Измерения

             Это было хорошо. Или плохо. Антон не особо понимал, потому что в Дозорах то нельзя было называть хорошее — хорошим, а плохое — плохим, то вообще оказывалось, что хорошее это плохое, а плохое — хорошее.       Вот он и запутался в понятиях (ему было простительно — у него не было многовекового опыта за плечами, не было расширенного мудростью сознания, не было даже возможности упороться, чтобы понять материю Вселенной чуть лучше), и ладно если бы только в моральных, так она, запутанность эта, и на физические перешла — невозможно было осознать, голову так крутит от ужаса или все-таки от удовольствия, чувство удушения вызывает в нём отвращение или блаженное незабытье.       Единственное, что он чувствовал точно и определённо — напряжение в теле, которое выкручивало его, скапливалось болезненным комом в груди, не давало вздохнуть, так сладко тянулось в ногах, как после сна.       Было хорошо, но было какое-то «Но». «Но» которое как ложка дёгтя, как соль в чае, как не сходящиеся цифры в годовом отчёте бухгалтеров, как акустика на концерте, на который ты пришёл только ради слэма.       И вот оно всё портило в общем удовольствии — какая-то тревожность, какое-то непонятное чувство нарушения, мешали, сосредотачивали сознание только на себе, и никакие движения рук там не могли отвлечь от того, что происходило здесь.       А ему хотелось, чтобы отвлекли. Эти ладони ощущать на себе было волнительно — будто в самом деле трахаешься с самим Богом, а не с его непосредственным представителем.       Казалось, это было нереально, ценить надо было каждое мгновение этой возможности, запоминать, отпечатывать в памяти навсегда каждый вздох, каждое ощущение удовольствия, что иголками царапалось под кожей.       Только вот у Антона не получалось, он терялся, он падал, ощущая, что всё происходит не так, как он хочет.       Было слишком много всего, слишком много чувств, ощущений, эмоций, казалось, он тонет в этом, и возможно, думал Антон, так ему и надо — это божественное наказание за алчность. Не надо было идти на это, не надо было начинать, не надо было настаивать и желать этого до трясущихся пальцев и неприличных снов.       Лучше было жить с этим, чем поддаться один раз и потом быть не в состоянии поднять глаза. Потому что страшно, потому что там не отразится ничего, кроме привычного Света, который слепит так ярко, что не увидеть ничего за ним. Потому что Антон никогда не узнаёт, почему Гесер согласился, для чего, действительно ли он хотел этого или просто поддался. Антон никогда не узнаёт, и не хочет знать, если ответ может ему не понравиться.       Лучше не знать и надеяться, чем прекрасно осознавать, что это было недобровольно, что ему сделали одо      лжение, что он надавил и получил того, что хотел слишком эгоистично. Слишком по-Темному. Дед мог бы им гордиться, жаль только Антон совсем не хотел, чтобы тот им гордился.       Антон пытался прогнать эти мысли, пока пальцы растягивали его, пытался не думать, отчаянно кусая губы и жмурясь, пока его брали на поверхности стола, но не думать не получалось. Он же аналитик.       Кончил он без ярких вспышек перед глазами, просто как кончаешь, чтобы сбросить напряжение, когда не было ни сил, ни желания, но была возможность, которой ты воспользовался.       Только вот Антону это успокоения не приносило, и он скорее думал о том, что лучше бы у него этой возможности не было.       И так не хотелось выныривать из тьмы закрытых глаз, в которой не было этих мучительных мыслей, в которой можно притвориться, что за ней ничего и нет — никакого кабинета начальства и другого жестокого мира. Может быть, поэтому Тёмную сторону так активно выбирают? «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман»…       Городецкий мало что чувствовал после оргазма, сосредотачиваясь на самобичевании. Не желая чувствовать на себе ласковые прикосновения к лицу и телу, потому что не достоин их. Не желая слышать, как Гесер отходит, отрывается — только лишь потому, кажется Антону, что Гесер хотелку подчинённого удовлетворил, чтож теперь обжиматься? Об этом речи не было.       Светлый еле услышал, как щёлкает чайник.       — Антон? Ты чай будешь? Или тебе воды? — Гесер спросил это явно не тем тоном, что ожидал услышать Антон. И от этого только хуже стало — Пресветлый спросил, как выдернул из Тьмы.       Городецкий хохотнул нервно. Не только от предложения, но и от иронии собственных мыслей. Кто, если не Пресветлый, будет спасать от Тьмы?       — Нет, — наверное, надо было поблагодарить за предложение. Но слова застряли где-то внутри, он и отказ-то еле из себя выплюнул.       Вздохнул тяжело, глаза открыл.       Ничего не изменилось.       Какие-то небольшие разводы на белом потолке кабинета, которые можно увидеть лишь приглядевшись, запахи какие-то душные (благовония эти… на самом деле душным не были, просто в моменте так отчётливо показалось), шкафы с артефактами… кружка с солнышком.       Голой жопе на столе начальства сидеть это моветон или возможности? Для Антона, наверное, способ самоубийства.       — Ты чего такой потеряный, Антон? — спрашивает Гесер, ближе поддаётся, чтоб в глаза заглянуть. А Городецкий не может — страшно. Страшно и противно. От самого себя противно, конечно, не от Гесера. От него не может быть противно, а от него только восторг тихий, граничащий с обожанием сакральным — таким, о котором не рассказываешь, которым наслаждаешься, пропускаешь сквозь себя, молясь.       — Всё в порядке, — врёт Антон. Врёт и не краснеет — только жрёт себя за это больше. В святыне лгать — дело подсудное, только вот никто его так не накажет, как он сам.       Борис допытываться не стал — хотя, вероятно, хотел. Наверное. Для чего ещё можно было так долго молча стоять, нависая над Антоном, в полной тишине, не ясно.       — Я пойду? — спросил Антон, искренне желая, чтоб его отпустили. О чем можно было общаться после секса? О работе? Ага, конечно, «Знаете, Борис Игнатьевич, там Лас отчёт такой сделал, что хуй поймёшь. А… ой…».       Бред.       И ведь хорошо было так-то, и уходить не хотелось, хотелось ближе к чужой груди прижаться, дыхание щекой почувствовать, ощутить, как чужая грудная клетка во вздохе поднимается, как руки крепкие держат, падать не давая.       Хочется. А нельзя хотеть.       — Антон? — зовёт Гесер в замешательстве. Тянется, чтобы… чтобы что? Схватить, унизить только больше? Или провести ласково, успокаивающе? Да в гробу Антон такую ласку видал.       Вот и дёргается, от прикосновения уходит, не позволяя Гесеру даже ту малую часть того, что было между ними пять минут назад, и только по молчанию догадываясь, как, наверное, у Гесера лицо закоменело. Антону не привыкать — он часто являлся причиной такого выражения лица.       — Всё в порядке, — пауза. — С-спасибо, — тянет Антон практически сквозь зубы, растягивая «с», как змея, потому что не знал, в состоянии ли он закончить это слово или нет.       — Так, Городецкий, — нахмуренно начинает Гесер.       — Не надо, — мотает головой Городецкий резко, поднимаясь, одежду натягивая. Старается спокойно, чтобы руки не дрожали.       И выскакивает из кабинета раньше, чем Гесер успевает сказать что-либо.       А в груди желание поднимется — догнать, остановить, потому что нечисто что-то, потому что скребется под кожей что-то неприятное, будто Борис что-то сделал неправильное или навредил, и даже этого не понял.       Но с обратной стороны — что же он побежит? За Городецким? Который, коль упрется, то и не скажет ничего?       Да и мало ли, что он себе придумал… мало ли.       Только вот отнюдь не легче — в кружках стынет чай, а Гесер не может на него посмотреть даже — одна лишь мысль о еде или питье тошноту почему-то вызывает. И пальцы холодные отчего-то.       Гесер головой мотает, хмурится, мысли отгоняя — ушёл и ушёл. Не властен он над чужими чувствами и характерами. Получил Антон, чего хотел и ушёл, не возбраняется. Позже поговорят об этом, если понадобится.       Окно Борис открывает, чтобы дышалось легче. Почему-то собственные благовония тоже стали какими-то душноватыми.

***

      Только вот поговорить не получилось. Ни завтра, ни послезавтра. И Антон, как назло, всё время перед глазами встаёт. Делать ему больше нечего, что ли…?       Когда Гесер хочет позвать его под видом сдачи отчета, тот к нему Ласа посылает, а потом и вовсе на дежурство слинивает.       Гесер пытается с ним заговорить после дежурства, но безуспешно. Фразу «Это по работе? Если нет, то давайте отложим, Борис Игнатьевич, у меня дела. Лекция вот-вот начнётся» Пресветлый не ожидал услышать даже в наркотическом трипе, а тут она в реальности звучит.       И она ой как Гесеру не нравится.       Антон определённо от него бегает, скрывается, из-за чего-то, что, вероятнее всего, между ними произошло. И вот это напрягает. Потому что не произошло у них с Антоном, кроме секса, ровным счётом, ничего.       Гесер аккуратно развивает эту мысль, потому что анализировать то, как Антон дёрнулся в сторону, поспешно скидывая руку Пресветлого, когда тот положил ладонь на плечо, не хотелось.       Не хотелось анализировать то, в какой панике он схватился за собственную конечность, на которой только что лежала ладонь. И как быстро убежал прочь. Не хотелось, но не получалось.       Он был ответственен за них. По-странному, по-своему, но ответственен. И видеть то, как он собственноручно, видимо, покалечил того, за кого нёс ответственность, было… неприятно до тошноты.       Не было ни одной логической причины, по которой бы Антон так шугался Гесера. А значит дело в чём-то иррациональном, в чём-то, где Гесер предпочитал дело не иметь.       Играть на чужих чувствах в теории проще, чем сталкиваться с ними напрямую. Для Гесера это было непроходимым лесом, он не понимал, только догадывался с высоты своего опыта. А сейчас переменных и допущений было слишком много, логическая сетка путалась, разваливалась, даже не в состоянии собраться в какую-то хоть примерную картину.       И к собственному удивлению, иррациональное Антона вызывало точно такое же иррациональное внутри Бориса, хотя казалось бы. Под кожей что-то чесалось, ползало, не причиняя, но однозначно отвлекая на себя. И это начало очень сильно напрягать.       Он мог сосредоточиться на работе, мог отвечать на протесты Дневного, мог разбирать отчёты, мог посылать запросы Инквизиции, только вот чужой образ так и маячил где-то на перефирии сознания, никуда не уходя.       Это оказалось неожиданно сложно — работать вот так. Странным было оторваться после нескольких часов работы и увидеть собственные дрожащие руки.       Гесер вздохнул, роняя голову на них. С этим надо было что-то делать, иначе предметы из рук падать начнут.

***

      Антон был, конечно, опытным (не особо) и в ловушки обычно не попадался (ага, конечно), но тут как-то прошляпил. Кто ж думал, что ловушка будет в стенах собственного офиса?       Она была до обидного проста: Лас позвонил, сказал, чтобы тот спустился в архив, а то что-то у него там не сходится. Антон вздохнул тяжело, да делать нечего — спустился.       Только вот ни чего-то, что не сходилось бы, ни Ласа в архиве не было. Был Гесер. Который блокировал собой единственный выход из ситуации — вход в архив.       Вот и стояли. Как истуканы.       — Давай поговорим, — вздохнул Гесер.       Антон нахмурился. Он считал, что говорить решительно не о чем.       — Не о чем говорить, — пожал плечами Городецкий.       — Антон, — надавил Гесер.       Городецкий со скрипом, но сдался. Хотя не хотел — просто не мог противиться.       — В чем дело?       — Ни в чем.       — Антон, — Гесер вздохнул так тяжело, что Городецкому невольно захотелось провалиться сквозь землю. Он знает, что это было глупо. Ну тыкать-то в него этим зачем?       — Что?       Антон начинал злиться — на самого себя в первую очередь. Ждал, когда Гесер отчитает его за детское поведение, ждал, что тот унизит его так, как умеет только он — не напрямую, а через один лишь тон и какие-то пространственные понятия.       Только вот он совсем не ждал извиняющегося вида и даже в каком-то смысле потерянной фразы:       — Я сделал что-то не так?       Городецкий выпал. По-настоящему так, потому что казалось, что единственный, кто сделал что-то не так (родился) был сам Антон.       — В смысле? Борис Игнатьевич, вы шутите что ли? — Городецкий даже не понимал, злиться или нет.       — Антон, а ты как думаешь? Мало того, что ты не сказал мне ничего, сбежал, так теперь ещё и шугаешься меня, или вообще отшатываешься, как от прокаженного, — Гесер вздохнул, провёл по собственным волосам, будто собираясь с мыслями. Сказал грустно: — Не знаю, что ты там себе надумал, но если причиной этому — я, то прости. Я не хотел причинять тебе боль и вообще… — Гесеру слова давались с трудом.       Антон сильно растерялся, глядя вот на того Гесера. Он-то думал, что противно просто-напросто.       — Гесер… — потеряно сказал Антон, даже не зная, что говорить. — Ты не сделал ничего… в смысле, нет ну сделал, но я имел в виду… короче, Господи, — Антон вздохнул. Как же трудно было словами говорить. — Не ты причина моего состояния, а лишь я сам. Тебе не о чем беспокоиться.       — Ты правда так думаешь? — нахмурился Гесер. — Ты видеть меня не хочешь, и причиной этому — ты сам? — хотелось добавить что-то вроде: «Что ж ты врать не научился у деда своего?», но Гесер сдержался.       — Да, — упрямо заявил Антон.       — Антон, что за бред ты себе придумал, — Гесер шагнул вперёд, думая, что, может, физический контакт всё на свои места расставит. Городецкий либо дернется, что только подтвердит теорию Гесера, либо успокоится и расскажет всё с самого начала.       Антон напрягся, на одних лишь инстинктах отшагнул назад, морщась.       Гесер замер. И что-то такое в глазах его промелькнуло, от чего Антону выть захотелось. Натурально и очень громко.       — Гесер, — выдавил Антон с трудом. Попросил: — Не мучай ни себя, ни меня. Я прекрасно осознаю, что это была ошибка и я, вероятно, тебе отвратителен. Поэтому пока ничего важного не происходит, Завулон не задумал уничтожение мира, не прорывается нигде инферно, то давай просто оставим друг друга? Тебе же этого хочется.       Антон не хотел этого говорить, но Гесер заставил. Жестокое наказание он придумал, ничего не скажешь. Но Городецкий и не такие терпел.       — Антон, — тяжело сказал Гесер. — А ты с чего взял, что ты мне отвратителен?       Это было трудно и странно — ощущать на себе, когда решают за тебя. Особенно, за твои чувства. Обычно бывало наоборот.       Городецкий дёрнул головой, вздохнул тяжело, направляя взгляд куда угодно, лишь бы не на Гесера.       — Потому что я прекрасно знаю, что ты бы не стал делать этого добровольно. Спасибо за Светлое самопожертвование, но иногда оно бывает лишним.       Как Гесер оказался рядом, Антон не понял. Ощутил только немного холодные пальцы на своём лице, которые направили его в сторону.       Пришлось заглянуть в чужие глаза.       — Антон, — вкрадчиво сказал Гесер, и Городецкий просто не смог — не захотел противиться. Будь что будет, но ощущать на себе ласковые поглаживания было приятно и хорошо, и плевать, что за ними будет. — А кто сказал, что я не хотел?       Антон замер, посмотрел неверяще, будто ребёнок, которому сказали, что свет это частица и при этом волна. Свет это свет. Волна это волна, вроде волны воды. А частица это вообще что-то вроде пыли. Ну и разве пыль и свет это одно и тоже? Нет конечно, но взрослый говорит об этом так уверенно и авторитетно, что ребёнок теряется и только смотрит долго, пытаясь решить для себя логическую задачку.       — Какой же ты придурок, — качает головой Гесер и прижимается лбом к чужому, пальцы не убирая. Они будто теплее стали.       Антон молчит, хотя хочется, конечно, огрызнуться. Сказать, что учителя были хорошие, сказать, что ничего он и не придурок, это Гесер сам… такой… короче, ответить хоть что-то, но сделать этого не получается. Ситуация не располагает. Поэтому только угукает.       — Что ты там себе надумал? — выдыхает Гесер, прижимая Антона ближе.       Антон мычит, глаза прикрывая, поддаётся к чужим рукам, как пёс.       — Ничего. Уже — ничего.