Грязь

На сеансе Шведского порно душно, убого и будто, даже липко. Сам бар вызывал одно отвращение, но им владел давний знакомый Беллы, а на подобном маленьком кинотеатре можно было рубить бабла. В новом мире, можно на всём рубить бабло и такие мужики как Долохов, на этом и живут. А Белла хочет сняться в порно, с одним условием. Гермиона. Нет, Гермиона любила секс с Беллой, она знала, такое, люди называли — страстной ёблей и подыхали в зависти. Порно было искусством, но статичная, дешевая камера, явно не способствовала этому. Белла, с таким восхищением смотрит на двух шведок слившихся на экране, даже упускала факт отвратной съёмки. Иногда, Гермиона ревновала, что-то в Белле было от Карменситочки, что-то такое, что заставляло горло сжиматься в страхе. Секс — это просто, как выпить стакан воды*. Ревность — ничерта не просто. Ревность сжимала горло Гермионы, душила, когда Белла читала письма Руди, когда в туалете слышался женский стон и шипение Беллы, и умирала, когда Белла, делала всё это ради шутки. Ревность душила её, когда Белла пиздит с каким-то мужиком похожим на Стивена Сигала, когда какая-то девчонка похожая на Зои Болл клеила её у бара, будто маленьким лесбиянкам завтра не нужно в школу. — И как вам? — Долохов усаживается рядом, вальяжно раскинувшись на стуле, — оператор и режиссёр — Сивый. Кто такой Сивый, Грейнджер не знает, у Беллы странные знакомые и совершенно нет друзей. Аристократы её жалуют не сильно. — Сивый? Разве он не наркотой занимается? — Тяжелые времена, Беллатрикс. — Понимаю. Гермиона тоже понимает. Все они понимают. Кризис, которому нет конца и девяносто восьмой год хорошо их подбил. Всех и разом. Шведки стонут в очередном симулянтом пике наслаждения. А Гермиона думает о том, насколько далеко она зайдёт ещё. Наркотики. Бухло. Порно. Мама говорила, что всё начинается с сигарет. Сигареты мама прятал под матрас. — Эй, тебе не нравится? Знаешь, лесбийский секс, это самое естественное, что может случится с женщиной, — под скотчем и коксом, Белла говорит так быстро, и томно, что слова вылетают с полустоном. Не с подвыванием джанки, а с тем забытом унюханным коксом аристократизмом. — И почему? — Ты хочешь сказать, что в детстве у тебя не было псевдолесбийских игр со своими подружками? — теперь Белла, как чёртов ротвейлер, вот-вот начнёт истекать слюной. Ну и дрянь эти бары в Сохо. — Нет, а у тебя видимо был? — она слишком зря это спросила, по лицу Беллы было видно, что вот сейчас, прямо сейчас, ей очень хочется рассказать про свой первый лесбийский секс. — Что, ты серьёзно? Был, да и наверное часто. — И с кем позволь спросить? — спрашивает она это нехотя, то и дело поглядывая на довольного Долохова. Он был чист. Быть чистым в Лондоне девяносто девятого — не жить. — В первый раз, мне было десять, к нам часто приходила одна забавная девчушка, Лолла-Долли-черт её разберёт, вообщем-то, мне было плевать на неё, в большинстве своём, она играла с Циси, но как только малышка засыпала, мы с ней шли играть ко мне, — очередной глоток скотча, — у неё были такие быстрые пальчики и целовалась она не плохо. — Отвратительно, — увы, Гермионе не понять развлечений породистых девочек. У неё в северном Лондоне такого не было, тихая жизнь еврейской девочки, когда отец стамотолог, а мать читает тору. — Не ревнуй, глупышка, — по щеке гладит, как щеночка, руки у Беллы шершавые, пальцы длинные, а если глядеть чуть выше, то на венах можно увидеть следы. — Очень мило, все эти ваши лесбийские сопли, но вы ведь по делу? Или Белла решила засветиться в порно? — Не без этого, дорогой, но, — голос у Беллы аки змея, шипит прямо на ухо, — неприятная ситуация получается в последнее время, Лорд всех нас оставил, наебал, засадил и свалил. — В мире мало справедливости. И чего ты хочешь от меня? — Лорд хочет заняться контролем наркотрафика Лондона. Даты, мой друг, мне нужны даты. — Белла, ты понимаешь, что это предательство? — А ты готов заниматься этой хернёй? У нас есть шанс. Только вот Гермиона не слушает, её уже тошнит от Тома Реддла, вслушивается она во всё, что угодно кроме этого. Особенно в певучий и привычно мажорский голосок, такой, сука, знакомый: — Судьба всех пацанов с Хакни такова, в начале ты пиздишься с индусом, а потом дома слушаешь пиздежь своей кошечки. Особенно, если твоя кошечка, типа, из этих, с северного, шаришь? Таким не напиздишь… Драко Малфой и Беллатрисса Лестрейндж в одном занюханом баре Хакни, сбор высшего общества, блять. Белла испытывала странную неприязнь к своему племяннику, от откровенной насмешки, до непонятной ненависти. В прошлый раз, когда он пришёл к ним, с каким-то очень-очень-очень важным вопросом, Белла едва не вышвырнула его. Как оказалось, бывший одноклассник Гермионы бунтовал против родителей и сбежал с дома. Какая прелесть. Прибился к умерающим скинхедам и мнил себя спасителем арийской расы. Белла называла его шипя: ебучий нацик. Белла далеко не ушла в планах толерантности и новых взглядов. Гермиона лишь улыбается на это выступление это «пацана с восточного Лондона», такой смешной малый, в школе они кичатся своей чистокровностью, поместьями, наследством на Английский трон. А теперь доказывают своим друзьям маргиналам, какие они побитые жизнью коты, как они пашут в индийской забегаловке и бьют себе свастику у кого-то из своих новых классных друзей. — Эй, Белла, там не твой пацан? Как его там? Сын Люциуса который, — Сивый тоже теперь пялится в сторону разношерстной компашки, господи, храни их душу святые восьмидесятые. Белла молчит, только челюсть сжимает, Гермионе не понять, что по истине плохого в том, что Малфой спускается в низ. Они уже на самом дне, Белла и подавно. Ногти у Беллы длинные с чёрным лаком, такие только ломать, вот она и сжимает ими край стола. — Гермиона, дорогуша, захвати пацана на пару слов, я сейчас подойду, — лицо у Беллы искажается в злобной гримасе, господи, святой Иисус, снова Гермиона между этих двоих. Будто Драко может опозорить их супер-гипер наследственность больше, чем сама Белла. Сеанс порно как раз подходит к концу, в баре чувствуется напряжение и опустошение, будто это был самый лучший секс в жизни всех этих ребят. Драко на фоне своих друзей смотрится смешно, будь он и правда с низов, стал бы аферистом, как тот парень, Рентс? Завёл бы себе богатую тётку и никогда не вернулся в восточный Лондон. — Привет, Драко, как дела? — очаровательная улыбка не выходит, скорее кривая и раздраженная. Стоило придумать план по успокоению Беллы. Драко Малфой тоже не горит желанием её видеть, губы кривятся, а друзья гудят, то и дело неся как-то чушь. — Грейнджер, какими судьбами? — голос немного напуган, он уже знает, что его оттаскают как котёнка. Белла не разменивается на нежности. — На пару слов, — Гермиона спокойна, хотя кто-то из бритоголовых парней пытается усадить её к себе на колени. Она лишь раздражённо отмахивается и не глядя наступает на потрёпанные мартинсы, рука сразу отпускает. — Чего она снова хочет? Скажи ей пусть дальше унюхивается коксом, я не… Я не… Что? Таким не пронять никого, такие детские припирания в Восточном Лондоне — херня затея. Гермиона это выучила как букварь. — Драко, — голос у неё как лёд, таким она отчитывала Рона с Гарри, таким отчитывает Беллу, и Драко нехотя встаёт, неловко переступая с ноги на ногу. Напиздел верно, что Белла его мамка, так грустно, мамочка-наркоманка и её новая любовница-еврейка, а ведь папочка душу богу отдал, представляете? А может срок мотает за протесты? — Ты можешь делать свои вылазки не пересекаясь с ней? — Драко только молча плетётся за ней, будто она его старше раза в два, будто они и не ровесники вовсе, — Ты думал, что будет если эти парни тебя раскроют? — думал? Какое смешное слово, — Вы меня так уже достали, оба. — Я ушёл из дома. Гермиона кусает губу, теперь в их стране потерянных детишек пополнение. Только Венди тут нет. Беги, Драко, Восточный Лондон слишком уж радушно принимает своих потерянных детишек. Будь они шотландцами-ирландцами-евреями-индусами-русскими, а может и чистыми англичанами. — Ты и правда больной на голову, Малфой. Сейчас я скажу дерьмовую штуку, — и она правда раздумывает, говорить ему или нет, Венди повзрослела, дружок, вот беда, — Гарри бежал именно от всего этого. — Тогда, почему он не мог сказать это мне? — Драко храбрится, даже спину выпремляет. — Он тебя не любит, — с губ это слетает как приговор, она сейчас произнесла ужасное, но правду. Правда лучше сладкой лжи, такой привлекательной, как злой-дед утащил Поттера против его согласия. Правда куда проще и скучнее. В ответ Драко молчит. Гермиона тоже, в подворотне темно и совсем не страшно, может попривыкли уже, а может страшнее Беллы этим вечером ничего не будет. И она совсем не скрывается, идет то и дело ругаясь себе под нос и постукивая новенькими ботинками с подержанного магазина. — Очень жаль прерывать вашу душещипательныю идиллию, но черт вас возьми, какого хера ты делаешь с нациками? — нотации на тему этики и морали будут длится долговато. В этом мог быть смысл, но это как колесо сансары. Поэтому, Гермиона Грейнджер приваливается к кирпичной стене и закуривает. Такая бессмысленная херня, как вся их жизнь.