Измерения

      

День 4. Зуб (Оля/Света, элементы драмы)

      Чужие губы были мягкими, теплыми и слегка покусанными. Чужое тело под собственными пальцами было мягким и податливым, как на картине, тянущимся и воздушным, хотелось прикасаться до скончания веков.       Чужие волосы забирались в рот, в глаза, сверкали древним золотом и пахли лавандой. Чужие стоны были мелодией, а секс — концертом. Концертом не пошлым, не вульгарным, а честным и искренним, только для неё и только сегодня. С примесью страха, гнева и нежности — такой, для которой не существует слова в русском языке, с которой замирает сердце, и тепло до того разливается по телу, что до последнего не верится в существование холода за пределами постели.       Света накинула на худые плечи одеяло. Потянулась, поцеловала куда-то в висок.       — Зачем ты приходила?       Ольга закурила. Пожала плечами и куда-то в пустоту бросила:       — Зуб за зуб.       Света хмыкнула.

день 7. Линия жизни (Завултоны, слащавый флафф)

      — Хочешь по руке погадаю? — неожиданно брякает Антон. Это вообще не то, что он планировал сказать. Но когда Завулон держит его за руку, думать решительно невозможно.       Даже если Артур и удивился — виду не подал. Только улыбнулся уголками губ и дал утвердительный ответ. Они остановились. В центре Москвы, в центре улицы, в центре потока людей. Они могли позволить себе застыть в вечно спешащей столице — им-то куда торопиться?       — Арина научила? — улыбается Завулон, глядя, как Антон неуверенно и аккуратно поглаживает его запястье большим пальцем, будто Темнейший в любую секунду отдернет руку.       — Хуже — школа, — хмыкает Антон. Двигается практически вплотную, чтобы Завулону тоже было видно (на самом деле просто до безумия хочется быть ближе). Проводит по ближайшей к большому пальцу линии. — Это линия жизни. Длинная. Долго жить будешь, — говорит и улыбается, как дурак. Ну да, действительно. Иной, Великий, Темнейший и будет долго жить — никогда такого не было же!       — Я тогда тоже гадать умею, — говорит Завулон и перехватывает чужую руку. Вокруг гудят машины, несутся куда-то люди. — А вот это линия сердца.       — Длинная, — невпопад шепчет Антон.       — Длинная, — вторит ему Артур, поглаживая ладони, — любовь будет долгая. И крепкая.       Антон улыбается.       — Это я и так знал.

день 10. Опоздание (Школьная! ау, Борис, Антон, Преслеш)

      Антон зимой бегать не любил. Скользко, вязко, холодно. Но иногда приходилось.       Телефон неприятно зазвонил во внутреннем кармане, пришлось остановиться. Тяжело дыша и проклиная все на свете, Антон на ходу сбросил звонок. Но только он продолжил свой путь — трубка зазвонила опять. Нецензурно что-то брякнув себе под нос при взгляде на номер, Антон ответил.       — Антон, позволь спросить, а тебя где носит? — раздраженно прозвучало в трубке.       — В Дагестане, — злостно выдохнул Городецкий, — не суетись, мамочка, я иду.       — Ты не идти должен, дорогой мой, а нестись! Из Дагестана, из Красноярска, да хоть с Чукотки, но в школе ты обязан был быть к семи тридцати! — Антон предпочел не отвечать — отвечать при беге было очень трудно.       Борис на той стороне трубки вздохнул.       — Ты далеко? — уже спокойнее спросил староста. Видимо, оценил тяжелое дыхание.       — У перекрестка.       — Давай. Я жду.

***

      Как только Антон прибежал к школе, Борис взял его под белы ручки и повел к остановке. Он что-то бубнил о регионе и о том, что Антон очень безответственный.       Ещё бы: все уже уехали в школу, где будет работа, а Борису пришлось стоять на холоде, чтобы ждать единственного опоздавшего Антона. Тот же послушно плелся рядом, шмыгая носом.       Стоя на остановке в ожидании автобуса, Борис наконец отпустил локоть Антона и взглянул на него в упор.       — Ты почему распокрытый?       — Я кросс пробежал, мне жарко, — вяло огрызнулся Антон, но застегнулся.       Ещё двадцать минут ученики ехали до какой-то там школы (Антон всё равно не знал — его организационные вопросы не особо волновали), где проходил последний тур регионального этапа ВСОШ по информатике. Приехали, Слава Богу, вовремя. Немного опоздали, но задания раздать не успели.       Антон — злой, невыспавшийся и бледный — ушёл писать работу, а Бориса, уже заебавшегося, но идейного, оставили ждать всех трех человек, которые писали олимпиаду.

***

      — А вы чего тут? — удивился Антон, вышедший из аудитории.       — Тебя жду, — измученно улыбнулся Борис, вставая со стула. — Остальные уже уехали, им в другую сторону. А нам все равно по пути.       Антон кивнул, зевнул с безразличным видом, пошел в сторону. Кажется, прошедший только что безумно важный этап его жизни, Городецкого совершенно не волновал.       — Все в порядке? — по пути сюда у Бориса не было времени думать ни о чем, кроме олимпиады. Да, сам он в ней не участвовал, но на нём была ответственность за «ещё одну главную гордость» школы.       Поэтому только посадив Антона в кабинет, где шел регион, Борис позволил себе выдохнуть и наконец обратить внимание на странное поведение ученика, о котором он думал все следующие три с половиной часа, которые Антон писал Олимпиаду.       — Сложно было, пиздец, — пожал плечами Антон. Борис поморщился, постарался не думать о осуждающих взглядах других сопровождающих. — Ни на какое место не надейтесь.       — Ничего страшного, у тебя в прошлом году и так победительство. Отдохнешь хоть до экзаменов, — Антона искренне было жалко. Парню изначально олимпиады были не нужны, впихнули его туда практически насильно. А потом просто не отстали. Ну а синдром отличника, ну или что там у Антона было — Борис не знал — мешали Городецкому написать «на отъебись». Антон угукнул. Поморщился. — Но я о здоровье. Ты бледный. Все нормально?       Антон дернул плечом.       — Сойдет. Голова просто болит. — неохотно отозвался Городецкий.       — Сильно? Давно?       — Да. С утра. Не выспался. — олимпиадник шмыгнул носом. Одним движением Борис остановил Антона. Потянулся рукой ко лбу. Тот немного дернулся, но не отстранился.       — Да у тебя жар! Ты как вообще писал?! И почему не сказал?! — искренне негодовал староста.       Антон что-то пробубнил под нос. Что-то вроде: «Все в порядке, все не так уж плохо». Но Борис был бы не Борис, если бы оставил Антона.       — У тебя лекарства дома есть? Нурофен хотя бы, если температура высоко поднимется. Горло болит? Сильно? И давно ты молчал? Партизан хренов.       — Русские не сдаются.       — Дебил ты, а не русский, Городецкий! Есть что-то или нет?       — Не знаю… нет? Я у Светы попрошу.       — Которая в трёх кварталах от тебя? Сдурел? Пошли, в школе, в кабинете все есть.       — Я не…       — Вперёд!

***

      — … два раза в день. Ещё три раза в день смешиваешь ложку соды и ложку соли в стакане воды и этой жижой рот полощешь. Понял?       Борис беспокоился. Да и не особо это скрывал. За те двадцать минут, что они ехали до своей школы, Борис три раза спросил, не свернуть ли им прямо сейчас в больницу. Антон огрызался, что если только в психиатрическую — полечить Борису нервы. Тот беззлобно улыбался, говоря, что раз Городецкий рычит — значит всё в порядке.       Сразу же по приезду Игнатьевич затащил его в медицинский кабинет (ключи ему дали вообще без вопросов). Посадил, дал градусник, куда-то смотался. Как выяснилось через несколько минут, чтобы стырить у администрации чайник.       — Мне холодно, — неохотно обратил на себя внимание Антон.       — Плохо, — заключил Борис, передавая кружку чая и плотнее укутывая ученика в плед, — зачем ты вообще поперся? Наверняка чувствовал же, что заболел, — лоб был менее горячим, но это лишь потому, что они только с холода. Убирать ладонь не было никакого желания, поэтому Борис просто переместил её повыше, поглаживая нерадивого ученика по голове.       — Хотелось на ваше мрачное выражение лица посмотреть, Борис Игнатьевич. Когда же вас ещё нервировать своим опозданием? — Антон слабо улыбнулся, посмотрел устало снизу вверх. Глаза закрылись сами, молчаливо принимая ласку.       Борис сначала выразительно глянул, потом вздохнул, потом плюнул. Кажется, он был готов простить Антону почти всё за эту красивую и искреннюю улыбку. Даже опоздание.

День 16. Фигурка (Тигрёнок/Фем! Саушкин [НЕ СПРАШИВАЙТЕ], флафф)

      Тонкие пальцы протянули что-то в яркой упаковке с пошлым бантиком.       Катя, не ожидавшая увидеть сегодня Тигрёнка (та сказала, что у неё дежурство), удивлённо хлопала глазами.       — Это что? — брякнула Саушкина вместо приветствия.       — Подарок. Поводом… — Тигрёнок поглядела вокруг себя, — пусть будет покупка нового холодильника.       — Но я не покупала… — растерянно протянула вампирша, разглядывая небольшую (всученную практически насильно) коробку в собственных руках.       — Зато я купила.       Катя подняла голову. Если раньше она общалась только с Антоном и думала, что это только он такой странный, то теперь, глядя на смешно взъерошенную дозорную, пришла к выводу, что видимо все Светлые немного головой ушибленные.       Тигрёнок неожиданно улыбнулась, прищурила глаза, в которых сразу же разлился тёплый мёд. «Ну настоящая кошка», — успела подумать Катя перед тем, как чужие губы бесцеремонно, наивно и немного неловко прижались к её щеке.       — На память, — шепнула Светлая. Из-за дурацкого освещения в коридоре квартиры, Катя так и не смогла понять: мерещится ли или же щеки девушки действительно покраснели.       Переменившись в лице, будто ничего и не было, будто стряхнув с себя наваждение, Тигрёнок подмигнула, и рысью — прости Господи — убежала, шепнув, что преступно сбежала прямо с дежурства, и попросив не рассказывать ничего Городецкому.       При чем тут Городецкий, Катя не очень поняла, но если честно, ей было плевать. Щеку жгло чужим поцелуем и дыханием. Смотря в закрытую дверь, она впервые за долгое время искренне улыбнулась.

***

      — Красивая фигурка.       Катя вертела в руках подарок — красивую тигрицу в боевой позе. Кажется, из дерева. Краска в некоторых местах немного заезжала, но большего ожидать от Российского качества не приходилось. Спасибо, что хоть с анатомической точки зрения все верно.       Макушку согревало тёплое дыхание, а под ухом мерно билось храброе сердце. Что было за окном — никто не знал, девушки потерялись во времени.       — Не понимаю, правда, зачем мне ещё одна тигрица. У меня же уже есть.       Над головой весело хмыкнули.       — Две лучше, чем одна.        Катя перевернулась, хитро заглянула в глаза. Нравоучительно протянула:       — Важно качество, а не количество.       Светлая так улыбнулась… что следующие слова вылетели сами собой.       — И мне…нужна ты. А не какая-то деревяшка.       Катя нахмурилась. Слишком уж капризно прозвучали эти слова. Не такими они должны были быть в теории. Тигрёнок потянулась рукой, разгладила чужую морщинку между бровями. Зарылась пальцами в волосы.       — В следующий раз я подарю тебе лягушку в разрезе, привереда, — хихикнула Тигрёнок. Чмокнула в нос.       Катя прикрыла глаза. Через минуту раздались тихие слова:       — Ты мне тоже нужна.       Оказывается, лежать в чужих объятьях невероятно приятно. Даже мёртвым.

День 23. Из мышеловки (Стеб чистой воды, мб кто-то увидит драму — она там между строчек)

      Антон стоял в шоке, думая, умер ли он или просто окончательно сошёл с ума. Вокруг стояла подозрительная тишина. Видимо, от него ждали какой-то реакции, но очевидно зря — его мозговой процессор накрылся из-за перегрузки.       Последнее, что Антон ожидал услышать, заходя в дежурку, были фразы коллег о том, что Завулон — котик. Не то, что Городецкий был не согласен…точнее, не то, чтоб был согласен…не так. Ему в сущности было плевать, кто там действительно Завулон. Чёрт, кот да хоть дедушка Ленин — какая разница? На липовый мёд и плесень не развалился разве что. И то, не поймёшь, радоваться или нет.       Пришлось реагировать хоть как-то.       — Вы мне только скажите, это у меня мозги поплыли из-за количества отчётов, или у вас?       — Не мудрено, что у всех, — отозвался Семён. — Но в конкретном случае, скорее только у Ласа.       — Ну вот что сразу Лас? — довольно искренне возмутился музыкант.       В принципе, это всё объясняло. Антон даже удивился, что не понял этого раньше. Можно было развернуться и спокойно уйти, но тема была чересчур странной. Вопросительный взгляд на Семена был истолкован верно, и старший оперативник принялся пояснять:       — Лас нам тут открыл, что воспринимает всех через животных… мол, он — лемур.       — Лемур?       Лас пояснил:       — Из Мадагаскара! Помнишь, был там такой…       — Ебнутый. Да, я помню. Подходит. А Завулон, стало быть, кошка? — Лас утвердительно кивнул. — А чего не чихуахуа? Чёрная, маленькая и злая.       — Ну ты сравнил! — музыкант скривился. — Чихуахуа воняют, и они тупые.       Юлечка, у бабушки которой была чихуахуа, возмущённо встрепенулась.       — Сам ты воняешь и тупой! Хорошие собаки.       — Никто не спорит! — Антон проглотил гадкое желание спросить, с каким именно утверждением никто не спорит. — Но в том-то и дело! Со-ба-ки!       Лас обвёл всех победным взглядом, будто сейчас он сказал какую-то величайшую мысль, а остальные, дураки, вот-вот упадут ниц восславлять его революционную идею.       — Кош-ки, — в тон ему повторила Юля. — Второй класс, урок русского языка. Учимся разбивать слова на слоги.       Вокруг захихикали.       — Да ну вас! Я же про то, что кошки они ну… грациозные, изящные, тонкие, изысканные.       — Да ты настоящих кошек, друг, не видел, — хмыкнул Медведь.       — Точно. Нет, такие тоже бывают… наверное… но зачастую это просто комки, которые только едят и спят. И орут по ночам, — согласился Семён.       — Ага, прямо как мы, — Юля отпила чай.       Все снова фыркнули.       — Не-е-ет… — чуть ли не мечтательно протянул Лас. — Всё-таки Завулон — кошак. Как есть кошак. А мы… если брать всех в целом… либо собаки, либо мыши.       — Очень лестно о любимой работе, Лас, спасибо, — съязвил Антон.       — Ну да, лемурами же мы быть все разом не можем, — серьёзно кивнул Семён, — должно же что-то от Москвы остаться.       Под смешки коллег Антон представил Гесера лемуром из мультика. Стало странно, он так и не понял, было ли это отвращение, удивление или ужас. Зато под образ отбитого мышонка, который везде ходит за своим королём, Ночной Дозор очень сильно походил.       — Так-то мы собаки, наверное, — вслух размышлял Лас. — Типа противостояние котов и собак, поняли, да? Плюс мы на них похожи. А вот для Дневных мы, наверное, мыши. Типа они нас ловят и побеждают.       — Ну о «ловят» и, тем более, «побеждают» говорить пока что рано… — нахмурился Антон. — Да и вряд ли сотрудники Дневного всерьёз занимаются тем, что обсуждают нашу биологическую принадлежность к какому-либо виду.       — Да кто же их знает! Я только одно решил: я — собака. — Лас повернулся к Антону, указал на него, — И ты — собака, — обвёл пальцем вокруг себя. — И они — собаки. И вместе мы, нахрен, стая!       — Сумрак, какой ужас, — покачал головой Антон и поспешно ретировался прочь из дежурки.       Выйдя на улицу, Антон глубоко вдохнул в лёгкие прохладный воздух. Плеер, злой шутник, выдал «Из мышеловки» Пикника. Наверное, все-таки, все они мыши, как бы ни храбрились.

***

      Юрий стоял в шоке. Последнее, что он ожидал услышать, заходя в дежурку, были фразы коллег о том, что Гесер — лисичка.