Kill Your Heroes

Обычно Хьюги ставили печать на детей постарше, чем было Хьюге Йори: ему только исполнилось два года, и, несмотря на сильное детское тело, его чакроканалы обладали повышенной проницаемостью и чувствительностью, но еще с того времени, когда он находился в утробе матери, в них легче проникала чужая чакра, которая загрязняла их. В более широком смысле это повышало риск необратимых повреждений или, возможно, полной нетрудоспособности из-за уплотнений, взаимодействующих с неврологической системой. Из-за Давки Конохи Йори-кун остался сиротой, частично из-за этого его и выбрали для печати, которую Сакура собиралась продемонстрировать Хиаши-сану, хотя если бы он родился не в клане Хьюга, его бы выбрали по несколько другой причине. Обстоятельства сделали их сиротами, но ни один ребенок с перспективным Бьякуганом надолго не оставался без опекунов. Хьюга не разрешали усыновлять своих детей. Всегда находился кто-либо, даже в необычных обстоятельствах, когда более близкие родственники не в состоянии взять ребенка к себе. Единственный случай, когда посторонний человек участвовал в воспитании ребенка Хьюга, — это брак внутри клана. Это неидеальная защита от эксплуатации или похищения детей до получения печати, но тогда все дети с Бьякуганом воспитывались под бдительным присмотром клана и в рамках их уникальной традиции — даже если эта традиция иерархически сурова, но она обеспечивала отличное обучение и стабильную домашнюю жизнь. Так что Йори-кун не осталась без опекунов. И ими являлись люди, которые в другой жизни, возможно, значили бы для нее даже больше, чем сейчас. Родители Тацуо — Масуйо-оба и Русей-оджи — никогда не переставали относиться к ней как к собственной дочери, хотя прошло уже много лет с тех пор, как умер их сын. Они присутствовали в ее жизни гораздо больше, чем ее собственные родители: они всегда находились там, в деревне, всегда наготове с едой, которую ей не нужно покупать или готовить, которую они ели без любопытных вопросов, но с молчаливым пониманием, возможным потому, что являлись активными боевыми шиноби. Понимающий семпай иногда отсутствовал, не мог устоять перед желанием побыть самим собой, когда им попадался эмоциональный враг, что не всегда хорошо, хотя она боялась, что унаследовала немного этого, если дело касалось других. Она хотела пригласить Масуйо-оба в гардеробную перед своей свадьбой — хотела, чтобы она находилась там, до такой степени, что чувствовала себя виноватой перед своей матерью, как будто она неблагодарна за все, что та для нее сделала, но дело было не в этом, а в том, что Масуйо-оба… ну, Масуйо-оба много значила для нее. Она научила ее вещам, которым Сакура не могла научиться у кого-либо иного, так как у нее не было другой взрослой женщины, — но Масуйо-оба проявила инициативу, пригласив ее в кафе и признавшись, что она, возможно, перегнула палку. Она призналась, что не доверяла ни суждениям Итачи, ни его связям с какими-либо производителями кимоно, достойными называться шокунинами, поэтому взяла на себя смелость помочь в выборе. Схватив ее за руку, она очень настойчиво говорила, что это не просто одежда — какой бы великолепной та ни была, — которую Сакура надела в тот день, когда возглавила клан Учиха. Это должно было быть искусством, заявлением, которое можно понять с первого взгляда и сохранить для потомков — и она хотела быть абсолютно уверена, что в нем говорилось о правильных вещах. — Когда я была девочкой, это считалось очень важным для куноичи, — сказала она. — Так что у меня есть большой опыт в манипулировании мнением слушателей, просто присутствуя среди них. И в понимании этих слушателей. Хотя это важный боевой навык для любой женщины. Так что тебе не нужно ни о чем беспокоиться. Мы знаем, что важны для тебя, Сак-чан, — она с нежностью взглянула на своего мужа, который ел самое смешное мороженое с кошачьей тематикой, которое Сакура когда-либо видела, с легким оттенком смущения. — Позволь своим родителям насладиться этим днем. И с нетерпением подожди, пока не увидишь одежду своего мужа. Эта тетя гарантирует, что ты не разочаруешься! Сакура не могла не улыбнуться этому, радуясь, что женщина, которая казалась очень маленькой в своей печали, теперь ярко проживала каждый день. Поэтому, когда они представили ребенка, которого собираются растить вместо внука, которого у них никогда не будет, и выразили свое доверие к ней и желание, чтобы он получил печать первым, Сакура почувствовала ответственность за мальчика, выходящую за рамки простого непричинения ему вреда печатью. Он не был незнакомцем. Его серьезные светлые глаза встречались с глазами Итачи и семпая, и его пухлые детские пальцы осторожно гладили нинкенов. Так что она не могла подвести его. И она этого не сделала.

***

— Итак, как скоро ты уйдешь в отпуск? — Ватанабэ-сан — старший мужчина-джонин, являющийся связующим звеном с гражданскими районными советами с времен Третьего — спросил это после того, как совет безопасности Хокаге закончил свой официальный ежедневный доклад и его большая часть разошлась, хотя Сакура задержалась, чтобы разобраться с отчетами. — Уйду? — озадаченно повторила Сакура, закончив собирать свои бумаги и передавая их Юки. — Ты недавно вышла замуж, разве нет? — он усмехнулся так, что в сочетании с понимающим взглядом, который он бросил на нее, вызвал у нее чувство смутного отвращения. — У тебя есть клан, который в действительно больше нельзя назвать кланом, и муж, который перестроил родовой особняк. Я предполагаю, что в будущем он планирует требовать от тебя много внимания. Тогда мы будем чаще видеться с Хатаке-саном, да? — Извините, что разочаровываю, Ватанабэ-сан, но вы застряли со мной, — после того как Сакура справилась со своим первоначальным удивлением, она прощебетала это с улыбкой, которую использовала, когда очень вежливо угрожала. — Хотя, если вы хотите, чтобы я назначила Какаши-семпая вашим официальным контактным лицом, я буду счастлива сделать это. И с этими словами она ушла, ее помощники — они должны были находиться рядом на случай, если они ей понадобятся, а это означало, что ей пришлось научиться незаметно паниковать, чтобы она могла хотя бы притвориться перед помощниками, что она знает, что делает, — тащилась за ней по пятам. Такое отношение, предполагающее, что она вышла замуж, чтобы завершить свою карьеру и завести детей, действительно расстраивало ее. В основном это исходило от шиноби мужского пола, оставшихся из администрации Третьего, — и не потому, что общение и близость являлись тем, чего многие люди хотели в жизни наряду с работой, к которой не испытывали абсолютной ненависти. Но она не могла отделаться от мысли, что, возможно, именно по этой причине Какаши-семпай так медленно проявлял какой-либо интерес к ее обучению. Считал ли он ее плохой инвестицией, своего рода гарантированной потерей времени и усилий? Что, несмотря на ее успехи и обещания в Академии, они были сведены на нет из-за ее интереса к мальчикам? Что она — с ее хорошими оценками и примерным поведением — была большей никчемностью, чем Наруто тех дней — шумная, грубая и совершенно несведущая в теории чакры, — просто потому, что ей кто-то нравился? Если бы она могла перемещаться во времени так же хорошо, как в пространстве, она бы ударила того Какаши-семпая по лицу. Эти оценки она получила, когда ей кто-то нравился, что само по себе требовало значительных затрат времени и энергии, так что на самом деле это делало ее более впечатляющей, а не менее, даже если ей не нравилась ее прошлая версия. Хотя она, возможно, меньше обижалась бы на молодую себя, если бы выбрала кого-то чуть получше в качестве объекта влюбленности. Она встряхивала его и требовала, чтобы он посмотрел на нее — на ее абсолютную преданность, на умение распоряжаться временем, на ее фанатичное самопожертвование. Пыталась показать ему, что эти вещи не исчезнут, когда она перестанет быть одержимой, что она всё равно будет обладать этими качествами. Показ ему ее желания выйти замуж не сделало бы ее менее шиноби. Скорее, это заставило бы ее работать усерднее, особенно в ее случае, потому что безопасность деревни являлась также безопасностью ее семьи. Даже если замужество, очевидно, не считалось признаком стабильной и надежной женщины, как это было для гражданских мужчин, и ей приходилось прилагать все усилия, чтобы убедить своих коллег, что она не просто какое-то политическое заявление и подставное лицо, в то время как Какаши-семпай — это реальная власть в полиции, или что это не какая-то сложная игра, которую вел Шикаку-сама. — Я сообщу Хатаке-сану об изменениях, — заверила ее Хонока-сан, как только они вышли из покоев. — Не знаю, нужно ли вам это услышать, Учиха-сама, но я все равно скажу. Никогда не позволяйте им заставлять себя чувствовать вину. Обладание всем всегда было привилегией мужчин, но вы ничего не крадете у них, желая того же. Во всяком случае, вы даете мужчинам, которые сочли роль «всегда обеспечивать» довольно неблагодарной, шанс попробовать себя в роли воспитателей. Люди не так просты, как галочки в полях регистрационных форм. Если герой может спасти положение и заполучить девушку, то нет причин, по которым героиня не может заполучить своего мужчину и весь мир в придачу. И если люди говорят, что это не так, то это потому, что они не понимают, что надевание фартука не унижает мужское достоинство. И так думаю не только я. Возможно, вы не услышите этого лично от них, поскольку считается, что к вам трудно подступиться, но многие ваши женщины-офицеры ценят возможность как использовать свои боевые навыки, так и находиться рядом со своими детьми. Большинство детей не поступают в академию до пяти лет, а пять лет — это долгий срок для того, чтобы пропасть из поля зрения. Прошло много времени. Тело менялось даже при последовательных и скрупулезных тренировках. Без этого — а она представляла, что молодой матери очень трудно поддерживать такой уровень интенсивности тренировок самостоятельно, — крайне сложно восстановить тот уровень способностей и навыков, которым они когда-то обладали. Даже если это удавалось сделать, в плане продвижения по службе за целых пять лет возникала большая пропасть, по сравнению с коллегами-мужчинами. Сакура, у которой возникали сложные чувства по поводу рождения биологических детей от Итачи — и это не только из-за Шарингана, или того, кем он был, или его истории, но и из-за идеи беременности и маленького ребенка на фоне этого молодого учреждения, — чувствовала все большую уверенность в том, что это не та битва, которую она готова вести день за днем, неделю за неделей, год за годом. Быть взрослым, казалось, означало выбирать, в скольких сражениях ты хотел участвовать одновременно, и не слишком уставать, чтобы получать от этого удовольствие. Она не хотела — не была готова — и знала, что распространенное мнение вовсе не соответствовало действительности для некоторых женщин или даже большинства из них, но дети, казалось, предполагали, что она перестанет существовать и станет всего лишь чьей-то матерью. А чья-то мать больше не являлась бы проблемой, потому что она решила стать Учихой, и тогда она будет не столько Сакурой, сколько средством для продолжения имени своего мужа, как все те женщины в учебниках истории, чьим единственным именем было имя сыновей, которых она родила. Давным-давно она была Сакурой, готовой подчиниться чистой силе Саске, превратиться в бледно-розовую запоздалую мысль, счастливую тем немногим, что она могла почерпнуть из бесплодного поля его чувств. Сакурой, которая умерла где-то на поле битвы ее детства, которая стала просто трупом из разорванных воспоминаний и прокисших сладких грез. Оставшаяся Сакура возродилась на ее костях. Эта Сакура была написана красным цветом. И когда она сняла покрывало и вышла под бескрайнее небо, накидка развевалась на прохладном ветру, подчеркивая красное под черным. Она хотела, чтобы ее запомнили именно такой.

***

Какаши-семпай, казалось, нашел свое призвание. Возможность переодеваться в штатское, читать на публике, выставлять счета департаменту за питание и регулярно шокировать преступников, по-видимому, подходила ему больше, чем все остальное, что Сакура видела, как он делал, даже если заставить его как ее заместителя заниматься бумажной работой. К счастью, Хонока-сан и личный помощник семпай, похоже, получали особое удовольствие от этой обязанности. Это определенно подходило ему больше, чем быть джонином-сенсеем, и, казалось, делало его намного счастливее, чем неизбежная, изнурительная работа, которой они занимались вместе после. Это могло быть и к лучшему — и иногда Сакуре казалось, что так оно и было, — но, похоже, это наполняет семпая энергией, и нинкены приходили в восторг, что могли ежедневно наблюдать, выслеживать и ловить добычу.

***

Отвлекшись на свадьбу и приведение дома в порядок, на покупку постельных принадлежностей, выбор кухонных приборов и тысячу других мелких дел, Итачи не осознавал, насколько пустым и гулким был этот построенный им дом. Насколько он похож на мавзолей, когда никого больше нет. Тяжесть воспоминаний здесь обрушилась на него с сокрушительной силой, даже если дом, в котором он жил со своими родителями, не напоминал размах нынешнего дома и величие Учиха, от которого уже ушло поколение. В тишине, в каждом шорохе ветра, не вызванного проходящим мимо человеком, в успокаивающем скрипе половиц, не возникшем из-за чьих-то шагов, он слышал обвинение. Все было не так уж плохо, когда он думал, что умрет за свои грехи. Так он мог бы хоть как-то искупить свою ужасную работу, которую согласился выполнить. Но теперь он жил с этим. Он знал, что ему следует почаще выходить на улицу — за пределы поместья, а не просто из дома, — но это было… трудно. За пределами Страны Огня улицы полнились незнакомцами, и если его плащ и рассказывал какую-то историю, то это была не его история. Здесь же отсутствовала милосердная анонимность, хотя ему казалось странным, что он просто встречал холодные понимающие взгляды и никогда прямую конфронтацию, хотя, конечно, должны были остаться те, у кого в ту красную ночь погибли друзья. Никто не кричал, не проклинал его и не говорил ему, какое он жалкое подобие сына. Иногда ему хотелось, чтобы кто-нибудь это сделал. Итачи достаточно знал о себе, чтобы понимать, что эти чувства тоже являлись своего рода болезнью, они также разъедали его изнутри, но когда он оставался наедине со своими мыслями, это становилось тяжело. Было лучше, когда Сакура находилась рядом. Легче притворяться, потому что всё шло почти на самом деле хорошо, потому что она, сосредоточенная и свирепая, втянула его в свои дела, даже когда она уставала и не могла рассказать ему, над чем работает. Тогда он чувствовал себя чище, непорочнее, потому что не углублялся в свои воспоминания и чувство вины, но это не решало ситуацию. Иногда он просто отчаянно не хотел быть Итачи, дурным предзнаменованием, которым назвали его собственные родители, как будто они могли предчувствовать, что произойдет, еще с момента его рождения. Поэтому он спросил, когда один особенно трудный день перешел в вечер, не возражает ли Сакура, если не будет называть его по имени. Всего одну ночь. Она пристально посмотрела на него сверху вниз. — …не чьим-то другим именем, просто не твоим? — уточнила она. — Потому что я не против называть тебя ласкательным именем, муж мой, но другим… У него вырвался дрожащий смешок. — Нет, не чьим-то другим именем. Это… не то, что мне нужно. Просто… не Итачи. Сакура промурлыкала в знак понимания, заправляя волосы за ухо, откуда они упали вперед, касаясь его груди. — Хотя у меня нет для тебя специального ласкательного имени. Может, мы попробуем придумать вместе? В итоге они больше смеялись, чем занимались любовью, но после этого он почувствовал себя чуть лучше — даже когда пригрозил отказаться от секса, если Сакура когда-нибудь снова сравнит его с тофу повышенной твердости. Итачи стал чуть менее подавлен, хотя так и не пришел к окончательной цели. Жизнь напоминала… прогулку по лесу, где, казалось, деревья погружают все в тень, но если потрудиться поднять глаза, то можно увидеть сотни тысяч крошечных отблесков солнечного света, мерцающих между листьями, и если продолжить идти, прямо впереди будет поляна, абсолютно залитая солнечным светом. И в нем можно согреться, почувствовать его тепло на своей коже, задержаться ненадолго, прежде чем продолжить путь. Осознать, что тень удовлетворенности вовсе не такая уж темная, что она необходима для того, чтобы не сгореть в горячем свете счастья и чтобы знать, что снова увидишь солнечный свет, прежде чем по-настоящему темные места заберут все оставшееся тепло. Однако это также связано со сделанным вами выбором, потому что, хотя лес действительно менялся вокруг вас, именно вы, в конце концов, решали, куда приведут ваши шаги. Существовали тропинки, ведущие в уродливые места, и в итоге вам некого будет винить, кроме самого себя, за то, что вы пошли по ним. Он выбрал свой путь в темноте, привык к нему, думал, что это его место, настолько, что, стоя в солнечном свете, чувствовал себя виноватым. Но пока Сакура продолжала держать его за руку, пока он оставался полезным ей — потому что ему, привыкшему думать о себе как о ком-то, от кого можно отказаться, трудно ценить себя за собственные заслуги, но это было прекрасно — ценить себя глазами Сакуры, — он верил, что однажды сможет наслаждаться солнечным светом, не размышляя ни о чем, кроме его великолепия. Два дня спустя он обнаружил Наруто у своей двери. — Сакура говорит, что ты здесь плесневеешь, — решительно произнес Наруто, скрестив руки и расставив ноги. Старшая дочь главы клана Хьюга помахала ему рукой и отступила в сторону, чтобы его было видно, поскольку Наруто загораживал дверь. — Я очень сомневаюсь, что Сакура на самом деле сказала это, — смущенно возразил Итачи, отступая в сторону, чтобы Наруто смог пройти, но блондин остался на месте. — Ага. Ну, Сакура имела в виду, что ты здесь плесневеешь, когда попросила меня представить тебя даме, руководящей волонтерской работой в детских домах, предназначенных для детей с кеккей генкаем или чьи родители были шиноби. У гражданских лиц отдельная система, и это странно. В любом случае, иди переоденься. Тебе будет трудно отстирать свою одежду. Так что надень что-нибудь, что тебе не жаль. И на чем появятся странные пятна, если не возражаешь. Например, клянусь, иногда ты просто смотришь за ребенком и… Итачи поднял руку, чтобы остановить его. — Сакура попросила тебя представить меня… директору службы приюта? — Не директору. Она… что-то вроде координатора? — сказал Наруто, почесывая следы от усов и расслабляя свою воинственную позу, хотя он все еще грубо стоял в дверном проеме. — Я не помню ее официального названия. В любом случае, тебе придется через нее пройти, если хочешь стать волонтером. А ты хочешь. Потому что этим мы сегодня и займемся. — Ты… волонтер? — Странно, правда?! — весело воскликнул Наруто. — Странно, сколько работы я проделал в школе, чтобы избежать всего, что выглядело бы как работа, но оказывается, что работа гораздо меньше похожа на работу, когда она тебе нравится. В любом случае, есть еще вещи, которые мне не нравятся и в которых я не очень силен, но я все равно должен заниматься, чтобы стать полноценным преподавателем академии. Хорошая репутация и мнение обо мне как об уравновешенном и надежном человеке — это, очевидно, необходимые вещи, чтобы учить детей обращаться с острыми предметами, и у меня есть некоторые, э-э, «явные недостатки, которые нужно исправить», — сказал он, делая пальцами воздушные кавычки. — Что, я думаю, справедливо. В детстве я совершал супер-публичные акты вандализма и всякое такое. Он немного протрезвел, когда Итачи продолжил просто смотреть на него. — Да ладно тебе. Если тебя беспокоит всё это, — он неопределенно махнул в его сторону руками, — то эти дети слишком малы, чтобы знать что-либо о… ну, вообще о чем угодно. Некоторые из них даже не могут произнести «Учиха». Все будет хорошо. Сакура говорит, что ты любишь детей. И ты самый страшный человек из всех, кого я знаю, который совсем не выглядит страшным, так что, вероятно, ты им тоже понравишься. Наруто взвизгнул, когда Хьюга-сан ткнула его в бок. — Ой, Хина-тян, за что? — Это было грубо, — ответила она. — Он и тебя ввел в заблуждение, — пробормотал Наруто. — Прости, — извинился он громче, проводя рукой по волосам. — В любом случае, все правда будет хорошо. В детский дом попадают из-за плохих обстоятельств, и люди действительно переживают, когда с детьми происходят плохие вещи. Но они чувствуют себя лучше, когда им пытаются помочь, хотя у людей изначально складывается негативное представление о них, но в основном волонтёры просто пытаются помочь этим детям справится с плохими вещами. Знаешь, я не вырос сам по себе волшебным образом, даже если меня рано забрали из приюта по каким-то причинам. Когда я был маленьким, сирот внезапно стало намного больше, так что, вероятно, это было тяжело, но когда я стал достаточно взрослым, чтобы начать что-то вспоминать, то большинство из воспоминаний оказались приятными, понимаешь? На самом деле, только после того, как мы поступили в Академию и другие сироты начали слышать от учеников, которые узнали от своих родителей, что я имею какое-то отношение к причине, по которой у них больше нет семей, это стало проблемой. Я думаю, они были не совсем неправы на этот счет. Хьюга-сан потянула его за рукав. — В том, что случилось той ночью, нет твоей вины, — твердо произнесла она. — Я знаю, — заверил он ее. — Но все же… им тоже было больно, понимаешь? Их настоящие семьи умерли. А после разрушений, причиненных Кьюби, осталось не так уж много семей, которые могли позволить себе содержать больше детей, чем у них уже было. Дело не в том, что я не понимаю, почему мои родители родили меня. И я благодарен им за это. Просто… все, что требовалось, — это подготовить врача и команду безопасности в секретном месте за пределами деревни. Если высока вероятность дождя, ты возьмешь зонт, независимо от того, насколько мала эта вероятность, верно? И даже если печать не считалась проблемой, все ваши враги должны были учитываться. Ива ненавидела моего отца, и она была достаточно смелой и могущественной, чтобы попытаться похитить наследницу Хьюга прямо из ее собственной деревни всего через несколько лет после его смерти. И это если не считать Данзо и этого проклятого Орочимару… — он замолчал и покачал головой. — Говорят, он мог пересечь полстраны за секунду, но не смог вывезти свою жену за пределы деревни, когда у нее начались роды? Даже если бы мы добрались только до долины Конца, этого было бы достаточно, чтобы превратить все в масштабную операцию, а не в катастрофу. — Сейчас легко так говорить, потому что проще заметить прошлые ошибки, но трудно увидеть то, что прямо перед тобой, — сказала Хьюга-сан. — Мы, вероятно, никогда не узнаем, что заставило Намикадзе-саму и его жену принять это конкретное решение, но я думаю, что это, вероятно, было сделано с наилучшими намерениями. Наруто вздохнул, теряя свое серьезное выражение лица, и уголок его рта дернулся. — Что есть, то есть. И это похищение, так что переодевайся и пошли. Иначе мы опоздаем.

***

За неделю до переезда Неджи в поместье ради исполнения странной полуфеодальной сделки, заключенной с кланом Хьюга, Сай, странно напоминающий брошенного кота, появился на пороге их дома, окруженный коробками. — Каждому дому такого размера нужен комаину, — вежливо ответил он, когда Сакура недоверчиво уставилась на него. — Я не займу много места. Сакура все еще не могла смириться с мыслью, что Сай, во многом похожий на упомянутого кота, только что решил, что теперь он живет здесь. Вместо нее откликнулся Итачи. — Ну, — сказал он у нее за плечом глубоким от веселья голосом, — поместья такого размера никогда не предназначались только для одной семьи. И это не значит, что у нас нет свободного места.

***

Никто из тех, кто знал Данзо, не поверил бы, что он полностью ликвидировал свою организацию, поэтому было бы более подозрительно, если бы Корень полностью перестал существовать как подпольная организация. Данзо тщательно отбирал тех, кто обладал как врожденной харизмой, так и высоким уровнем мастерства, чтобы те стали публичным лицом его сил. Если бы она встретила Рена на улице, Сакура никогда бы не догадалась, что он принадлежит к такой организации, как Корень. Что касается внешности, то он был хорош собой, несколько моден, обладал той харизмой, которая заставляла его казаться более красивым, чем того заслуживали его черты. Та же самая харизма заставляла его казаться легким и доступным, и у него был дар заставлять других чувствовать, что они друзья уже целую вечность, не выглядя при этом скользким или назойливым. Он был одним из их лучших офицеров в штатском, несмотря на то что ненамного старше Сакуры, и его единственной раздражающей привычкой было то, что он, казалось, никогда не возвращался домой. Вместо этого он предпочитал проводить свободное от дежурства время, слоняясь по общественным помещениям здания полиции, читая на диванах, задерживаясь у окон кафетерия и на специально отведенном для них тренировочном поле. Сакура заинтересовалась, почему он так делает, но не стала спрашивать. Даже бывшие участники Корня — возможно, особенно бывшие участники Корня — заслуживали определенной степени конфиденциальности. Поскольку он, по-видимому, так стремился работать, она использовала его, потому что иногда казалось, что она тоже не может вернуться домой, и потому что она делегировала Хоноке-сан большую часть отнимающего много времени управления персоналом — и это несмотря на наличие отдела, который должен заниматься такими вопросами. Рен сначала стал неофициальным помощником, а затем присоединился к ней в ее кабинете в качестве одного из ее «мальчиков-курьеров», как Какаши-семпай неуважительно называл Рена и Юки. Семпай не проявлял такого же неуважения к Хоноке-сан. Он не стал обсуждать, почему.

***

Джирайя устал от путешествия и был раздражен тем, что он устал, и вообще чувствовал себя сварливым из-за того, что старел, поэтому после того, как он прибыл в Конохагакуре и попросил одного из охранников ворот передать Шикаку, что они увидятся позже, он твердо намеревался побаловать себя чем-нибудь за всю свою тяжелую работу. Для большинства людей это горячая ванна с паром или постыдное удовольствие от калорийного перекуса, но он предпочитал сочетать и то, и другое. И пожирать глазами. Ему нравилось одновременно и сладкое, и кислое: виноватый трепет от наблюдения, когда никто не знал, что он там, сейчас, это было мило, но иногда это казалось чем-то… незаконченным, без волнения, что его обнаружили. Поэтому он платил штрафы, если кто-то сдавал его полиции, игнорировал лекции самодовольных офицеров и шутил с непристойными, и проводил свой день за отдыхом и иногда вдохновением — большинство женщин в его романах основаны на реальных женщинах, с которыми он встречался во время своих путешествий для взрослых. В последний раз, когда он был в Конохе, она находилась в довольно плачевном состоянии, но, бродя по своим старым охотничьим угодьям, он обрадовался тому, что все снова начинает казаться знакомым. Те же рестораны и продуктовые лавки, рёканы и бары, апартаменты и общественные бани. Все сияют новизной, чистотой и порядком, не осталось ни груд щебня, ни вездесущей пыли. Некоторые здания даже выглядели лучше, чем раньше. Одну из его любимых бань раскрасили снаружи в виде струящихся, резвящихся кои, которые тянулись даже через огороженную территорию к задней части, где находились онсены, и он слегка провел по ним рукой, когда начал присматриваться к дереву в поисках подходящих веток для наблюдения. Он ухмыльнулся, услышав короткий взрыв женского смеха, но, сделав шаг вперед, понял, что что-то схватило его за руку. Оглянувшись, он обнаружил, что чернильная полоска обвилась вокруг его запястья, и, проследив взглядом за линией вверх, он увидел кои, который почему-то выглядел неодобрительно и слезал с забора. — Я думала, это займет больше времени, — раздался у него за спиной слегка язвительный женский голос. — Мы едва успели получить известие о вашем прибытии, и вот мы здесь. Джирайя обернулся, пораженный тем, что не почувствовал присутствия кого-либо еще, и посмотрел на двух одетых в черное шиноби. На них была незнакомая, странно сидящая униформа, хотя, возможно, Джирайя так считал потому, что не был полностью застрахован от смутной ауры доминантки, которую он ощущал от высокой женщины, стоящей впереди, с красной внутренней частью накидки, дразняще выглядывающей из-под мрачной черной верхней части, с цепями, перекинутыми за плечи, в высоких сапогах — он подумал, что их фуражки выглядят, как какая-то служебная униформа, когда встретился с ней взглядом. Теплое настроение, возникшее при мысли о том, чтобы побаловать себя осмотром достопримечательностей, исчезло, потому что ее глаза оказались самого холодного зеленого оттенка, который он когда-либо видел, а зрачки представляли собой узкие вертикальные щелочки. В выражении ее лица не было ни намека на почтение, веселье или нерешительность, хотя она обратилась к нему на кэйго. Он скользнул взглядом в сторону, чтобы посмотреть на ее коллегу-мужчину, но тот уважительно стоял позади нее и только одарил Джирайю самой пустой улыбкой, которую тот когда-либо видел, как только заметил, что саннин смотрит на него. — Хэй, — сказал он, поднимая свободную руку. — Я думаю, это какое-то недоразумение… Женщина — ученица Какаши, со скучным именем Сакура — нахмурилась, глядя на него. — Когда вы вешаете ленты от насекомых, вы можете случайно поймать птиц, но в основном в них попадаются жуки, — категорично произнесла она, и ее речь оставалась вежливой, даже несмотря на содержание. — Но мы в любом случае собираемся побеседовать, так что, пожалуйста, пройдемте с нами тихо. Джирайя не сопротивлялся, когда устрашающе улыбающийся темноволосый мужчина подошел и положил руки ему на запястья, оставив на их месте что-то вроде чернильной печати, которую Джирайя с любопытством осмотрел, как только ловушку с кои убрали. — Это не ограничитель…? — Нет. Бессмысленно использовать обычные ингибиторы чакры на мудреце, — это единственное объяснение, которое он получил, прежде чем позволил отвести себя в большое современное здание, на котором гордо красовались те же рисунки сакуры, что и на их униформе, и куда более прозаичная надпись: «Центральный пост военный полиции». Внутреннее убранство отражало инвестиции, которые Шикаку вкладывал в возрождение учреждения, которому они позволяли бездействовать все эти годы, но когда они повели его вглубь здания, он с настоящим разочарованием заметил, что, начиная с секретарш и заканчивая офицерами, там не встретилось ни одной женщины в юбке. А униформа выглядела так многообещающе. — Ты имеешь что-то против женщин, носящих юбки? — пробормотал он, на самом деле не желая, чтобы его сопровождающие услышали жалобу. — Или, по крайней мере, каблуки? — Вы наденете юбку, если вам надо иметь дело с преступниками? — ответила она. — Носите юбку для себя или своей второй половинки, но я не буду требовать этого или разрешать как часть дресс-кода на работе, которая в основном состоит из необходимости контакта с людьми, считающими правила досадной помехой, а социальные тонкости, такие как согласие, мешают им получить то, чего они не заслуживают. Джирайя неловко рассмеялся. — Это довольно жесткая позиция. В конце концов, не все, кто сюда приходит, так уж плохи. А вид симпатичной девушки в короткой юбке поднимает мужчине настроение, знаешь ли. — Тогда должна ли я попросить всех моих привлекательных офицеров-мужчин приходить на работу в расстегнутых рубашках, чтобы поднять настроение женщинам, которым приходится посещать участок? — Это кажется немного непрофессиональным, — ответил он после минутного шока. — Потому что это не их работа? В обязанности работающих здесь женщин также не входит заставлять мужчин чувствовать что-либо, как обрабатывать их документы и дела быстро, точно и справедливо. Мы пришли, — резко произнесла она и открыла дверь, ведущую в просторную, практически пустую комнату, если не считать хорошо выглядящего разговорного стола и кресел посередине. — Это не совсем похоже на комнату для допросов, — прокомментировал Джирайя, когда ему указали на место, и темноволосый мужчина ушел убрать их служебные фуражки и заварить чай на маленьком столике возле двери. — Она не для обычных преступников. — Хорошо, потому что я не преступник. Я ничего не сделал, — сказал он, расслабляясь в удивительно удобном кресле. — Если я что-то натворил, то уже заплатил штрафы. Ты не можешь преследовать меня дважды за одно и то же правонарушение. И я сомневаюсь, что кто-то нашел время в этом хаосе, чтобы обвинить меня в чем-либо… — он многозначительно замолчал. — Значит, если нет жертвы, готовой дать показания, преступления тоже нет? — сухо спросила Сакура, принимая чашку чая от молодого человека, который затем поставил чашку на стол перед Джирайей, прежде чем отступить и встать за плечом Сакуры. — Разве не так это работает? — пошутил Джирайя. — Кажется, ты должна лучше меня это знать. Сакура промурлыкала, затем прямо встретила его взгляд, все еще держа свою чашку в руках. — Деревня Конохагакуре обвинила вас в нанесении вреда общественной морали. Вы приговорены провести следующие три дня со мной для перевоспитания. Шикаку, этот сопляк. Джирайя вздохнул и откинулся на спинку кресла, положив руки на локотки и поудобнее расставив ноги, и уставился в потолок. — Так что, собираешься читать мне лекции в течение трех дней? — Читать лекции? Нет. Я не настолько свободна, хотя мне действительно есть что сказать, — он обнаружил, что она наблюдает за ним каким-то нервирующим его взглядом. — Джирайя-сан, вы из тех людей, которые оправдывают то, что кажется им мелкими неприятностями, тем, что совершаете великие поступки. Но знаете ли вы, каким было мое первое впечатление о вас за пределами учебников истории? Вы поощряли не по годам развитый интерес мальчика предпубертатного возраста к порнографии, обменивая уроки шиноби на сеансы вуайеризма с указанным мальчиком предпубертатного возраста в обнаженном женском обличье. Это транзакция в том смысле, что делает данную ситуацию очень похожей на проституцию. Что является незаконным в Конохагакуре. И даже если его статус зарегистрированного шиноби делает его технически способным дать согласие, большинство шиноби сочли бы морально неудобным заставлять сына их умершего ученика позировать в виде обнаженной женщины в обмен на уроки. Но я уверена, что Намикадзе-сама не почувствовал бы, что его доверием злоупотребили. Возможно, такая связь у вас была со всеми вашими учениками? Джирайя в одно мгновение встал на ноги, но прежде чем он смог сделать что-то большее, чем просто встать, на полу под ним внезапно появилась самая сложная система, которую он когда-либо видел. Она ползла вверх по стенам, свисала с потолка, как поникшие ветви ивы; плотные цепочки символов ползли и извивались. Еще больше тонких завитков вырвалось из пола, обвиваясь вокруг него чернильной клеткой. Он направил чакру к своим пальцам, намереваясь найти слабые места в дзюцу, но затем остановился. — Это законно? — напряженно спросил он ее. Потому что, если это не так, а он сбежит, его действия будут законными. И Хокаге вынесет приговор. — Большая часть нашей законодательной базы формализована еще во время правления Третьего. Наши легальные возможности в период реабилитации после всего… Давайте просто скажем, что это законно для подобного времени. Но это не предназначено для пыток. Думайте об этом как об… инструменте обучения. Вот как выглядит умеренно сложное гендзюцу, выраженное в виде символов, наполненных чакрой, а не просто чакрой и намерением. Оно пока несколько негибко, так как работа еще продолжается, но… Я благодарна тем, кто поделился своими воспоминаниями. Мне жаль, что пришлось просить их об этом, — тихо сказала она. — Воспоминаниями… о чем? — натянуто спросил Джирайя. — О том, что вы делаете… вы считаете это маленькими плохими вещами. Люди, с которыми вы так поступаете, думают по-другому. Вам нравятся женщины, верно? Гендзюцу даст вам возможность ощутить их чувства как свои собственные. Это пойдет на пользу такому автору, как вы. Наслаждайтесь, хорошо?

***

— Попросить то, что мне нужно… — тихо пробормотала Сакура. — Тогда… когда Джирайя-сан сообщит, что возвращается в деревню, предупредите военную полицию. Вы сказали, что люди должны чувствовать себя в безопасности, — сказала она, изучая его расслабленный язык тела в поисках признаков смены настроения. — Если то, что он делает, не считается преступлением, то так тому и быть. Одна бровь Шикаку-сама приподнялась. — И зачем сосредотачиваться на Джирайе-сама, в частности? Я не говорю «нет», — пояснил он. — Я просто хочу услышать твои доводы. — Преступление, о котором все знают, но никто ничего не предпринимает. И все потому, что он ученик Третьего, учитель Четвертого и товарищ Пятой, что сделало его неприкасаемым. Хотя я полагаю, что на самом деле никто не горел желанием драться с ним. Или, может… может, их и вправду не так уж сильно волновало, что скажет кучка купающихся женщин о том, что на них без разрешения пялился мужчина, который по возрасту годится им в дедушки. Может, они рассмеялись и сказали что-то вроде: «Мудрец-извращенец снова за свое, да?» Я знаю, что вы получили некоторую негативную реакцию на мое назначение. Я знаю, что это, вероятно, вызовет еще больше негатива, поскольку люди будут говорить, что я преследую очень заметного и уважаемого члена сообщества, чтобы отвлечь внимание от того факта, что моему клану сходят с рук серьезные преступления, поскольку никто в действительности не верит, что Цунаде-сама поручила Саске хотя бы поход за продуктами, не говоря уже о том, чтобы отправить его с бессрочной миссией преследовать кого бы то ни было. И мне жаль вас беспокоить, но это то, о чем я прошу. Шикаку-сама долго задумчиво смотрел на нее, прежде чем подняться из-за стола, белая офисная мантия развевалась вокруг него, когда он направлялся к окну. Он сжал одно запястье другой рукой. — При одном условии и при том понимании, что, хотя тебе, возможно, удастся арестовать его, тебе, вероятно, не удастся удерживать его очень долго, — сказал он. — Я дам тебе разрешение при одном условии. — …каком условии? — Что сегодня за ужином ты скажешь моей жене, что планируешь арестовать Джирайю и что это я сказал тебе это сделать. Ты сделаешь меня очень популярным в моем доме. Ёшино годами хотела заставить его заплатить за это, — ухмылка, которой он одарил ее через плечо, была определенно дерзкой, и в этот момент Сакура поняла, что ее Хокаге на самом деле довольно привлекателен. Каге, который знал, когда действовать, а когда выжидать. Тот, у кого есть ясное зрение, кто мог смеяться и твердо стоять на ногах, даже когда менялся ветер. Да, подумала Сакура, нет ничего плохого в том, чтобы вот так служить Хокаге. — Ах… но Сакура-тян? — Да, Шикаку-сама? — Тебе лучше просто привыкнуть к этому чувству неподготовленности. То, что мы уходим, будучи повзрослевшими, — это просто ложь, в которую мы позволяем детям верить, чтобы они чувствовали себя лучше, когда становятся старше. Она забрала свои добрые мысли обратно, как только он сказал ей это с застенчивым видом. Этот тоже был мусорным Хокаге. Но даже эта мысль звучала с нежностью — и благодарностью. Цунаде-сама действительно сделала все, что могла, даже если считала, что ей больше нечего дать. Она рада, что это Хокаге, под чьим видением Конохагакуре она будет служить.