30 days.

      Зубы около шеи — острые, тонкие. Тяжёлое дыхание прямо над острым ушком — холодное, возбужденное. Тяжёлые бёдра, всем весом наваливающиеся на тонкую, затянутую в корсет талию.       Дилюк голоден, дико голоден; он не ел добрую неделю, а то и больше, и животная жажда берёт своё всегда, рано или поздно. Его жертвами никогда не становятся добропорядочные горожане, и редко ими бывают похитители сокровищ. Первых попросту жалко, потому что да, он конечно нечисть, но никак не монстр; кровь вторых же слишком вязкая и на вкус отдает горечью, а выпить ее нужно слишком много, чтобы насытиться, да и рубашки она пачкает слишком сильно — прачки лишней возни не заслужили.              Другое совершенно дело — кровь такой же, как он, нечисти. От нее прибавляются силы, и на вкус она похожа на сок самого медового винограда, совершенно спелого, идеально сочного. Кэйа чувствует, как осторожно принюхивается хищник, проводя носом вдоль артерии, прочерчивая путь сухими губами, слегка прикасаясь кончиком языка там, где запах ярче всего, где заполошно бьется пульс.              — Дилюк, стой, ну я же пошутил, ну может не надо? — острые когти впиваются в запястья, елозят по нежной, тонкой коже, прочерчивая ароматные полосы, на которых сразу выступает кровяная роса. Кэйа тёплый нечеловечески, такой игриво-беспомощный, до смешного податливый. Это всё — часть их маленькой любимой игры, их развлечение на двоих. Чужой стояк упирается в ткань его свободных домашних брюк, и Рагнвиндр успешно делает вид, что не замечает то, как аккуратно этот сукин сын пытается усадить его задницу пониже, так, чтобы она упиралась прямо в член.       — Заткнись, или обедать я сегодня буду твоим членом.       — Это... Очень интригующее предложение, знаешь ли, я склонен согласить-ау! Понял, принял, замолчал, оставь штаны в покое!              Тугая кожа под руками расходилась как масло, разрезаемое горячим ножом, и показывала шоколадные, совершенно гладкие, упругие смуглые бедра, и аппетит разгорался всё сильнее. На минуту Дилюк даже всерьез задумался о том, не припасть ли сегодня к ним, но быстро передумал: брызги в таком случае полетят через всю комнату, и для игрищ такого плана стоило бы переместиться в ванную, чего очень, очень не хотелось.       Вместо этого Дилюку показалось уместным нежно сжать бедро, провести подушечками пальцев по зажившим ранкам-вмятинам, и в момент, когда Кэйа сладко замурлыкал от этого жеста, он осторожно проткнул зубами кожу. Кровь мгновенно наполнила рот, сладко-соленая, горячая, ароматная и вязкая; прекрасный соус поданный к великолепному стейку. Плоть под губами зачавкала, расходясь и впуская в себя хищника.       Да, ради таких мгновений он был готов голодать хоть годами, хоть веками, потому что знал, что сейчас и сегодня ему дозволено всё, чем с удовольствием пользовался. Можно было вылизывать и покусывать, оставляя менее глубокие ранки, можно было размазать щекой кровь до самой груди, заранее обнаженной, открытой и подставленной добровольно, можно было целоваться-кусаться, съедать сухую, трескающуюся кожу с чужих губ, можно было позволять ей стекать по коже, заливаясь в заранее подставленную ванночку, и наблюдать за тем, как жалко тело в его руках дрожало. Дилюк голоден, очень голоден сегодня, а его обед только и рад тому, что его употребляют; главное одной рукой осторожно распарывать кожу там, где она сильнее всего натянута, и подушечками пальцев потирать открывающуюся смуглую плоть, главное вовремя схватиться за чужое горло ладонью и подтянуться, усаживаясь на груди, тыкаясь собственным членом в кровавые губы, и наслаждаться тем, как радушно его принимают.       Вампиры становятся теплыми только после сытного ужина, Кэйа знает это, и пока ещё не насытившегося партнера хватает освобожденными руками за зад, наслаждаясь контрастом температур. Кэйа любит трахаться с Дилюком, потому что он нежный и, по сути своей, весьма невинный: из поз знает и приемлет одну лишь «наездницу», и обычно позволяет только дрочить себе, не касаясь партнера ничем, кроме рук. Это смешит, это заводит, это срывает крышу в моменты такие, как сейчас, потому что если Дилюк хочет попробовать что-то новое, то значит, у него рвет крышу, и не меньше, чем самому Альбериху сейчас.       Сперма девственников слаще любой другой, и Кэйа знает это ни чуть не хуже, чем то, что его кровь не заменит Дилюку ничью другую, поэтому они обречены на этот союз, обречены встречаться каждую неделю и употреблять друг друга, и чёрт подери, однажды он заставит высокомерного, наглого, чрезмерно нежного иногда вампира подмять его под себя.       Однажды Кэйа тоже сполна им пообедает, в разных позах и так, чтобы голод ещё доброе столетие его не тревожил, но это будет позже, много позже. Потому что в охоте самое главное выжидание. А ради этой сладкой задницы, этих постепенно теплеющих рук, этих горящих голодом и, отчасти, нежностью, глаз, Кэйа готов подождать. Дилюк может сколько угодно упрямиться, говорить, что презирает любую нечисть, и том числе себя, но его брат по черной, скользкой и сладкой крови прекрасно знает, что Дилюк влюбляется.        Это ощущается во взглядах, движениях и даже во вкусе семени, что он со стоном проливает в жадный до плотского рот. Дилюк влюбляется неотвратимо и медленно, и ещё год таких встреч позволит суккубу пообедать не его энергией, но совершенно чистым, нежным юношеским сердцем.       О, Кэйе очень нравится трахаться с Дилюком. Настолько, что это медленно перерастает в занятие любовью.       Всё, что когда-либо ему от Дилюка было нужно — это любовь.