Измерения

             Антон отчаянно дёргает руками — так, что, кажется, не были бы они зафиксированы чужими в безнадежной хватке, он какую-нибудь кость себе обязательно вышиб бы.       Впрочем, что-то в плече подозрительно хрустнуло и заболело, будто что-то он себе и правда вывихнул, но до этого не было ни малейшего дела сейчас — внутри хрустело больнее, посылая по телу адреналин, который циркулировал по венам со скоростью света, накаляя всего Антона до красной пелены перед глазами и позволяя не думать о такой мелочи, как свернувшаяся тёплым клубочком невыносимая боль в плечах.       Это было кстати — через красную пелену боли и какого-то отчаянного гнева не было видно чужого надменного и довольного лица. Или он просто не хотел этого видеть.       Антон зашипел.       — Что, никто не торопится тебя спасать? — мурлыкнул насмешливый голос где-то у уха.       Это было… ужасно. Мерзко и отвратительно, и вдвойне мерзко было то, что Антон не мог уйти от этого голоса, мужчины, нависшего над ним, да и в принципе сделать хоть что-то, чтобы скинуть со своего тела чужие руки.       Его потряхивало, это было похоже с тем, что тебя связали, оставляя абсолютно беззащитным и недвижимым с ползущей по тебе ядовитой змеёй, которая в любой момент может укусить себя, чтобы твоя кровь свернулась, чтобы ты каждой клеткой тела ощущал, как нет ноги и руки, как кровь превращается в кисель, а потом — в желе.       Поэтому Антон дёрнулся с невидимой силой и зашипел, когда мочку облизнули, провели языком по щеке. Это было отвратительно, мерзко. Хоть в Сумрак уходи, лишь бы этого не чувствовать. Тёплое дыхание было совсем рядом, Антон вырывался, в попытке хотя бы головой причинить какой-то вред, в лучшем случае — вообще вырубить, сбежать, оказаться подальше от этого места, но всё его попытки вызывали у Темнейшего лишь снисходительную улыбку и какое-то бредовое веселье на дне тёмных глаз.       Надо бежать или тянуть время — его обязательно спасут. Светлые знают, где он. Он обязательно выберется.       — Не думаю, — хищно улыбнулся Завулон, без труда считывая все надежды и эмоции, сжимая Антоновы запястья чуть ли не до хруста. В голосе его прорезались металлические нотки, Городецкий похолодел. За шею к полу, вырывая последний воздух из груди, губами — к бешено бьющейся жилке на шее, из последних сил держаться, чтобы не вцепиться в неë зубами. — Ты — моё условие во всем этом фарсе. А свое я беру всегда.       Антон не понял, о чем ему говорят, продолжал крутиться, зная о том, что чем отчаяннее ты вырываешься, тем больше у тебя шансов на спасение. Боль не была ему страшна — на войнах людям заживо ноги отрезали, и ничего, терпели, что, он чужих ладоней на себе не потерпит? Не потерпит. От них в дрожь кидало, они были грязными, Темными. Ему лишь бы найти угол, лишь бы совсем немного освободить руку, чтобы дотянутся до разбросанных по собственной комнате собственных вещей, чтобы найти там что-то тяжёлое…       Завулон смеялся низко, бархатно, завораживающе, будто на светском вечере, а не в разгромленной в бою квартире, нависая над окровавленным и побеждённым противником. Антону не хватило опыта, а Завулону хватило наглости.       Когтями проступившего сумрачного облика ведя по футболке, обнажая рёбра и живот, играясь, — пока что играясь — Завулон растягивал удовольствие перед тем, с чего Антона трясло.       — Завулон, прекрати сейчас же! — рычал Антон, рычал так утробно, что в каждой вибрации можно было распознать настоящий страх. Животный. Невозможно притягательный и возбуждающий.       — И не подумаю, — в свете ночных огней, глаза напротив горели очень ярко — из-за бурлившей внутри Силы, из-за такого же животного желания. Он ждал слишком долго, он должен получить свой приз. Никакой романтики, только инстинкты и хищническое нутро — все они были животными.       Ему нравилось абсолютно всё, что сейчас происходило — от сопротивляющегося Антона до того факта, что никто не придёт ему на помощь. А ночь долгая, Завулон может позволить себе растянуть удовольствие. (оно же не Антон, над ним и сжалиться можно блять)       Городецкий на мгновение замер, быстро переводя дыхание, посмотрел в глаза перед собой, будто пытаясь найти там хоть какой-то намёк на здравомыслие. Хоть какой-то вариант мирного урегулирования. Светлый.       Завулон даже удивился. А потом его удивление сменилось жалостливой улыбочкой, пробирающей до костей своей ложной лаской, глаза были абсолютно черными. Из-за ночи и отсутствия освещения (люстру и остальные источники света погибли в бою с Иными заклинаниями, не выдержав напора), но Городецкому казалось — из-за внутренней Тьмы, которая взяла вверх, которая убила последнюю иллюзию человечества.       Антон был котенком, которого через секунду опустят под воду, а Завулон — маньяком, которому всё это до безумия нравилось.       И самое что обидное, маньяк над котенком имел такую же абсолютную власть, что сейчас и Завулон над Антоном.       — Мне даже жаль тебя, — флегматично заявил Темнейший, скользнул взглядом по чужой груди, животу, к паху. Антон дёрнулся и замер, не шевелясь — Завулон провёл ладонью по боку, игриво перебирая пальцами и оставляя красные борозды на теле. — Ещё надеешься на спасение. Это вкусно настолько же, насколько утомляет. А от твоего эмоционального падения будет слишком много хлопот. Ты бы уже смирился, что ли… — Завулон произнёс это так обыденно, так холодно, так безразлично, что у Антона потемнело перед глазами, а живот свело в узел.       Грязные ладони скользнули к горлу.       — Что тебе нужно? — прошипел Антон, чувствуя, как собственный пульс бешено бьётся о чужую ладонь.       — Тебя. Это был глупый вопрос.       — Ты же понимаешь, что я сообщу Гесеру? Инквизиции? Тебя развоплотят. — Завулон улыбнулся на тихую панику и последние надежды. Антона затрясло. Он добавил хрипло, утверждая: — Ты не убьёшь меня.       — Нет, зачем? У тебя интересное тело и не менее интересные внутренности. — Завулон приблизился, опасно, близко, к шее. Зашептал вкрадчиво, из-под опущенных ресниц с садистским удовольствием наблюдая за лицом Антона: — А вот от того, что ты расскажешь об этом своего начальству, ничего не изменится. Он прекрасно всё знает. До Инквизиции тебя не допустит. «Чувство Фетиды» слишком нужная Светлым штука, и всего один сотрудник в полном моём подчинении — пустяковая оплата за него. — Завулон вдохнул глубоко запах адреналина, страха и дерущих горло и глаза сигарет, приподнялся, чтобы заглянуть прямо в глаза. Отчеканил, ласково улыбаясь: — Ты — мой. По всем правилам.       — Хватит! — Антон извернулся под большим углом, умудряясь заехать по Завулону, нависшим над ним, ногой. На секунду Тёмный потерял равновесие, и этого хватило, чтобы вырвать руку и ударить наотмашь.       Он надеялся на то, что выбьет Завулону его ровные зубы. Надеялся, что тот будет откашливаться кровью. А ещё лучше — задохнётся в ней. Это было страшным желанием, но сильнее его — только желание сбежать.       Антон дал деру, что есть сил — вскочил, почти не чувствуя пола под собой, рванулся в сторону, когда Тройное Лезвие прилетело по ногам, вскрывая мышцы, надрезая глубоко, до кости.       Это было… неприятно. Он чувствовал, как расходятся мягкие ткани, как с жалким хлюпаньем выплевывается кровь под внутренним давлением и биением сердца, как тёплая жидкость стекала по икрам, как ноги враз онемели. Ещё шаг сделать было невозможно.       Городецкий рухнул на колени, пока в глазах мир продолжал кружиться, будто падение ещё не закончилось.       Чужие руки грубой хваткой взяли его за шкирку, прокатили чуть дальше, заставляя лечь на спину полностью, упирая лицом в пол, в осколки окна и зеркала и чего-то там ещё, что они успели разбить. Лицо резали осколки, на языке была кровь, и лучше бы он чувствовал это так хорошо, как сейчас чувствует агонию в ногах.       — За этим забавно было наблюдать, спасибо, — хохотнул Завулон без каких-либо эмоций. Его рука с когтями прошлась по спине, зарылась в волосы, сдавливая их до боли.       Это было больно. Не волосы, не лицо, нет, на это было плевать, больно было икрам, которые раскроили, будто те были просто мясом на рынке. Хотя даже это как-то меркло с желанием уйти.       В груди собиралась уже паника. У него не было ни связи через заблокированный для него Сумрак, не Сил, чтобы выбраться. У него теперь не было даже ног, чтобы сбежать.       Безвыходная ситуация, та, которая должна была случиться ещё с Максимом. Антону — боль, Светлым — ещё миллиметр в километре к Вечному Благу. Только почему так пусто и нерадостно, за это Вечное Благо? Проклинать его хотелось больше, чем хотеть его в принципе.       Хотелось орать, голова гудела, казалось, мир рассыпется на части от напряжения, адреналина и желания на то Антона, но хрупкий мир продолжал крепко стоять на месте, мир не пошёл серыми красками, а ладони, рвущие джинсы, никуда не делись.       Его начало мелко, но судорожно потряхивать — самой неприятной из дрожью, будто ты миксер. Вроде не бьёт, но сделать что-то не получается совсем.       Осколки с пола вонзались в колени, щеку, несколько были очень близко к глазу. А вот рукам повезло меньше — они были все в крови. Впрочем, ещё до осколков на полу.       А ладони были тёплые. Но для Антона — обжигающими. Наверное, его поэтому так трясло и метало, как ужа на сковородке.       — Так даже лучше, — задумчиво сказал Завулон, когтем ведя по анусу вниз. — В древности кровь была смазкой, связующим элементом в ритуалах, закрепляющих подчинение в магической форме. Иные так метили своих рабов, подчиняя себе их волю на постоянной основе, при этом давая им долгую жизнь и здоровье. — Кровь застыла, так, что даже сердце будто в самих ушах и билось. — Там, правда, ещё несколько условий было. Можем проверить теорию неотчуждаемости элементов ритуала.       Одна ладонь ласково прошлась по икре, собирая кровь, а вторая — по спине, заставляя прогнуться, вдавить грудь в осколки. Секундная заминка, рука на затылке и распирающая изнутри тёплая боль. И даже непонятно, откуда кровь.       С каждым толчком осколки впивались всё глубже, а боль становилась всё горше.       Больше всего на свете он желал не чувствовать чужие руки на себе. Антон кричал, лишь бы не слышать своего имени из чужих уст, лишь бы не слышать стоны удовольствия:       — Антон… Антон… Городецкий!       Его тряхнуло, он открыл глаза, весь мокрый и испуганный. Перед глазами та же ночь.       Мозгу нужно было время, чтобы понять, что осколков нет.       Рядом, держащий за руку, взъерошенный Завулон.       — Кошмар?       — Что? — голос осип, Антон дёрнулся, чуть с кровати не свалился. Темнейший успел поймать в последний момент, стискивая Городецкого в своих руках и затаскивая на кровать обратно. Антон дёрнулся так судорожно, так панически, по инерции, задергался, не отходя от видений тёмной ночи.       — Городецкий, тише, тише, успокойся. Это я, — и ведь не скажешь, что в этом и проблема! Завулон прижал Антона к кровати, навис сверху, обеспокоенно глядя в чужие глаза. Сказал вкрадчиво, мягко: — Всё в порядке. Ты спал. Это кошмар.       — Кошмар? — выдавил Антон, мелко трясясь, с трудом фокусируя зрение. Сначала он увидел чёрные волосы, потом подаренную им же футболку, а потом — тёплые глаза. Не чёрные. Совсем не такие, как…       — Да, Антош. Кошмар. Что тебе такое снилось? Ты так кричал, я чуть сам от страха не умер, — хрипло и смятенно.       Антон не смог сказать ни слова, пусто смотря на Завулона.       — Антон? — Темнейший нахмурился, провёл рукой по волосам. — Вернись ко мне.       — Боже, — Антон вздохнул рвано, чувствуя, как сердце колотится, как бешенное, а сам он невообразимо мокрый и холодный от страха. Он закрыл руками лицо, пытаясь справиться с собственным дыханием. Кошмар, кошмар, всё было как наяву… — Я…       Чужие руки перевернули его, он даже испугаться не успел, прижали к теплой груди.       — Тише, успокойся, иди сюда. — Мягкие пальцы, совсем не грубые, а даже невесомые поглаживали голову. Пытались спину, но Антон так дёрнулся, что от идеи отказались. Просто гладили по волосам, пока Городецкий беспокойно стискивал чужую футболку в руках и дрожал в чужих объятиях, всхлипывая. — Всё-всё тихо. Это просто кошмар. Во всех смыслах! Не пущу я тебя больше к этому артефакту, пусть без тебя разбираются.       Артефакту? Антон застонал: артефакт. Светлый, очень мощный. Названный по матери Ахиллеса, которая желала своему сыну самое лучшее, но и заплатила за это сполна. Артефакт давал всё, что от него требовалось, но взамен терроризировал сознание, заставляя испытывать тревогу и отчаяние, превращая самое заветное желание в кошмар.       — Нельзя, — выдохнул Антон тяжело, пытаясь восстановить дыхание.       Завулон тут. Тёплый, спокойный, нежный, совсем не как во сне. Надо успокоиться, надо.       — Можно, — заверил твердо Завулон, вздыхая. Губы коснулись макушки, Антон прижался ближе, позволяя ладоням скользнуть по телу. — Мне всё можно. А с тобой мы едем загород. На свежем воздухе бред перестает сниться. Кстати, не поделишься, какого содержания? — Антон закусил губу, мотнул головой, даже не зная, как сказать. Точнее, он вообще не хотел говорить. — Это что-то, связанное со мной?       — Завулон… — просяще выдохнул Антон.       Темнейший вздохнул, крепче обнял Светлого.       — Это просто кошмар, Антон, — дыхание шелестнуло волосы. — Он не имеет ничего общего с реальностью, артефакт играет на самом дорогом тебе, переворачивая всё с ног на голову.       Да. Завулон прав: это просто кошмар…       Антон уткнулся в чужое плечо, нашёл ладонью чужие пальцы. Он так и не отпустил их, пока не провалился в уже спокойный сон — Завулон проследил.       За окном светлело.       Окровавленные осколки лежали в мусорном мешке на кухне.