Измерения

             Важно то, что Антон совсем запутался в звуках, запахах и вкусах, что окружали его, потому что их вело точно так же, как и Городецкого. Только путаница эта ощущалась правильно и обыденно — скорее освобождающе даже, хотя, казалось бы, это оксюморон и логическая ошибка.       Но чем больше ты живёшь под эгидой логики, тем больше жаждешь запретных плодов оксюморона.       Поэтому Антон не был совсем уверен, что ему стоит тут быть, тем более в таком состоянии, не был уверен, что дойдёт домой, не был уверен даже в том, где именно сейчас находится, что сейчас играет, что он пил и кого видел.       Мир был по-настоящему красочным — он воспринимался мазками акварели: никаких плавных переходов, только фактурные краски, которые, казалось, можно пощупать, ощутить подушечками пальцев то, как крошится мир маленькими пылинками цвета.       Он не был уверен, что знал людей, которые были рядом с ним, он не был уверен в том, что делал, потому что не особо-то запоминал, что именно он делал.       Только почему-то самой яркой краской средь взрывов цветов, таких, что казалось, художник просто слепой или пьяный, кто же так цвета сочетает, оказалась серость в чужих глазах — таких глубоких, что даже мазки акварели превратились в плавный переход куда-то вглубь глаз, может быть, на тот свет.       Он был пьян, это сложно было не понять, возможно, это единственное, что Антон действительно понимал на этом вечере, но ему было простительно: это была вечеринка, уже неважно, какая, неважно, в честь чего, главное, что ему было хорошо.       А ещё на фоне всего этого, ему очень хотелось текилы.       Наверное именно поэтому он оказался рядом, когда худощавый мужчина пролил себе еë прямо на белую рубашку — какой ужас для высшего света и какая благодать для Антона. Помог ли Городецкий этому случиться или нет, он не знал и не хотел знать.       А чужие жилистые руки держали за талию, помогали не упасть, впрочем, Антону это было и не нужно, он и так отлично держался в своём уме и за чужие плечи, выводя на них какие-то узоры.       — Посолишь?       — Рубашку?       — А ты разденься. Ткань лизать такое себе, — Антон улыбался, глазами стрелял такими шальными-шальными, без второго дна, простыми и открытыми. Руки сами тянулись к чужому телу, а бледный, но жестоко красивый мужчина не останавливал — улыбался только тонкими губами, смотрел так, что Антон пропадал, что Антон вот-вот был готов ебануться.       — Не боишься? Слухи ходят, что я не самый хороший человек.       — Я не намного хуевей.       Мужчина пах алкоголем — вот этим, которым любезно полил себя однозначно только для того, чтобы свести Антона с ума, чтобы показать, что такое безумие, но так, на одну лишь ночь — этот галантный мужчина вряд ли сделает его счастливым навсегда, но в этот вечер — определённо делал.       Городецкий хватался за всё подряд, утыкался носом в чужие ключицы, пьяно смеясь, вдыхая запах, ведя языком, чтобы распробовать лучше. Текилы после такого хотелось ещё больше, поэтому и носом, и языком по чужому телу он вёл еще активнее.       На фоне играла какая-то музыка — рок, не рок — не важно, важно, что всем было плевать на них, а им было плевать на всех. Тем более, рока лучше, чем сейчас тек по собственным венам, было не придумать — Антон тоже, в каком-то смысле, был рок-легендой.       — Прошу, пролей немного ещё, — просил Антон, а Артур слушался — или нет, Антон так и не смог определить, текила на языке была из стакана, с чужого тела, или все-таки с чужих губ.       Он помнил только запах алкоголя и чувство влюблённости — такой юношеской, не то, что отчаянной, скорее просто оторванной — такой, которой хочется отдаваться, даже если от такой можно сгинуть в человеке.       И движения у Артура были ласковые — когда он держал за талию, когда гладил руки, когда помогал расстегнуть собственную рубашку, когда в итоге взял Антона и повел куда-то в сторону сквозь толпу, созданную пьяным художником — уродливую, серую и размазанную, состоящую из второсортных, которые непонятно зачем нужны картине, людей. Антон уже и забыл про их существование — он никогда не страдал завышенной самооценкой, но сегодня считал себя главным героем картины.       Текила сменилась портвейном — видимо, это единственное, что было рядом, или же Артур просто успел сбегать к бару. Антону было плевать — чужие губы от этого противнее не становились, только крыша текла по нисходящей всё активнее — до Кащенко оставались жалкие мгновения.       Артур сидел на диване, а Антон не мог — его так и тянуло вниз, к земле, будто алкоголь в его организме решил резко потяжелеть в несколько раз или решил потянуться к собрату — на коленях Артура стоял стакан портвейна, который мужчина придерживал рукой.       Пить с чужих рук было странно — Антон тянулся губами, припадал жадно, как к священному источнику, как к единственному источнику воды за последнюю неделю, благодаря Вселенную за каждую каплю, дарующую жизнь.       И более святого, более возвышенного места, чем у коленей с запахом портвейна, не было на всём белом свете, пусть это считалось бы богохульством, сатанизмом, терроризмом, да чем угодно, он был готов поклясться на всём, что дорого, отвергнуть все религии мира ради этого момента, лишь бы ему позволили пить и дальше, лишь бы его поили с рук ядом и дальше, лишь бы гладили по лицу вот так ласково, как нашкодившего щенка, как запутавшегося в себе грешника, лишь бы продолжали, как священник в церкви, отпускать грехи и смотреть так — с обожанием, с любовью, потому что Бог есть любовь, и плевать, что всеобщая, а не конкретно направленная, потому что сейчас кроме Антона тут никого не было, а значит можно представить, понадеяться, что ему одному чужая нежность и принадлежит.       Антон тёрся щекой о худые колени, жмурил глаза, как кот, вытягивался под чужой рукой, чуть ли не мурлыча, просил ещё, просил пролить портвейн — и Артур слушался. По крайней мере теперь так отчётливо пахло портвейном, что Антону было очевидно: это не алкоголь — просто запах мужчины, и плевать, что всего минуту назад он считал, что у мужчины запах, как у текилы.       Конечно же, ткань брюк пропахла так же, как и рубашка, только вот снять их просить было нельзя — кожу не солят, когда пьют портвейн. Зато когда пьют портвейн, узнают на вкус безумие. И это безумие на вкус Антону определённо нравилось.       Бледный, такой красивый, чуть ли не фарфоровый или хрустальный — мужчина поставил Антона на колени, утопил в себе, словно в стакане портейна, что сейчас держал в руках, и Антон был рад тонуть — и в алкоголе, и в красивом мужчине, потому что, почему бы нет?       Они целовались, Антон кусался, лизал и ластился под чужой рукой, а Артур смотрел так, как раньше не смотрели на Городецкого чужие глаза, заставляя скалиться в удовольствии, рычать от наслаждения — будто видел перед собой не Городецкого на коленях, а божество, снизошедшее до смертных, но оставаясь при этом таким холодным, бледным, как и льдинка, оставшаяся на дне барного стакана.       И только руки и взгляд были тёплыми, горячими, из-за чего только разводило больше — по полу, по коленям, по моральным принципам, по пространствам физическим и метафизическим в общем и целом.       Губы сохли нещадно, хотелось больше, Антон дышал через раз, то ли глоткой в колени упираясь, то ли просто забывая, как это делается.       Он тянулся ближе — к Артуру, к алкоголю, потому что после всего произошедшего, было бы странно просто продолжать сидеть вот так, потому что Антону искренне хотелось быть ближе — трогать, царапать, сцеловывать бледность с чужих рук и лица, резаться о жестокую красоту, потому что Антон, в конце концов, мог себе это позволить, а Артур был очень даже не против — водил руками, гладил и сцеловывал стоны.       Совместить удалось: на вкус мужчина все-таки отдавал текилой. Везде.