прийти к такому выводу, но, хотя нам нужна стабильность сильных полицейских сил, деревня не находится в таком финансовом положении, чтобы выделять тебе больше средств без того, чтобы общественное мнение не сместилось в сторону того, что твои силы предназначены для подавления, а не защиты. Если ты совершишь ошибку, выразив благодарность за то, что тебя назначили на эту должность, выбрось это из головы сейчас, пока через несколько лет столкновения с худшим в людях ты не начнешь сомневаться во всем, что, как тебе казалось, ты знала о характере твоей деревни. Бытовое насилие. Убийство. Кража. Групповое насилие. Беспорядки и другие гражданские волнения. Все преступления, процветающие именно в таких условиях, какими сейчас обладала их деревня, и когда-то были проблемами, принадлежащими исключительно кому-то другому, какой-то другой деревне или подрядчику, с чем должен справиться персонал Конохагакуре. И АНБУ, которые до сих пор действовали вместо военной полиции или в сотрудничестве с ней, можно было бы лучше использовать для проникновения и наблюдения за реакцией других деревень после столкновения с Аме или для любых других миссий, которые Шикаку-сама запланировал для своих элитных сил, вместо того чтобы держать их за руки. Она восприняла это как рациональное решение. Но… — Все будут проинформированы о рисках и должны будут согласиться с этим, и мы примем меры для размещения тех, кто не может или не захочет согласиться, поскольку они приняты на работу в департамент до того, как это стало условием. А в период обучения бывшие сотрудники Корня будут находиться под наблюдением своего инструктора, и если они проявят чрезмерные признаки стресса, их тихо переведут на другую программу без стигматизации. Если у них и есть какое-то чувство самосохранения, то это не зафиксировано в файлах, которые они прислали, — категорично сказала Сакура. — Кроме того, поскольку мы идем на риск, и у меня есть чакра для этого, в течение этих тринадцати недель я хочу, чтобы вы нашли кого-нибудь, кто систематически обучал бы меня фуиндзюцу. — Похоже, они не единственные, у кого отсутствует чувство самосохранения. Когда я говорю тебе, что вдвое больший психический стресс доводил людей до самоубийства, ты не должна говорить: «Звучит заманчиво, давайте увеличим вероятность того, что это приведет к умственной усталости в геометрической прогрессии?» — сухо произнес Шикаку-сама, откидываясь на спинку стула. Сакура сжала губы, опустив взгляд на свои руки. Перчатки доходили только до костяшек пальцев, оставляя открытыми кончики пальцев, хотя ей также выдали комплект, полностью закрывающий кисти. Она не могла разглядеть там серебристых следов старых шрамов — руки были слишком важны для шиноби и слишком заметны в маскировке, чтобы позволить им остаться, — но ее память могла вспомнить те, которые причиняли наибольшую боль. Хруст кости под потоком крови, боль, последовавшая за первым белым безмолвием лезвия, рассекающего плоть. — Большую часть своей карьеры я провела, чувствуя себя неподготовленной. Что было… не очень здорово, но я также отвечала только за себя, а это означало, что ставки были ниже. Я… отчаянно не хотела умирать, но если бы я это сделала — ну, это бы мало что изменило. Миссия все равно была бы завершена. Мои сокомандники всё бы доделали… Но теперь я несу ответственность за жизни других людей. Мои решения могут стать для них вопросом жизни и смерти. Я сделала это однажды в Аме. Однако печать, которая сделала это возможным, — это… ну, это очень красивая татуировка и обещание, и ничего больше. Итак, мне нужна сила, чтобы обезопасить всех. И у меня есть несколько идей, как достичь этого с помощью того, что я уже знаю о печатях, тем не менее я родом не из клана. Тогда у меня не было никого, кого я могла спросить. Теперь у меня есть маленькая возможность разобраться в своем невежестве, прежде чем оно станет причиной склонения головы Учихи, поэтому, конечно, я собираюсь воспользоваться вашей виной и скрыть свои недостатки в темноте. Вы же не собираетесь сказать мне «нет», правда? Шикаку-сама вздохнул. — Я вижу, что до сих пор моя жизнь была очень мирной, потому что у меня ленивый сын вместо умной дочери. Это заставило Сакуру невольно рассмеяться. — Может, у вас будет внучка, которая с лихвой компенсирует это. — Я могу только надеяться на это. — Я так понимаю, вы не против этой идеи? — Как человек, я против этого на том основании, что я беспокоюсь, что ты возьмешь на себя слишком много, пытаясь проявить себя. Однако, как Хокаге, у меня нет привычки сомневаться в людях, которых я назначаю, когда они только начинают, — сказал Шикаку-сама, встречая ее напряженный взгляд с пристальным вниманием, которое заставило ее почувствовать тепло и поддержку от его хорошего мнения. — Проси, что тебе нужно, Сакура-тян, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы все организовать. Мы работаем над достижением одних и тех же целей, и мне не нужно, чтобы ты чувствовала, что тебе нужно создать свою собственную подпольную клику, чтобы достичь этого. — Попросить то, что мне нужно… — тихо пробормотала Сакура. — Тогда…

[Убей своих героев]

— Как ты относишься к тому, чтобы стать частью проекта по благоустройству? — серьезно спросила Сакура Сая, пока он поглощал свою лапшу. Он бросил пренебрежительный взгляд с ее макушки туда, где ее тело исчезало под столом. — Есть некоторые вещи, выходящие за рамки моих навыков, тайчо, — ответил он. — К счастью, ты выходишь замуж за человека, в семье которого зрение имеет тенденцию ухудшаться. Хотя, поскольку ты исправила это, а не свой вспыльчивый характер, он может передумать. — Это похоже на то, как если бы ты сидел где-нибудь в темном углу и думал о том, что сказать, чтобы разозлить меня, — вздохнула она. — Свет важен для искусства. Обычно подходит хорошо освещенное место. Только иногда угол, — поправил Сай. — Если бы у меня был брат, я могу только представить, что испытывала бы такое же сильное желание разбить ему лицо. — Но ты этого не сделаешь, потому что тебе что-то от меня нужно. — Но я этого не сделаю, потому что у нас с тобой будет много возможностей встретиться на тренировочном поле в будущем, и я смогу сделать это тогда. Кроме того, я действительно кое-чего хочу от тебя, но я прошу по-хорошему и угощаю тебя собойкой, так что прими это во внимание. — Ты только что угрожала разбить мне лицо. — А еще сказала, что ты мне как брат. Он моргнул, глядя на нее. — В этой деревне подобное обычно предваряет какую-нибудь историю о катастрофических разрушениях. Хотя, я полагаю, обычно они кричат об этом друг другу, создавая Долину Конца, швыряя молнии друг в друга и убивая своих учителей. Или… — и его тон на мгновение понизился, — им приказывают убить друг друга, чтобы проверить их подготовку и послушание. — Эй, — Сакура протянула руку и резко стукнула ею по столу. — Не такой тип брата и сестры. Нормальный, вменяемый вид. Нет. Перестань так корчить лицо. Мне все равно, как долго тебе пришлось практиковаться перед зеркалом или в каком сценарии, по твоему мнению, это было бы полезно, но остановись. — Хорошо, — уступил Сай, стирая выражение отвращения и возвращаясь к своему обычному выражению лица. — Итак, чего хочет от меня аники, что требует спрашивать меня об этом на углу магазина собы? — Как ты относишься к тому, чтобы сделать фрески снаружи каждой общественной бани в Конохе?

[Убей своих героев]

Сакура виновато обрадовалась, что получила достаточно высокую оценку, чтобы оценить одноместную комнату, какой бы маленькой она ни была — она любила всех в их квартире, но там было тесно еще до того, как им понадобилось найти место, чтобы расстелить дополнительный футон на ночь для Итачи. Судай, который никогда не страдал молча, громко жаловался на это, пока, наконец, не стал проводить свое время, угрюмо наблюдая за подрядчиками в поместье после того, как Какаши-семпай потрепал его по голове и выбросил из окна. Мир временно восстановился, хотя Сакура не могла не признать, что Судай бродил по залам в пользу изучения поля боя, чтобы получить преимущество над нинкенами, как только они войдут. — Прости, что оставляю все на тебя вот так, Итачи, — сказала Сакура, нежно сжимая его пальцы там, где их руки переплетались между собой на краю крыши. Под ними деревня начинала оживляться, поскольку люди заканчивали дневную работу и максимально использовали открывающиеся рестораны и ночные рынки. Комендантский час, который ввели для поддержания общественного порядка, наконец-то ослабили после их победы над Акацуки. Сакура чувствовала, что в этот момент все это ей невероятно нравится, расслабленная и полная надежд, снова почти по-детски, когда она болтала ногами там, где они свисали со стены здания. Может быть, ей удастся уговорить Итачи сходить попозже за чем-нибудь сладким в один из киосков. — На самом деле, возможно, работа пойдет быстрее, если Судай перестанет выплывать из стен и критиковать людей, когда они меньше всего этого ожидают. — …Я понимаю, что это может быть далеко не идеально. Итачи ткнулся в нее плечом, весело напевая. — Тринадцать недель дадут мне достаточно времени, чтобы принять меры. Думай об этом как о стимуле пережить обучение — тебя будет ждать свадьба. И муж. И дом без критически настроенного кота, шумных собак и Хатаке-семпая. По крайней мере, на одну ночь. Впрочем, на следующее утро они, вероятно, все соберутся на рассвете к завтраку. — Стоит ли нам планировать побег? — спросила Сакура заговорщицким тоном. — Если мы воспользуемся нашей первой ночью, чтобы получить фору, мы могли бы избегать их в течение нескольких дней. — Это сделает всё только хуже, когда они найдут нас, — глаза Итачи были темными, но теплыми, и они светились весельем. — Я хочу, чтобы ты всегда был так счастлив, Итачи, — пробормотала она, снова переводя взгляд на мигающие огни на улицах внизу. Она сохранила свой мягкий тон, когда продолжила: — Знаю, что так не будет, но я хочу, чтобы ты говорил мне, когда тебе трудно, и что я могу сделать, чтобы помочь. Таким образом, я не чувствую себя такой беспомощной — ты уже знаешь, что я реагирую на это гневом, и это не то, чего я хочу между нами. Период твоей жизни, когда ты страдал в одиночестве и тишине, закончился. Так что просто… позволь мне помочь. — Когда мне говорят, что период моей жизни, когда я страдал в одиночестве, закончился, это звучит так, словно меня держат в каком-то старомодном романе, который, я полагаю… — он замолчал, когда Сакура возмущенно толкнула его плечом. — Я знаю, — тихо произнес он. — Так что я попробую. Быть счастливым. И позволить тебе помочь мне, когда это то, чему можно помочь, но есть также такая вещь, как конфиденциальность между двумя людьми. Поэтому я оставляю за собой право держать некоторые вещи при себе, точно так же, как есть вещи, с которыми ты неизбежно захочешь бороться самостоятельно. — Я знаю… знаю. Но иногда ты заставляешь меня чувствовать себя виноватой, как будто я получаю больше, чем отдаю. — Это всего лишь иллюзия, созданная тем, насколько больше времени у меня есть в запасе по сравнению с тобой в данный момент, и потому, что ты, кажется, не понимаешь, насколько экстраординарно то, чего ты достигла. Неважно, что ты опиралась на идеи других, важно только то, что ты сделала тот единственный шаг, который они не смогли сделать. Я… Мы, Учиха, мы уже получили так много — я только возвращаю это обратно. Но для меня это не проблема. Служение заставляет меня чувствовать себя счастливым и удовлетворенным. И если они также делают тебя счастливой, то это все, чего ты хотела, не так ли? Если он продолжит так улыбаться ей, она выследит Саске, оттащит его назад за волосы и поместит в гендзюцу, настолько тонкое и коварное, что он никогда не нарушит его до конца своей жизни. Она со вздохом прижалась щекой к его плечу. Возможно, в другой жизни она бы рискнула всем, чего добилась с таким трудом, но в этой жизни она не настолько отчаянная или безрассудная. Ей есть что терять, и у нее достаточно дисциплины, чтобы знать, что это может принести ей кратковременное удовлетворение и ничего больше. Когда Шаринган неизбежно что-то делал — снова мутировал или был нестабилен таким образом, что чудесным образом преодолевал это или что-то еще, — и иллюзия разрушалась, отталкивая всё, что было приобретено. Не то чтобы Сакура не ударит его, когда увидит. В конце концов, ее низменная натура жестока, властна и немного мелочна, и если бы она иногда не могла быть верна себе, это было бы позором.

[Убей своих героев]

Сакура думала, что раньше она доводила себя до предела своей выносливости, но то, что она могла с собой сделать сейчас, на самом деле не могло сравниться с тем, что день за днем инструкторы высшего уровня, заинтересованные в ее успехе, но не в ее страданиях, систематически подталкивали ее чуть-чуть дальше этого. Она ненавидела их. Она была благодарна им, в некотором роде, в трудные моменты, когда не была полностью сосредоточена на абсолютном ужасе всего этого, но она ненавидела их, когда ей было слишком больно, когда она недосыпала, когда ее рвало всем, что она ела, независимо от того, какой прием пищи сопровождался унижением, когда они ожидали, что она повторит правило или символ, который они показали ей один раз, а затем сразу же использовали в более сложной концепции. Её представили двум действующим, но находящимся в отпуске АНБУ и одному пенсионеру, которые не станут ее подчиненными после окончания ее обучения — это мудрое решение, потому что она была уверена, что запомнит их всех навсегда, и не таким образом, который способствовал бы здоровому долгосрочному сотрудничеству. Сакура никогда не видела, чтобы кто-то так верил в ее потенциал. Она не думала, что это будет так больно. Когда Танака-сенсей ударил ботинком по ее мечу из драконьего костного мозга, больно прижав ее руку к полу, она оборвала свой крик боли и позволила мечу вернуться в исходное положение. — Ты не привыкла к этому оружию, — сказал он достаточно резким тоном, чтобы резать. — Я потеряла ножи, которые сделали меня, — прорычала она, вскакивая на ноги, борясь с инстинктивным желанием прижать ноющую руку к боку, даже когда мужчина пониже ростом двинулся на нее с молниеносной быстротой. Его стиль боя голыми руками был настолько ошеломляющим, что она попыталась удивить его одним из своих мечей, чтобы противостоять. — Не рискуй с холодным оружием, — он перехватил ее запястье и локоть каким-то сложным захватом, ощущающимся так, словно он сломал ей руку. Она вздохнула с облегчением, как только он отпустил ее, только для того, чтобы перевести дух, когда он подошел слишком близко, и одна из его ног врезалась во внутреннюю часть ее дальней ступни. Он воспользовался тем, как она наклонилась вперед, чтобы отправить ее в полет на мат. — Если ты не можешь точно оценить длину своего клинка за два удара сердца, значит, ты слишком медлительна, и тебе лучше отказаться от попыток схватить все, что попадется под руку, или застать противника врасплох с помощью клинка. Сантиметр может иметь значение между возвращением тела и возвращением с живым заключенным. Ты не являешься частью подразделения АНБУ. У тебя не будет анонимности или репутации, которую не смогут пошатнуть мелкие скандалы. Публика всегда будет наблюдать. В лучшем случае ты будешь невидима. В худшем случае, они попытаются утащить тебя вниз, не заботясь о последствиях для города, который не может обеспечить свой собственный порядок. Им будет все равно, что ты тоже человек. Что ты можешь быть уставшей, отчаявшейся или испуганной. Что ты можешь совершать ошибки в суждениях, которые никогда бы не допустила ни при каких обстоятельствах, кроме тех, в которых ты оказалась. Они будут возмущены тобой, и, если ты дрогнешь, они съедят тебя живьем, — продолжил он, в то время как она выпрямилась, — потому что они скажут, что преступники тоже придумывают подобные оправдания. Поэтому в бою, на службе и даже вне ее ты не должна допускать ни ошибок своих офицеров, ни каких-либо моральных норм, которые могли бы поставить под сомнение их поведение. Ей не разрешили использовать ее обычную тактику: не было ни засады, ни одного из ее обычных приемов гендзюцу, которые, по словам Танаки-сенсея, компенсировали навыки тайдзюцу и кендзюцу ниже стандарта АНБУ, который на данный момент также был принят в качестве стандарта военной полиции. Военная полиция при Учихе не придерживалась таких строгих стандартов, но они в полной мере использовали гипнотический аспект Шарингана и другие унаследованные ими черты родословной, которых не хватало нынешнему департаменту. Это не означало, что засаде и гендзюцу нет места в репертуаре военной полиции под руководством Учихи Сакуры, вряд ли — но не сегодня, не в жестокой демонстрации Танака-сенсеем того, что возможно только с пустыми руками. — Разница в навыках всегда должна быть в твою пользу, а если это не так, твоя командная работа должна быть настолько безупречной, чтобы вы работали так, как если бы вы были одним человеком, чтобы подчинить своего противника. И если по мере того, как ты растешь и учишься, совершаются ошибки, ты должна быть готова, потому что, скорее всего, тебе этого не простят. Ты должна подготовиться либо к тому, чтобы уволить офицера, допустившего ошибку, либо похоронить саму ошибку так глубоко, что даже если бы явились боги, они не смогли бы ее найти. Тебе решать, Харуно Сакура, каким отделом ты хочешь руководить.

[Убей своих героев]

Она не осознавала, что существует определенная категория преступлений, за которые известна каждая из подгрупп их шиноби. Генины были замешаны в основном в мелких кражах, разочаровавшиеся в карьере чунины — в домашнем насилии, джонины — в убийствах, а АНБУ — в психотических срывах, заканчивающихся массовым насилием и убийствами-самоубийствами. Гражданские, сухо заметил ее инструктор, в основном славились огромным количеством мелких жалоб.

[Убей своих героев]

Итачи не был уверен, что что-либо когда-либо сможет сравниться с физическим чувством облегчения, которое подарил ему первый полный вдох после первой за многие годы ночи настоящего сна. Но теперь, без неизбежного зла, заставляющего доводить себя до предела, в котором он нуждался, чтобы положить всему конец в Аме, или даже без давления, которое он испытывал в детстве, чтобы угодить своим родителям, он заново открывал для себя чистое удовольствие, которое можно найти в сильном теле, которому он мог доверить выполнение своих обязанностей. Когда он поднял правую ногу в акробатическом размашистом ударе, инерция которого подняла его полностью вверх, так что он мог также нанести удар левой, мышцы, на короткое время выдерживающие его полный вес, перестали дрожать, и он набрал больше высоты, чем смог бы достичь без чакры в течение долгого времени. — Выглядишь так, словно усердно работаешь для кого-то, кто официально вышел на пенсию, — заметил Нара-сама, выйдя из-под деревьев. — Я женюсь через двенадцать недель, — ответил Итачи. Нара-сама задумчиво посмотрел на него. Если бы это был Хатаке-семпай, он, вероятно, заслужил бы комментарий о том, что «это называется «постельным спортом», но это не означает, что это «поединок в клетке», однако их новый Хокаге только ждал, когда он уточнит. — К свадьбе Сакура будет в лучшей физической форме за всю свою жизнь. Как мужчине, мне было бы неловко, если бы я не мог сравниться с ней хотя бы немного, — объяснил он, приглаживая прядки волос. Его волосы, сильно поредевшие за время болезни, восстанавливали свою прежнюю густоту с поразительной скоростью, но из-за этого у него осталось много волос, достаточно коротких среди остальных, чтобы образовывать странные пучки. — Что я могу сделать для вас, Хокаге-сама?

[Убей своих героев]

Точно так же, как это делали джонины, военная полиция объединила своих офицеров в пары для обеспечения безопасности и эффективности (а в случае с бывшим шиноби Корня, чтобы присутствовал кто-то с более развитыми социальными навыками). Сакура оставалась партнером Какаши-семпая в расследованиях и боевых действиях, но в ежедневных операциях военной полиции ей будут помогать два помощника, которые будут работать по графику пять на два в свободное от дежурств время. Одним из них был молодой человек из Корня, выбранный потому, что обладал бесценным навыком, позволявшим ему читать документы буквально с первого взгляда. Другой была куноичи постарше с отличными навыками межличностного общения, имевшая большой опыт управления персоналом в отделе по выдаче миссий. Если она и считала Сая бледным, то, по крайней мере, его темные волосы и глаза создавали контраст. Очевидно, имя Юки было присвоено из-за его бледной, почти прозрачной кожи, его длинные волосы были белыми, как снег, а глаза красновато-розовыми. Он был мягко элегантен, с экономной манерой двигаться, но Сакуре становилось немного не по себе от того, как серьезно он наблюдал за ней, как собака, ожидающая вестей от своего хозяина. Напротив, Фукунага Хонока была женщиной, чье круглое лицо придавало ей ощущение вечной молодости, чему способствовало невозмутимое, непринужденное отношение. Она носила короткую прическу, часто с милыми аксессуарами, и выполняла все задания с раскрасневшимся, сияющим апломбом. Она предпочитала, чтобы ее называли по имени, и болтала о своих двоих детях, младший из которых только что стал чунином, в то время как остальные едва ли не задыхались от этого, и с нежностью жаловалась на своего мужа, ее товарища по команде генинов. Сакура подумала, что если бы она могла быть такой жизнерадостной в подобной обстановке, за исключением очередной влюбленности, Хонока-сан была бы такой где угодно.

[Убей своих героев]

Сакура была очень благодарна, что у нее одноместная комната, потому что тогда никто не мог видеть, как она плотно свернулась калачиком в углу, прижимая к глазам холодную мокрую ткань, пытаясь дышать сквозь бешено колотящееся сердце, а ее разум все еще пытался делать три вещи одновременно, только теперь это происходило в одном теле, и она чувствовала, что в любой момент может улететь, освободившись от этого тела, словно ее разум был чем-то не закрепленным, неустойчивым и способным в любой момент увлечь ее вниз, в темноту. Сакура никогда не могла решить, предпочитает ли она, чтобы на этой стадии она действительно теряла сознание, или нет, потому что душевное смятение могло заставить ее чувствовать себя уязвимой и пристыженной, как только она приходила в себя, а ее физическое тело с приливом жара внутри и липким холодом конечностей всегда усугубляло ее физическое истощение. Но странные сны, которые она видела, когда теряла сознание, были ужасны и могли преследовать ее своими сверхъестественными ощущениями в течение нескольких дней. Сакура знала, что совершила ошибку. Она плохо справлялась с обучением, и каждый день начинала уставшей, а иногда без предупреждения чувствовала странную оторванность от собственного тела. Но она не могла этого признать. Поэтому она одной рукой продолжала прижимать ткань к своим пульсирующим глазам, а другой сдерживала рыдания. Пять недель. Осталось всего пять недель. Она могла наклоняться ужасно долго, толкать ярмо и тащить свою ношу вперед, опускать голову и идти дальше. И тогда… тогда деревня все еще восстанавливалась бы, и жизнь была бы утомительной, но были бы Итачи, и Какаши-семпай, и все остальные, и она не всегда чувствовала бы себя так. Она вздрогнула, когда прохладный нос прижался к ее локтю, а стройное тело протиснулось между ее коленями и грудью. — Если ты испачкаешь меня соплями, я уйду, — сухо произнес Судай, но вскоре он начал мурлыкать, вибрация отдавалась эхом по ее телу, и дышать становилось немного легче. — Сделай глубокий вдох и погладь меня, — подбодрил он ее, взмахнув хвостом так, что он хлестнул ее по лицу. — Это заставит тебя почувствовать себя лучше. Люди не могли противостоять моему виду на протяжении тысячелетий. Подумайте о том ужасе, который тебе пришлось бы пережить, если бы ты вместо этого взяла к себе собаку. Они бы настаивали на том, чтобы облизать тебе лицо, виляли бы хвостами и поднимали недостойный шум. Но ты тот человек, которого я выбрал, так что ты выше всех остальных людей. Все почти у тебя под лапой, — сказал он, сгибая свою собственную так, что она ощутила, как его когти коснулись ее кожи. — Так что просто вытерпи ещё немного. — Я знаю, — выдохнула она ему в мех. — Я знаю.

[Убей своих героев]

Возможно, им следует прекратить сажать людей в тюрьму и вместо этого просто отправить их на кондиционирование АНБУ, мрачно подумала Сакура, хотя у нее были свои собственные идеи о покаянии и размышлениях, которые пришли ей в голову, когда она не могла заставить свое тело заснуть. И у нее отсутствовал выбор, кроме как несчастно лежать и позволять своему разуму наворачивать круги, которые иногда расходились спиралью в странных направлениях. Она закончила одеваться, одернув накидку так, чтобы она висела ровно, и убедившись, что ее заколки выровнены и на темном материале нет выбившихся волосков. Потребовалось бы гендзюцу, чтобы скрыть темные синяки у нее под глазами, но все, за исключением нескольких раздражающих, таких как Хонока-сан, сейчас выглядели одинаково: все с худыми мышцами и осунувшимися лицами, так что она не беспокоилась. Она произнесла заключительную речь, на которую, как она была абсолютно уверена, никто, кроме Корня, не обратил внимания, а затем вся ее сила исчезла — не с треском дыма и шелестом листьев, что считалось вежливым в деревне и, по сути, являлось рекламой за пределами селения, а в полной тишине, с молчаливыми трепещущими цветами сакуры. — Когда они все вот так сразу убегают, это выглядит как ханами, — заметил Какаши-семпай, стоявший рядом с ней. — Может, нам пойти и посмотреть, ждет ли тебя все еще твой Учиха дома?

[Убей своих героев]

Он ждал. Итачи ждал ее там. Сакура доверяла ему — она бы не согласилась выйти за него замуж, если бы не доверяла, — но наличие чего-то осязаемого, подобного этому, подтверждало это доверие — ее характер, ее кот и ее семпай не оттолкнули его, и она почувствовала, что ее переполняет тепло, как будто тиски, сжимавшие ее грудь, разжались и она снова могла расслабиться. — Тадайма, — выдохнула она, и ее губы растянулись в улыбке. — Окаэри, — ответил он, выражение его лица было мягким и теплым, как летний день. Она вдруг поняла, что по ней тоже скучали, и всегда кто-то будет ждать ее, и это было… это было всё.

[Убей своих героев]

Мать Ино сделала ей прическу, легко подкрутив густые пряди и гладко уложив их, свисающие цветы ее канзаши удерживались не простыми золотыми заколками, а белыми нефритовыми драконами, держащими в когтях розовые жемчужины. Шелк кимоно было тяжелым, каким бывает только дорогой шелк, и состоял из нескольких слоев, а оби завязывалось сложным способом, и Сакура с иронией отметила, что это потребовало бы тщательного раздевания. — Это действительно великолепное кимоно, — сказала Ино с того места, где ей поручили держать и приносить вещи для своей матери. — Держу пари, Итачи выбрал его сам. Дорогое, в том утонченном стиле, присущем старым деньгам. Не то чтобы я принижала твой вкус или что-то в этом роде, Сакура, но большинство вещей, в которых я вижу тебя сейчас, делятся на две категории: ты тренируешься убивать кого-то или ты собираешься кого-то убить. Сакура задумчиво промурлыкала. — Но я выбрала Итачи, так что это тоже вроде как считается дорогим вкусом? — Нет, это называется… фу… — Чиаса толкнула Марико локтем так сильно, что другая девушка пожаловалась: — Чи-тян, ты заставила меня прикусить язык! — Это был тот эффект, к которому я стремилась, — пробормотала невозмутимая красавица, и Сакура услышала, как Риэ кашлянула собачьим смехом с того места, где она послушно лежала на полу у ног куноичи, которая приходила в основном для комментариев и гораздо реже помогала Сакуре одеваться. — Грубо! — обвинила Марико. — Да, это так, — согласилась Чиаса. — Если вы хотите обругать жениха в день ее свадьбы, вам придется подождать, пока все выпьют и произнесут свадебные речи. — В клане Инудзука мы не ждем свадебной вечеринки. Домогательства начинаются с момента помолвки, но кое-кто должен был, знаете ли, покрасоваться в Аме, а затем подвергнуть нас тринадцати неделям ада. — На который ты подавала заявку, — криво усмехнулась Сакура. Она взглянула на свою мать, которая почти все утро молчала. Юино в полном смысле этого слова всегда был невозможен, но Сакура использовала возвращение своих родителей для вступления в должность нового Хокаге и свою собственную церемонию назначения, чтобы представить их Итачи. В свою защиту она могла сказать, что у нее не было такой роскоши, как время, и она на самом деле не верила, что существует по-настоящему дипломатичный способ познакомить своих родителей с женихом-убийцей S-ранга. Достаточно было сказать, что она унаследовала свой темперамент от матери, но они обе выбрали очаровательных партнеров, так что расстались не врагами или чем-то таким драматичным. Она действительно думала, что причинила боль своим родителям, но… С тех пор как она стала шиноби, стало больше вещей, о которых она не рассказывала своим родителям, чем того, что у нее вообще было — не настоящих, важных вещей, а затем пришла влюбленность, и она отвыкла рассказывать им даже о мелочах. Поэтому она удивилась, когда мать положила руку ей на плечо. — Он хороший ребенок, — сказала она. — Он, конечно, гораздо лучше разбирается в визитах и написании писем, чем ты. Такой вежливый мальчик и к тому же хороший повар! Сакура подозрительно посмотрела на свою мать. «Он сделал это, — подумала она, — он действительно воспользовался теми тринадцатью неделями, пока я тренировалась, чтобы привлечь на свою сторону моих родителей. Этот хорек!»

[Убей своих героев]

Она знала, что в прохладных любовных романах в основном роль жениха заключалась в том, чтобы удивляться тому, насколько красивая одежда, освещение и счастье могут сделать другого человека счастливым, но если бы Сакура вспомнила изможденного и безропотного шиноби, которого она впервые встретила, и сравнила его с мужчиной, которому протянула руку сегодня, она могла бы почти убедить себя, что у Итачи и Саске есть еще один брат, вместо того чтобы считать их одним и тем же человеком. Его глубокие носогубные складки заполнились настолько, что он больше не выглядел измученным по умолчанию, хотя она все еще могла видеть следы там, где они снова станут заметными с возрастом, и тон его кожи улучшился до такой степени, пока прилагаемое к нему описание по праву не стало «яркий» вместо «болезненно бледный». Его волосы оставались шелковистыми, даже когда он болел, но сейчас они стали заметно гуще, блестящими и по-настоящему черными, как вороново крыло. Он снова перекинул их через плечо, стянул красным, как нить судьбы — вероятно, намеренный намек, зная Итачи, — шнуром. Его внешнее кимоно было белым, за исключением маленьких вышитых вееров, которые отмечали, что это официальная одежда. Белая основа сливалась с белым полем, оставляя только красные полумесяцы, похожие на лепестки, упавшие на снег. Не черное и не темно-синее кимоно, а белое. Некоторые из нижних слоев кимоно были красными, другие — черными, но это было явным отклонением от традиций — способом уравнять их в правах. Вероятно, он также знал, что это привлечет собственническую составляющую того, как она испытывала влечение. Взгляд, который он бросил на нее из-под ресниц, был немного лукавым, но она была уверена, что все ее удовольствие написано у нее на лице. Поскольку весь его клан знаменит — или печально известен, в зависимости от того, как все сложилось, — такой навязчивой преданностью, включающей в себя желание монополизировать — даже если они одинаково известны тем, что часто были столь же словесно выразительны, как скалы, — и Итачи признавал то же самое, она не утруждала себя чувством противоречия или вины над тем, что обычно было еще одной мужской прерогативой. Годзен-сан давным-давно сказала ей, что за счастье держаться труднее, чем за страх, и это было правдой. Детали грозили раствориться в тумане стольких эмоций, не имея острых краев, чтобы запечатлеть их в складках ее мозга. Это было причиной того, что большинство женщин готовы рожать более одного раза, и многие готовы простить своим возлюбленным так много вещей, потому что самые высокие и яркие моменты вызывали привыкание, а используемые химические вещества сглаживали все шероховатости и болезненные ощущения и позволяли легко от них отмахнуться. Но Сакура не хотела вспоминать сегодняшний день просто как те эмоции, которые она испытала во время церемонии. Она хотела запомнить, не полагаясь на фотографии, каким застенчивым выглядел Какаши-семпай, появившийся в своей военной полицейской форме. Наруто либо намеренно отращивал волосы, либо не удосужился подстричь их, пока сражался со своим самым старым врагом — книжной работой, — и он убрал их, откинув верхнюю половину назад. Если бы ей пришлось угадывать, Хината-сан, вероятно, выбрала то, что на нем надето, потому что это выглядело менее кричащим, чем те вещи, которые он обычно покупал со скидкой. Позже она обязательно спросит об этом у другой куноичи, потому что та сопровождала ее бывшего товарища по команде. Были и Сай, и Неджи, который привел Тентен-сан в качестве своего гостя. Хотя она не была особенно близка с другой куноичи, она пыталась пригласить Анко-сан из уважения к тому, чего они достигли вместе, но Анко-сан сказала, что у нее аллергия на свадьбы, но не на званые вечера, и она придет выпить свое саке, даже если не будет наблюдать за их бракосочетанием. Ино и ее семья также присутствовали, включая ее предполагаемую семью, а на Джине был огромный бант в виде петли вокруг его пушистого серебристого воротника в знак признательности за празднование. Нинкены также появились в очаровательных бантиках, выглядящих так, как будто Какаши-семпай позволил им выбрать их из какого-то руководства по завязыванию причудливых бантиков. Судай злобно уставился на Итачи, когда тот предложил сделать что-то подобное, хотя Сакура уже заметила дюжину ворон, щеголяющих красными шнурками, где они наблюдали за происходящим с деревьев. Марико, Чиаса и Сакуя. Шикаку-сама и Цунаде-сама. Родители Тацуо. Фу и Дзен прислали подарки — она тщательно отделила подарки Фу от остальных, потому что у нее возникло подозрение, что все, что он прислал, будет дорогим, но не безобидным, потому что он не мог просто отправить деньги, как все остальные, — и, как ни странно, Гаара-сама тоже прислал ей подарок. На этом завершался довольно короткий список тех, кого пригласили на саму церемонию, хотя, конечно, список гостей на свадебной вечеринке будет длиннее. Сакура знала, что у Годзен-сан, вероятно, было какое-то необычное приключение по ту сторону завесы, но она не смогла удержаться и спрятала лисью маску в саду, откуда у нее открывался хороший обзор. Позже Сакура почти поклялась, что в промежутке между ударами сердца заметила хвост, исчезающий в зелени.

[Убей своих героев]

Мать Ино сложила кимоно, а небольшая армия генинов разогнала вечеринку, и все предоставили их самим себе, как только закат заставил небо вспыхнуть так, словно его охватило пламя. Сакура прожила всю свою жизнь в скромном двухэтажном доме или квартире, похожей на барак, так что было странно думать, что этот обширный комплекс садов и соединенных между собой зданий теперь являлся ее домом. Их спальня располагалась так, чтобы в нее попадало утреннее солнце, а не вечернее, поэтому внутри было уже довольно темно. Хотя были комнаты с татами, большинство из них были выполнены в более современном стиле. Сакура была рада этому, так как она привыкла к подобному с детства, и она не хотела чувствовать себя чопорной гостьей в собственном доме. Она ощущала некоторую нервозность и головокружительное предвкушение одновременно, и, поскольку могла, она подхватила Итачи на руки и осторожно бросила его на кровать. В одно мгновение она оказалась на нем, упершись коленями по обе стороны от его груди, подняв его руки над головой и игриво прикусив его нижнюю губу. Сакура просияла, глядя на него сверху вниз, и он улыбнулся ей в ответ. — Подними колено всего на мгновение, ты зацепила им мои волосы, — прошептал он, когда она подвинулась, чтобы снова поцеловать его. — Прости, — пробормотала она, двигаясь, как ее попросили, и воспользовавшись своим отступлением вниз по его телу, чтобы запечатлеть еще один поцелуй у него под подбородком. Ни на одном из них не было специальной одежды, даже халатов, в которых они только что были на онсэне — просто футболки из потертого шелка, мягкого от времени, и удобные брюки на завязках, которые защищали ноги от острых ногтей и слюней. Сакура ненадолго задумалась о нижнем белье — в конце концов, это ее свадьба, и у нее есть определённые ожидания, сформированные подозрительными романами, — но когда она представила, как наденет его, она также смогла представить, как оно повлияет на ее движения и насколько она будет осознавать свое тело. Она решила, что на сегодняшний вечер хочет быть просто Сакурой — так сказать, снизить ставки, потому что она и так достаточно нервничала. Итачи позволил ей запечатлеть поцелуи на его ладонях, прежде чем он высвободил их, потянувшись, чтобы вытащить ленту из ее собственных волос, которые упали вокруг них, словно занавес. — Теперь я закончу тем, что встану коленями на собственные волосы, — поддразнила она его, когда его лоно напряглось между ее бедер, и он наклонился, чтобы поцеловать ее. — Мы можем заплести их снова позже, но мне нравится, когда ты так выглядишь, — сказал он ей. Они еще некоторое время дразнили друг друга легкими поцелуями, пока Сакура не просунула руки под подол его рубашки. Кожа, которую она обнаружила там, была гладкой и теплой, а выступы более выраженными, чем она ожидала. Любопытство заставило ее задрать его рубашку вверх, Итачи помогал ей, пока она снимала её. Его взгляд, брошенный на нее из-под ресниц, когда он лежал навзничь, был одновременно лукавым и немного самодовольным. Он никогда не был широкогрудым, он не создавался для этого, и он все еще был скорее стройным, чем грузным, но в нем была определенность, которая у него отсутствовала раньше — что, вероятно, на девяносто процентов объяснялось тяжелой работой и крепким здоровьем, а на десять процентов — стратегическим обезвоживанием и ковырянием в еде только на свадебной вечеринке. Она была виновна в том же самом. — Ты такой красивый, Итачи, — пробормотала Сакура, легко проводя пальцами по рельефу его мышц, спускаясь вниз по бокам, пока не наткнулась на ткань своих собственных пижамных штанов. Она продолжила движение своих рук, задирая собственную рубашку и отбрасывая ее в сторону. Сакура знала, как выглядит — видела себя в зеркалах. Когда она манипулировала своим телом, чтобы добиться роста, вероятно, у нее была возможность изменить то, как ее кости располагаются под плотью, и то, как жир накапливается на ее теле. Но она этого не сделала, так что у нее оставалась та же фигура, для которой всегда предназначалось ее тело. Скромная грудь, даже без компрессионной одежды, предусмотренной миссией, и грудная клетка, которая не сильно вдавалась в талию, несмотря на небольшое количество жира в организме. Нежный изгиб бедер, подчеркнутый мощными мышцами. Она не была похожа ни на Ино, ни на Хинату-сан, ни на Анко-сан, ни на кого-либо из других женщин, чьи тела она привыкла считать более близкими к женскому идеалу, но, судя по блеску в глазах Итачи и румянцу, залившему его уши, он ничего не имел против. Если его внешность до последнего дюйма отвечала ее вкусу, а затем и он сам, то она сама была его единственным типом, поэтому, если Сакура считала свое тело мощным и полезным, он находил эту силу прекрасной, и они находились в восхитительной гармонии друг с другом. Они еще некоторое время исследовали эти только что открывшиеся пейзажи — она лишь однажды случайно придавила волосы, — а затем наступил момент, когда его тело впервые было полностью открыто для нее, а ее — для него. Все было не так, как в романах. Или, по крайней мере, не как в таких агрессивных, от которых она страдала, когда все еще искала любимых авторов, с их альфа-самцами и все теми же ведущими женскими диалогами в постели. Телосложение Итачи можно было описать такими словами, как «элегантный», «грациозный» и, возможно, «деликатный» с большой натяжкой, а его гениталии были сформированы пропорционально его телу, так что в нем не было ничего такого пугающего или неприятного, как описывалось в романах Джирайи-сама. Возможно, они были написаны для того, чтобы заставить мужчин плохо относиться к самим себе — хотя, по словам Марико, встреча с мужчинами, наделенными такими способностями, как в плохих непристойных романах, почти гарантировала, что встреча будет неприятной, если она будет поспешной или грубой, — но Сакура считала, что в том, что касается эстетических пропорций, он был именно таким, каким должен быть. Хотя мужские гениталии на первый взгляд выглядели немного странно. Непрактично, конечно, и уязвимо по сравнению с тем, чтобы прятать все это аккуратно внутри. Судя по румянцу, разлившемуся по его телу, и другим очевидным признакам интереса, которые уже виднелись сквозь его свободные брюки и не ослабли, когда она раздевалась, он, в свою очередь, находил ее привлекательной. — Я оказываюсь на незнакомой территории. Разрешите провести разведку, мэм? — тихо спросил он, наклоняясь вперед, чтобы запечатлеть еще один поцелуй — удобство и логистика снятия штанов означали, что в данный момент она больше не стояла над ним на коленях, а сидела лицом друг к другу на кровати. — Разрешение получено, — выдохнула она, когда он отстранился. Ее опыт общения с другим человеком никогда не выходил за рамки поцелуев. Ее опыт общения с самой собой был сильно ограничен из-за того, что она жила с нинкенами, семпаем и Судаем с тех пор, как была подростком. Так что пальцы Итачи были незнакомым давлением, которое заставляло ее неловко ерзать, пока удовольствие не просочилось сквозь нее и у нее не перехватило дыхание. Она позволяла ему исследовать себя до тех пор, пока ее дыхание не стало прерывистым, и когда она протянула дрожащую руку, чтобы провести собственное исследование, он отвел ее руку в сторону. — Если ты прикоснешься ко мне сейчас, всё, вероятно, закончится очень быстро, — признался он. — Тогда надо будет потренировать выносливость с будущем, — сказала она, направляя свою руку к его груди, чтобы толкнуть его обратно вниз, перемещаясь, чтобы накрыть его тело своим. То, что последовало за этим, было примерно таким же неловким, как тогда, когда она училась убирать ножи в ножны не глядя, из-за угла это сразу стало казаться более навязчивым, чем были его пальцы, дискомфорт заглушал удовольствие от давления на чувствительные нервы. Но выражение лица Итачи… Ей могло стать немного не по себе из-за него. Она наклонилась вперед, покрывая быстрыми поцелуями его веки, чтобы дать себе время привыкнуть — и она недооценила, насколько это будет похоже на сейсмический сдвиг, ее тело содрогнется, а Итачи тихо застонет под ней, — а затем она попыталась найти ритм, но как только она освоилась с ощущениями и прежде чем смогла продолжить, Итачи издал горловой звук, которого она никогда раньше не слышала, и его руки поднялись, чтобы обнять ее, его горячее дыхание коснулось ее уха. Он не дал ей времени разочароваться: все закончилось так быстро, потому что, как только он отдышался, его ловкие руки попытались заставить ее гоняться за чем-то, чего она никак не могла уловить, пока не пройдет его период невосприимчивости и она снова не сможет погрузить его в блаженство. Она все еще не могла найти зацепку, которая открыла бы ее собственное удовольствие, хотя Итачи пытался, и она пыталась, выгибая спину и ища что-то — что-то, к чему она просто не могла прикоснуться, поскольку сверхчувствительные нервы начали протестовать против необычного трения, и болезненность начала просачиваться сквозь туман. — Хватит, — выдохнула она наконец, мокрая от пота и разгоряченная, прижавшись лбом к его лбу и крепко зажмурив глаза. — Извини, — пробормотал Итачи, что заставило ее отодвинуться достаточно, чтобы затуманено посмотреть на него сверху вниз. Его глаза окрасились в малиновый цвет, когда в них появился Шаринган, что заставило ее напрячься и осторожно отодвинуться назад, но он не последовал за ней, просто переплел одну из своих рук с ее. — Я верну тебе то, что ты дала мне, — предложил он. Сакура использовала свободную руку, чтобы прикрыть эти глаза. — Конечно, — пообещала она. — Но сегодня я вышла замуж за замечательного мужчину, и даже если ему не удалось столкнуть меня с обрыва, мы долго ходили по краю. Прямо сейчас я просто хочу прибраться, сменить простыни и лечь спать. Жизнь — это путешествие, которое мы сейчас совершаем вместе, так что мы можем с таким же успехом наслаждаться изучением друг друга на досуге. Это, конечно, не отменяет гендзюцу на будущее, — заверила она его, убирая руку, чтобы посмотреть в добрые черные глаза, которые ей нравились больше всего. — Это было бы позором, — согласился он. Итачи предложил перестелить постель, пока она будет принимать душ, и Сакура согласилась, потому что ее пот и кое-какие другие места после окончания акта стали липкими. Сначала Сакура чувствовала лишь легкую боль при ходьбе, но когда она доставала одежду из их общего шкафа, у нее начались такие жгучие судороги, что ей пришлось опереться рукой о стену, чтобы удержаться на ногах. «Да, — подумала она, с шипением выдыхая воздух сквозь зубы, — всё было не так, как в романах». Но мысли о действиях, которые привели к этому моменту, все еще заставляли ее улыбаться. Если сейчас Сакура и испытывала некоторую боль, то это того стоило ради сладости, и это не всегда будет приносить боль. И для того, кто имел дело с иллюзиями, именно боль делала их реальными.