Оксюморон

— Дедлайны горят! Дедлайны горят! — у Сынмина по существу горит жопа, он паническим шепотом роется в своем ноутбуке, открывая чуть ли не все вкладки сразу, и на полке, не глядя, пытается схватить учебник по стоматологическому материаловедению, который, в теории, должен ему помочь в докладе. — Да кто вообще задает доклад на следующую пару, когда эта пара уже через меньше суток! — ужасно раздраженно рычит себе под нос, ворчит от того, что не может найти смысл в таком поступке преподавателя. И не может смириться в том, что не сможет сделать презентацию и выучить материал за этот нервный вечер и то, что ему опять придётся не спать сегодняшнюю ночь, ему так досадно и обидно. Он же врач, он знает, как важен организму сон. А он у него, в последнее время, хуевый. Ему еще надо как-то подготовиться к очередному опросу по анатомии. Как же ему все успеть? Он не знает. Трет уставшее лицо ладонями и пытается дышать спокойно, надеется, что может его не спросят на завтрашнем опросе, а то и так он часто языком там треплет. Может же он хоть иногда отдохнуть, и не учить эту муть. Боже, что за мысли, надо поменьше общаться с Чонином. А то этот мелкий засранец своим похуистическим отношением к учебе до конца заразит заучку Сынмина. И что тогда станет с бедным парнем? «Так и вылетишь из Академии» — все тревожится парень. Хотя Чонин же как-то тут до сих пор. И Чанбин, которого он уже давно не видел за их общим столом во время обеда. И вроде до сих пор числится в Академии. Надо бы уже проще относится к учебе и не переживать по пустякам, а то ему чуть-чуть, в таком темпе работы, и нервный срыв не за горами. Сынмин тяжело выдыхает и прячет лицо в широких ладонях, ставит локти на стол рядом с ноутбуком. Настраивает себя на дзен к продуктивной работе. Первые двадцать минут у него получается погрузится в поиски информации на тему: материалы кратковременной фиксации в стоматологии. Через еще полчаса он полностью был удовлетворен полученной информацией, и начал писать сам доклад и параллельно делать презентацию. Ему всегда не нравилось их делать, потому что искать подходящие картинки, таблицы и графики — это запарно. Вроде делается это все легко и быстро, но в моменте работы над презентацией у Сынмина просыпается перфекционизм и забывчивость в программах, потому что всегда по долгу не может найти подходящую команду для выполнения элемента. Перфекционизм Сынмина, на самом деле, никогда не спит, он может только иногда подтупливать и этим всегда успевает воспользоваться хозяин и сделать что-то на отъебись. Но не в моменты презентаций. Картинки никогда не хотят слушаться и распределяются по всему слайду, как хотят, а текст плавится вместе с ними, или слайд получается слишком нагруженным или пустым. В школе его часто ругали за презентации, потому что, видите ли, учителю не нравилась выбранная колористика Сынмина. Вырвиглазный красный текст на жутко-бледном зеленом фоне. Может материал и был у него хорош, но не его презентация. А Ким никогда не понимал этого, что он делает не так, он же не дизайнер, не понимает в этом ничего, если не нравится — не просите делать. А когда работа совсем была скучна, то ради смеха, он добавлял всратые анимации в перелистывании слайдов. От них ухохатывался весь класс, но в Академии он надеется, что не дойдет до этого. Когда половина презентации была сделана, и доклад почти дописан, то самому ноутбуку, походу, вообще не понравилась картинка, которую Сынмин пытался лаконично вставить в слайд, что от такого, техника решила выключиться. Черный экран смотрел на Сынмина, а он на него. Два раза моргнул глазами, но все осталось точно таким же, как и до этого. Парень встал в ступор. Он кинулся включать ноутбук обратно, но тот не поддавался. Зарядка все это время была подключена в технику, значит больше нет причин отключения. Но Сынмин начал немного приходить в себя: — Сука-а-а, — протянул он, широко раскрывая глаза и прикрывая рот рукой. Ноутбук не включился и во второй раз. Тут Сынмин понял, что он в полной в жопе, как и его несохраненные доклад с презентацией, — сука! — уже громче крикнул он. Хенджин, что сидел на своей кровати и залипал в телефоне, даже в наушниках, смог услышать посторонний звук в комнате и кинул взгляд в угол, рабочего стола соседа. Стул валялся на полу, Сынмин стоял напротив стола с выключенным ноутбуком, спиной к Хенджину, поэтому его сосед не мог лицезреть ахуй на его лице. — Вы че совсем... — недоговорила жертва, такого буллинга ноутбука и ударила по столу, рядом с ним. Стал быстро дышать, хватаясь за волосы, на корточки присел у стола и прятал голову в руки. — Нет, нет, нет! — нервно повторял он. — Хван! — резко крикнул и быстро встал на ноги, повернул голову, в сторону кровати соседа, где тот, все это время, пялился на него, а, когда резко обратились к нему, то вздрогнул. — Дай сюда свой ноутбук! — сделал шаг к кровати и уже оказался напротив соседа, что держал наушник от своего уха на расстоянии, — господи! Дай бог сработало автосохранение! — тряся сложенными руками у лица и смотрел в потолок. — Нет. — Пидора ответ. Дай. Свой. Ноутбук, — пригрозил Сынмин, меняясь в лице, когда слышит отказ, — если эта сука не сохранила мою работу. Я тут все на воздух подниму! Бешеные глаза Сынмина пугают Хвана, он первый раз видит его таким, и первый раз слышит столько мата из его уст. Он даже так не выглядит во время их ссор, сейчас Сынмин взбешен и выглядит, как маньяк, но Хван ему ухмыляется и кивает головой в сторону своего закрытого ноутбука на столе. Тот кидается к ноутбуку, чуть не садится мимо стула и откидывает крышку сразу недовольно мычит от увиденного. — Что сложно не трогать своими грязными лапищами?! Клавиатура и корпус были измазаны в краске, которая уже давно высохла. Даже ноутбук Хенджина был в ярких пятнах. Но зато он работал, не то что у Сынмина, и он только сдержано выдыхает, ждет полную загрузку. Он оказался без пароля, поэтому сразу закидывает на рабочий стол с триллионными папками и программами на нем. Было столько иконок, что даже не видно, что стоит на обоях. Сынмин сразу теряется от разных названий папок, но пытается найти хоть какую-то знакомую и нужную программу прямо сейчас. — Боже, и тут бардак, — хнычет Ким, — давай иди сюда, все же не буду копаться в чужом компе, я должен зайти на свой аккаунт и, по логике, найти хоть какую-то часть работы. Хван вздыхает и пытается поднять свою тушку с кровати, перекатить ее на пол. А Сынмин откинулся на спинку крутящегося стула, нервно тряс ногой, так как хотел узнать, что же случилось с его двухчасовым трудом, он не выдержит эту потерю. Ему не так тревожно за не включающийся ноутбук, чем за доклад. Но краем глаза, рассматривал рабочий стол, с миллионными папками. У всех них были тупые названия из наборов букв или... — Ну, попробуй, — Хван оказался рядом и облокотился руками в стол, не успел дотронуться до мышки, как услышал нервный смех. — Это что такое? — Сынмин тыкнул в экран на странные иконки, которые были подписаны, как: <порно-фур...>, <хуй>, <сиськи>, <заказ за 200тыс…>... — Ты поэтому не хотел мне давать ноутбук, порно хранишь? Хван на него оглядывается с ухмылкой и обратно возвращается к экрану и резко открывает, одну из таких иконок. На экране появляется рисунок и на нем что-то похожее на человека, но у него была шерсть, ушки, хвост, лапы, морда и член. — Че? Фу, убери! Извращенец, — фыркает Ким и хмурит брови на Хвана. Он знал, что с ним не все так просто. А то, что он лютый и мерзкий извращенец Сынмин примерно предполагал. — Не извращенец, а работа такая, надо же как-то деньги зарабатывать, — Хенджин выпрямляется и облокачивается бедрами о стол, смотрит на Сынмина. — Извращенцы — это те люди, которые готовы заплатить дохуя, ради пошлой нарисованной картинки. Сынмин переводит взгляд с художника на его произведение искусства. Ему мерзко до тошноты от Хенджина и от этого, что эта смесь животного с человеком ублажает себя и показывает все на обозрение. Так вот значит, чем он ночами занимается, матерясь с планшетом. Странный способ заработка. Сынмин медленно отводит взгляд от этой мультяшной графичной пошлоты, и смотрит в сторону выхода, где возле шкафа Хенджина стоят холсты и он может увидеть портрет живописной женщины написанной маслом, она смотрит в бок, показывая свой профиль, волосы скромно собраны в хвост, и на ней какой-то грустный свитер, и вся картина навивает какую-то тоску, хотя на ней всего лишь незнакомая женщина, может это так подмалеванный серо-коричневый фон делает настроение, она точно еще не доделана. Сынмин хочет задать вопрос, почему Хван не продаёт свои картины маслом? Он же в этом хорош. Но Ким успевает перехватить мысль, до того, как она стыдно вылетела бы с губ. Точно. Сранный доклад. Он резко встает, встречаясь с Хванов взглядом, хватает свой ноутбук, на соседнем столе, и влетает в тапки. — Ну, и куда ты? — К Чан-хену, он мне же сможет помочь с ноутом? — Сынмин проходит мимо той картины, последний раз пытается ухватиться за мазки, и находясь в темной прихожей, оборачивается на Хенджина, — он на каком этаже? Поднимаясь на четвертый этаж, по сумрачным лестницам, Сынмин себя одергивает, потому что не знает сколько времени, и не спит ли Чан сейчас, может он ему помешает. Проведя глазами по темным коридорам, он увидел сверху электронный часы, которые белыми цифрами показывали 0:30. Как-то поздновато, если Чан не спит, то поди его сосед должен спать. Сынмина нагнетали эти мысли, пока он шел по коридору и всматривался в цифры на дверях. Остановился он у 405 и только с мыслями о том, что ему нужно срочно как-то достать этот бедный доклад и понять, что случилось с его техникой, которая никогда не подводила, он стучит в дверь. За ней не сразу, но слышится шебуршание, и дверь открывается. И у порога возникает Чан, с пушистыми во все стороны кудряшками, с чуть помятым лицом и в домашнем виде. — Ты спал? — Нет, что-то случилось? — Чан трет лицо и отходит от порога, чтобы пустить незваного гостя. — Мне говорили, что ты разбираешься в компьютерах, а мой сейчас сказал пока, а мне надо доклад делать, и, если он там еще, не дай бог, не сохранился... — говоря это, он опять заводится и оскаливает зубы, скидывает с себя тапки и проходит за удаляющимся Чаном, вглубь комнаты. По планировке, она почти такая же, как и у Сынмина и Хенджина. Только в комнате не было соседа, он в теории есть, так говорил стол, и несколько вещей на полках, но по факту они в этой комнате сейчас вдвоем. — Давай посмотрю, — вздыхает Чан, когда садится за свой стол. Все это время из источников света была лампа, да экран ноутбука, который все норовился уснуть, раз его хозяин не хотел ложиться спать. Парень сначала вставил блок питания в розетку, открыл его и попытался включить, но безуспешно, — может разрядился? — задает банальный вопрос. — Точно нет, — вздыхает Сынмин, и топает носком, не понимая, за что ему все это, он, что, по итогу, вообще за сегодня ничего не сделает? Темная атмосфера клонит его в сон, и он зевает. Чан крутит в руках несчастный ноутбук и переворачивает его, доставая из ящика специальную отвёртку, и вскрывает железяку. Сынмин не успевает сесть на кровать, как Чан хмыкает: — Мать сдохла.

***

Точной причины их ссор, как таковой нет. Никто друг другу не хочет уступать, никто не хочет меняться и думают, что они оба смогут такими методами отстоять свои права. Сынмин всегда за справедливость, за любой компромисс, но, как только с ним не идут на контакт, то он сразу же загорается, и включается у него функция «убивать», парень привык относится к людям так, как они относятся к нему, так как Хван выбрал тактику стоять на своих принципах и показывать когти, то Сынмин не будет скромничать и будет показывать наточенные клыки. Если до этого они перекидывались пару громких слов, и редко, когда завязывался нормальный разговор, то сейчас, точно у Хвана лопнуло терпение. Каждый день, если и слышит от Сынмина хоть какие-то слова в свой адрес, то это точно ворчание и очередные нотации, которыми капает на мозги, он каждый день, утром и перед сном говорит о том, что Хенджин снова ничего не убрал за собой, что, почему его футболки как-то оказываются в его шкафу; полка с обувью опять перевёрнута; корзина с мусором опять переполнена бумагой так, что она сама уже начала выкидывать на пол этот мусор; слив в душевой опять засорился длинными волосами Хенджина, что он не чистит его после себя; так же, как и ручки дверей, которые были заляпаны красочными следами пальцев художника; неубраная одежда так и валялась по всем углам комнаты, и никак не уходила в шкаф; а про грязную раковину, Хван слышит намного чаще и намного громче. Что в его голову пришла идея. После еще одной сложной пятницы, Сынмин вваливается в комнату, после вечерних пар и единственное, что он хочет, это умыться, почистить зубы и лечь спать, так как завтра суббота и ему никуда не нужно, он лучше потратить это время на сон. В комнате нет Хвана, и хорошо, думает Ким, и переодевается в комнате и берет из шкафа полотенце, все же решил еще и принять душ, чтобы смыть весь этот слой тяжелого дня. Закинув полотенце на плечо, он отправился в ванную, напевая заевшую песню. Зайдя в узкое, маленькое помещение, сразу открывает левую дверь, которая ввела в душ. После освежающих теплых процедур, выходит и встает напротив зеркала и раковины, полотенцем сушит волосы, и стащив его полностью, кинул на себя в зеркало и увидел ярко-красные щечки и растрепанную челку. Он потянулся до стаканчика, где лежали их зубные щётки, его была синего цвета, но не ухватившись ни за одну щётку, стакан был точно пуст, и он опустил взгляд, чтобы точно подтвердить это, но увидел, как синяя щётка лежала на раковине, рядом со стаканом, а щетинки были в ужасном состоянии, они смотрели в разные стороны, были ужасно выгнуты и в чем-то. Сынмин берет изуродованную щётку, и рассматривает ее со всех сторон, поднял на уровень глаз. Щётка была в чем-то грязная, ее щетинки чем-то окрасились, и парень все же замечает с другой стороны раковины лежащую чистую палитру художника и до блеска начищенную раковину, хотя еще утром на ней были синие подтеки, которые не смывались водой. — Вот же ж, — махал головой, широко расширив глаза, и все никак не мог подобрать слова для этого гения. Он сгорал в перемешанных чувствах, вроде раковина наконец-то чистая, но какими жертвами, почти что новой щёткой Сынмина, которую он поменял неделю назад. Он оглядел комнатку, на наличие каких-нибудь других изменений. Прикусив губу от досады, и цокнув, звонко кидает щетку в стакан, — а свою то убрал, — хмыкнул парень и уперся руками в чистую раковину и исподлобья глянул на себя в зеркало. — Хочешь войны, Хван? Ты ее получишь, клоун. С этого поступка Хвана открываются голодные игры не на жизнь, а на смерть, ведь в игру вступает сам Ким Сынмин, который никого не оставит в покое, раз он своего покоя не дождался. Если на то пошло, то пора играть по крупному. Все же стоит начать с малого, и тоже очень важного для Хвана, как для Кима зубная щётка. То, чем он пользуется каждый день, тратит на это деньги, и ни один день не может без этого прожить.

~

Хенджин роется в карманах своих курток и пальто, но фыркает, доставая из них только старые чеки и фантики, и переходит к другой верхней одежде, потом он рылся в ящике, возле выхода, хоть в них редко заглядывали, и потерянная пачка сигарет, точно не должна была там появится, но он их тоже проверил. Перешел в свой шкаф, понимая, что в глубине их точно не должно быть, он же вот только недавно пришел с пар, и не мог ее так глубоко упрятать. Глянув на стол, там точно ничего нет, он даже не дошел до этой части комнаты, когда приходил. — Ты что потерял? — спросил Сынмин, которого уже начинает подбешивать этот нервный шепот Хвана, где он кого-то зовет и это шебуршание на фоне. Он готов поспорить, что прихожая там вся верх дном. — Сигареты потерял, ты их не видел? — так отчаянно поднял глаза на своего соседа, когда уже решил и правда проверить свой шкаф. Сынмин оглянулся и прищурил глаза: — А не эта пачка торчит из-под одеяла? Хенджин резко дергается, встает и идёт к не заправленной кровати, где лежало мятое одеяло, а под ним выглядывала пачка. — Ах, вот ты где! — крикнул Хван, схватил пачку и вытянул ее, только она была пуста. Хенджин нахмурил густые брови и откинул одеяло. На простынях были смятые сигареты, сломанные бумажные трубки, фильтры, и весь табак рассыплен по всей кровати. Эта картина очень болезненная для Хвана, он широко раскрывает глаза и бегает по каждой сломанной сигарете, рот с каждой секундой раскрывается от осознания случившегося, сердце болезненно клокочет, руки трясутся, и опускаются с одеялом, по итогу, кидая его на пол. Он медленно поворачивается к виновнику и меняется в лице. Убийственно прожигая его взглядом, и свирепо дыша. Нет никакой проблемы пойти и купить новые, но пустая трата денег, ведь пачка была только-только новая, она была ещё запакована. Но теперь этот мусор лежал на кровати, занимая место Хвана. Простыни грязные и пропахли табаком. Кровь кипела в жилах, лицо кривилось в гримасе злости. А Сынмин все это время смотрел на него, сложив руки, и сидел на стуле, закинул ногу на ногу, и хитро лыбился Хенджину, блестя своими бесстыдными глазами.

1:1

Новый уровень их отношений казался странным, они теперь тратили время на разработку плана мести, заостряя внимание на незаметную подготовку и на жесткость самого розыгрыша, как подгадить соседу жизнь. Со стороны они выглядели, как Том и Джерри, чуть ли не конструируя новые оружия для убийства. В голову приходили как скучные планы, так и сильно жестокие, которые можно засудить, и ты сделаешь не только плохо своему врагу, но и себе. Поэтому планы с отравлением, ножевых ранений, средневековых пыток, порча имущество и смерть были нервно отправлены в мусорку, но не выкинуты в мусоропровод, на всякий случай. Поэтому пришлось максимально креативить. Конечно все их «сюрпризы» друг другу по большей части встречали в их комнате. Поэтому Сынмин, возвращаясь в комнату, после трехчасового насиживания жопы в их читательском зале в общежитии, сразу ложится на кровать и утыкается в локоть, закрывает лицо, чтобы уберечь его от сложности мира, и, чтобы оно отдохнуло, а то он шел до комнаты уже по памяти. Легкие спускают тяжелый уставший воздух, а сумка так отчаянно свисает с кровати, находя спасение только в плече хозяина, но в итоге разбивается о пол, чего никто не замечает, и Сынмин встает с кряхтением и поворачивается в сторону стола. Всё его рабочее место было обклеено в тех мерзких картинках Хенджина, где эти полуживотные занимаются непристойностями с самими собой или с друг с другом. Картинки были разного размера и развешаны по всей стене, столу, канцелярии, книжкам, тетрадкам, ноутбуку и даже на стуле его ждала раскрепощённая волчица, лежала и с вызовом смотрела, а Сынмин ей в ответ, и ахиревал от происходящего. «И ведь даже распечатать не поленился» — качает в голове эту фразу. Да, Хван постарался, соблюдая правила композиции, и так, чтобы все картинки сочетались друг с другом, и, чтобы не повторялись, не висели рядом друг с другом, если были одинаковые или были похожи в цветовой палитре. Даже вырезал некоторых по контору. Что оставалось делать Сынмину, так это кривить лицо и отводить взгляд, чувствуя в горле отвращение. Он никогда такого не видел, и даже не знает, как реагировать на такие картинки. Неужто люди настолько грязные. Сынмин не думал, что люди для него настолько опустятся, хотя, куда еще можно было. Но существование этих изображений все же пробили то дно. Щелчок двери прерывает эту неловкую и напряженную тишину между Сынмином и просящих существ. — Любуешься? — гадко улыбается Хван своему соседу и встает рядом с ним напротив украшенного стола. Гордо сложил руки на груди и хмыкнул себе. — Да, очень красиво, — ядовито было сказано, и Сынмин больше не смотрит на стол, а поворачивает голову к довольному Хвану. — Спасибо, я старался, — кинул взгляд в Кима и сразу же вернулся к столу и улыбался широко. — Только кто будет убирать такую красоту? — Зачем же убирать? Учись так. Сынмин опять тяжело вздыхает и срывая картинку с поверхности стола, нападает на Хвана, и пихая бумажку в лицо, норовясь запихать ему в рот.

2:1 (в пользу Сынмина)

— ... так я ему и говорю, ну хуево ты сделал этот логотип, он же совершенно не подходит под тему кафе, — размахивал руками в разные стороны, чуть не роняя бургер в обертке, Хан все жалуется на своих одногруппников. Заказать Макдональдс на вечер была хорошая идея. Они собрались компашкой, не полной, но вместе, в обеденном зале. Здесь было тихо, в коридорах уже не горел свет, за окном уже тоже темно, и только минимальное освящение в зале указывало на ленивую оживленность и на ночной жор. — А что не так было? — поддерживал разговор Феликс, хотя совсем не разбирался в том, о чем всегда мелет Хан. Жевал салат из контейнера и воровал у Минхо картошку, ну, он же следил за своей фигурой, да и помогал другу не переесть в такой поздний час. Но старшему танцору не нравилось две вещи: то, что Феликс из всего разнообразного меню Макдональдса заказал жалкий салат, и то, что сейчас эта птичка все равно клюет его еду. Поэтому упаковка с картошкой фри медленно, и тихонько передвигалась, как можно дальше от лапищ блондина. — Да кафе то молодежное, а он делает какой-то до жути стремный логотип с ужасной каллиграфической надписью, которую хуй прочтешь, тем более издалека, и он еще хотел, чтобы она святилась неоном. Я ему и говорю, ты логотип делаешь для кафе или для борделя? — после фразы он крутил ладонью у виска и закатывает глаза, переводя этот жест, друзья понимают, что Хан уже устал этому безмозглому что-либо говорить, а говорить о нем уж тем более. Сынмин заходит в обеденный зал и его радушно встречают друзья, радуясь, что они смогли вытащить его из лап читательского зала. Лицо помятое и уставшее. Он слабо улыбается, но искренне рад ребятам, которые уплетают за обе щеки бургеры, картошку, да наггетсы. Хотя немного удивлен, почему танцоры тоже участвовали в общем пире. Но только здоровается со всеми, кладет учебники, тетради и ноутбук на стол и идет в сторону холодильников. Он проголодался, учеба забрала у него много сил, и хотел бы немного перекусить, чего-нибудь из своего меню продуктов, тем более у него где-то завалялся вок с рисом и курицей. Облизнувшись, он открывает один из десяти холодильников, которые стояли в ряд, куда по идее он всегда оставляет подписанные, своим именем, контейнеры. Порывшись и перевернув все контейнеры, и так не найдя своего имени, он нахмурился. — Эй, пекус, а че делал в читалке? — донёсся голос Чонина. — Историю делал, — задумчиво сказал с монотонным голосом и потерянно опять разглядывал полки, и решил пересмотреть все холодильники. — Гуманитарный предмет? Ты ебанутый, пекус! Другие холодильники были либо без контейнеров Сынмина, либо совсем пустые. Мало кто в Корее самостоятельно готовил, если и покупали какие-то продукты, то на один раз, йогурты или фрукты. Он потеряно вернулся на территорию зала, где друзья уже что-то сумбурно обсуждали, но не вникал в разговор, Сынмин стоял, скрестив руки на груди, и задумался. Что ему делать в такой ситуации? У него украли еду, а что собственно, куда бежать, с кем говорить? Вроде и глупо, он не против и не сильно расстроился такому, значит она кому-то была нужнее. Но с другой стороны это вовсе не оправдание. «Это на уровне преступления» Сынмин, конечно, преувеличивает, хотя ему надо спросить об этом у Чана или у Чанбина, они учатся на юристов, должны знать об этом. Сзади к нему кто-то подошел и похлопал по спине, что-то всучивая в руки. Ким не сразу отлипает от одной точки и фокусирует взгляд. Но автоматически что-то взял и перевел на руки взгляд, а это его контейнер уже со съеденным воком с рисом и курицей, в нем остались одинокие рисинки и использованные палочки. А рядом стоит Хенджин... Точно. Совсем забыл, что у него есть человек, который портит ему жизнь. — Было все очень вкусно, — лыбится, как лиса, зубы показывает, глаза жмурит довольно, приближаясь близко к лицу. — Надо было все же подмешать крысиный яд, — разочаровано выдыхает Сынмин, отдаляется от наглой морды. — Что у вас опять происходит? — заметив сложную парочку, Феликс вмешивается в разговор. — Ничего, — Хван идет в сторону столика друзей, довольно светя лыбой. И садится к ним. — Ким меня покормил. Все разом раскрыли глаза и устремили их в сторону заебанного Сынмина. Неужели их вражде конец? Это такое их примирение? Или что тут вообще происходит? Стол застыл. — Он съел всю мою еду из холодильника, — поправляет Сынмин, все такой же недовольный, его только что объели, — даже масло сожрал. Хенджин победно поднимает подбородок и крадет у Чонина последний наггетс из коробочки.

2:2

Дни в Академии стали походить на клоунаду. До этого от задорной компашки интеллигенцией и не пахло. Но с появлением новоиспеченных врагов стало только хуже. Они всегда были только и заняты, как разработкой новой тактики для нападения друг на друга. И как бы воплощение этих идей в реальность. Первоначально это были безобидные мелкие розыгрыши, по типу: что-то на что-то заменить. Поэтому Сынмин уже успел почистить зубы майонезом заместо своей дорогой зубной пасты, которая была вылита и навсегда смыта в раковину. Хенджин уже наелся игрушечными тараканами, которые посещали его любимые сэндвичи. Успели друг друга на любую поверхность приклеить: куда угодно и где угодно. Хенджин расстался навсегда со своими закастомными кедами, в которых был вылит клей, и попрощался со смешными носками, которые и приклеились во внутреннюю подошву обуви. У художника были сложности, как-либо поймать Сынмина, была идея привязать его к кровати, но ведь у него чуткий сон, была идея резко напасть на него и примотать к стулу, пока тот учится, но он сильно бьет и резко дергается. Поэтому у художника было сто пятьсот миллион идей, как испачкать медика. Первый случай был в душе, когда в лейку налил краски, и естественно, Сынмин испугался, когда включил душ и на него полилось что-то красное, но он промыл лейку и продолжил начатое. Поэтому этот сюрприз Хвана был чуть-чуть провален, но он все равно добился своего, когда услышал вскрик доносящейся из ванны. А еще любил всячески разрисовывать лицо пекуса. Шум в столовой уже стал родным, приятный запах успокаивал, а любимый стол с ребятами радовал глаз. Только Сынмин всегда дергался и не мог вдоволь насладится приятной атмосферой, когда видел, что за столом сидел Хенджин. Как прямо сейчас. Художник не часто делил обед с ребятами, в последнее время он предпочитал засиживаться в мастерской и писать работы, готовя свое портфолио. И перебиваясь иногда ничем, либо водой, либо водой из под красок — это как уже повезет, либо у Феликса будет свободная минутка, которую он всегда находил для бедного художника, и заносил ему еду в контейнерах, либо любимые художника, никогда не наскучившие, сэндвичи: с курицей или с ветчиной, иногда даже с красной рыбой. Но сегодня Хенджин в столовой, уже сидит с пустым подносом и разговаривает с Чонином, о какой-то компьютерной игре. Сынмин садится между Чонином и Минхо и приступает к еде: куриный суп с токпокки, рис с кимчи, четыре сырные палочки в хрустящей панировке, милый мармелад в сахаре и бутылка персикового сока. Хенджин сразу замечает его и меняется в лице, пытаясь скрыть ухмылку и стать серьезнее. Но он опускает голову и сидит минуту неподвижно, а потом резко встает, и со всеми прощаясь, отправляется на следующую пару. Но перед уходом, он встает за спину к Сынмину, наклоняется к нему, чтобы попрощаться. — Пока-пока, Ким Сынмин, не скучай по мне, — жмурит носик и странно льнет к нему. А потом обхватывает его лицо одной ладонью и мажет по нему, слегка качая в разные стороны, играясь с пекусом. — Ты че делаешь, руки убери! — скинул с себя руки художника и посмотрел на него устрашающим взглядом. — Хорошо, — Хенджин широко улыбается и пытается не расплакаться от подавленного смеха. И быстро разворачиваясь, направляется, большими шагами, к выходу. Сынмин последний раз зыркает на удаляющуюся спину и возвращается к еде, пока на него смотрел весь стол и тоже пытался не засмеяться. Минхо, не стесняясь, заглянул тому в лицо, что изрядно удивило Кима и он на него вопросительно посмотрел. Но танцор ухмыльнулся и покачал головой, начал рыться в спортивной сумке, углубляясь куда-то далеко в заколдованный лес. Два юриста все же не смогли сдержаться и разрываются в гоготе, к ним присоединяется и дизайнер, чуть не давясь и не выплевывая лапшу из ноздрей. Его товарищ медик из последних сил держится и кладет руку на плечо пекуса, но по его лицу видно, что платина вот-вот рухнет. — Боже, этот Хенджин, — выдыхает напротив Феликс и закатывает глаза, но его глазки все же хихикали. Сынмин проводит по щеке, и на пальце осталась что-то черное, то, что сейчас находилось на его лице. Минхо все же смог достать влажные салфетки, сражаясь за них в этом сказочном лабиринте и протягивает Сынмину. — Где? — крутит у лица пальцем. — Везде, Сынмин, — выдыхает Минхо и вытаскивает вторую салфетку, помогая пекусу, — все твое лицо черное. — Черныш ты наш! — все же платина, по имени Чонин, рухнула, радостно пищит и громче гогочет их самой шумной троицы, и закрывает лицо, склоняясь вниз, чуть не падая под стол. Это была махинация со стиранием угля в порошок. Хенджин потирает грязные ладошки, радуясь проделке, и уходит дальше работать углем, рисуя натурщицу, стирая стержень в пыль, пачкая пол и себя. За тем обеденным столом все еще стоит смех заглушенный, зажатый, парни прикрывают рты ладошкой, намереваясь скрыть гримасу, и махая другой рукой, пытаясь остановить это безумие и извиниться перед бедным Сынмином, который теряется в изобилии черных салфеток.

5:4

Ким Сынмин был странным парнем и очень азартным. Ему не нравится эта черта в себе, потому что под ее эффектами он становится не управляемым самим собой. Он, конечно, с восторженными чувствами вспоминает старшую школу, где успел повеселиться на славу, но вот теперь пытается держать себя под контролем, чтобы снова не улететь от эйфории чувств. Выйти везде победителем это дефекты синдрома отличника? Или перфекционизма? — Долбоеб ты, пекус, — отвечает на наш вопрос Чонин, который сел напротив Сынмина, в холле второго корпуса, во время перерыва, и теперь жалеет, что увидел это, — у тебя серьезно есть блокнотик, куда ты записываешь все шутки над Хенджином? — Это не шутки, это план мести, — бурчит себе под нос Ким, и даже не взглянул на своего собеседника, он пытается усидеться на двух стульях: доделать конспект по истории медицины, и пытается понять, что он пишет, параллельно думает, о том, как насолить соседу на этот раз. Чонин выхватывает маленький блокнот с кожаной обложкой и открывает первые желтоватые страницы, останавливаясь чуть больше на них, так как подчерк трудно разобрать. Идеи были записаны на скорость, где-то слова перечеркнуты, смазаны, неопрятны. И это чтобы у Сынмина и где-то был беспорядок? Неужто этот Хван настолько сильно сводит порядочного студента с ума, что тот безжалостно расчеркивает страницы миниатюрного блокнотика и пишет такие сомнительные идеи, как: разукрасить лицо красками пока спит; разузнать об его аллергиях, или найти его медкнижку и воспользоваться; отрезать прядь волос/полностью сбрить; выкинуть картины/ испортить их, нарисовать глупые мордочки; попросить Чанбина, чтобы выкинул с лестницы; подставы; снотворное и вывести в лес; подговорить людей и тд. Чонин не может понять, как в таком порядочном парне, выплывают такие идеи. — Я, надеюсь, эти идеи зачеркнуты, потому что ты понял, что они аморальны, а не потому что ты их уже выполнил? — на свой страх решил поинтересоваться, потому что, если это уже список выполненных идей, то он очень сильно переживает за Хвана, потому что Чонин его за сегодня еще ни разу не видел. — Да-да, есть такое, ну, что первое в голову приходило, то и записывал, честно говоря, и половины не помню, — Сынмин продолжал уходить все глубже в конспект, так что его голос еще более отстранённый и мертвый. — У вас какая-то нездоровая вражда, даже нет, — он задумался и снял свою милую шапочку с лисичками, — странная, такое ощущение как-будто между вами есть... — держит паузу и неоднозначно смотрит на друга. Он ставит локти на стол и двумя пальцами двух рук трет друг об друга, — что-то большее. — О чем ты? — Сынмин за весь их разговор первый раз поднял глаза, но, когда увидел, что делает Чонин и какой у него взгляд, сразу все понял, — че за бред?! И это ты еще меня ненормальным называешь? Между нами из чувств только ненависть, я его не переношу, тошнит от него, и он тоже, знаешь ли, не сильно меня любит. Ты только вспомни, как он перемешал все мои листы в папках, из разных дисциплин, и листочки вырвал из одной тетради и вставил в другую при этом перемешав все лекции, — ярость от напоминания хоть какого-то момента с Хваном, дает закипание Сынмина от неприязни к этой персоне. — Какой кошмар, — чониновский сарказм.

~

Весна. На территории Академии, наконец-то, ярко греет солнышко, теперь студенты много выходят на улицу во время перерыва. Гуляют, едят или продолжают ухаживать за садом, вновь его возобновляя. Но дольше на улице все равно невозможно оставаться. Мерзкий ветер и непрогретая земля, говорят о неготовности принятия студентов в тёплые объятия и комфортного нахождения. Все ещё не разрешили заниматься физкультурой на улице или ещё не открыли ежегодные турниры по футболу, волейболу и баскетболу. Но некоторые парни все равно занимаются на этих площадках, в своё свободное время. Вот скоро начнётся лето и тогда территория Академии закипит жизнью. Потому что у них есть определенный график, это никак не зависит от погоды. Так как тренировочная площадка со спортивном оборудованием свободны, на данный момент, то туда решили поселиться ненадолго Хенджин с Чонином. Они сидели на каком-то тренажёре, художник быстро разложил материалы для рисования и быстро хотел запечатлеть пейзаж их сада. Сейчас он был не таким ярким, но это только добавляло интереса в работе. А что здесь делает Чонин? Он сам не знает, его выхватили из коридора главного корпуса и потащили на улицу. Но его ещё вознаградили любимым детским молочным коктейлем в маленькой картонной упаковке с прозрачной трубочкой. Так сказать, он здесь для того, чтобы составить компанию безумному художнику. — Слушай, Чонин, ты мне поможешь в разработке плана-капкана над Кимом? … все же долбанутому в край художнику. — Чего? — медик выпустил изо рта трубочку, из-за чего коктейль из неё булькнулся обратно в коробочку. А потом он раздражённо выдохнул, отворачиваясь от помешанного на всяких пекусов. Для Чонина это возмутительно. — Вы зачем и нас ещё в свои игрища пихаете? — Вы? Он тебе что-то рассказывал?! Скажи мне, какие у него планы? — Хван, как с катушек слетел, откинул маленький холст с подмалёвкам и с горящим интересом выжидал от Чонина хоть слово. — Ничего я тебе не скажу, он меня сильно то и не посвящал в это. Но вы оба чокнутые! — Вот ты ему и скажи так! — Я говорил! — Ну, и?! — Сказал то же самое, что и ты! — они оба перешли на крик, — два упёртых барана! Ты старше, хотя бы ты уступи ему и этот пиздец закончится! — Чтобы я? Да не в жизнь. Я перед этим охламоном унижаться не буду, — теперь Хван отвернулся от собеседника и важно скрестил руки на груди, фыркая под нос. — Тогда нас не подключайте в свои брачные игры. — Чего? — Хван был сильнее возмущён этому. — А что? А как мне ещё объяснить такой ярый интерес к друг другу? — Чонин, если ты думаешь, что так происходит заигрывания, то у меня для тебя плохие новости, — художник стал серьезней и более чем успокоился, обратно повернулся к другу, — если к тебе другой человек относится так, то не путай с ухаживанием, если человек над тобой смеется, толкает, разыгрывает, пугает, обманывает, обмазывает чем угодно, обзывает, подставляет, угрожает, портит твои вещи, то лучше беги от него и не думай в него влюбляться, и не думай, что он любит теб… — Да я знаю это, че ты со мной, как с ребёнком разговариваешь? — Ну я же старше, — передразнивает Чонина, который говорил об этом несколько минут назад. — Да и тем более, что тебе сложно хорошему приятелю помочь? Ты этого пекуса знаешь от силы 3 месяца, а меня то больше года, — он это рассказывает, махая рукой с кистью. — Ну помоги придумать что-нибудь! — последнюю фразу он молебна писклявит. Чонин смотрит на Хенджина с отвращением и думает над его словами. И меняется в лице, когда говорит: — Всё, что я могу сделать, это куснуть пекуса за сладкую попку. Хенджин выдыхает и закатывает глаза: — А ещё ты меня обвиняешь к странному отношению к Киму, — коса смотрел на него художник и вернулся к недоделанной работе.

~

Друзья решили после тяжелого дня собраться все вместе в кафе, где работает Чан, когда тот был на смене и так сказать подастовать бедного работника. Их стол был самым шумным, но и вокруг не было так много людей, всего лишь занято два столика, и то они были в противоположном углу. Чаще всего здесь брали кофе на вынос или занимали столики по выходным. Чан принимал у них заказ, сидя с ними за столиком. Во-первых, такого не могли себе позволить обслуживающий персонал, но Чан может, это же его друзья, он вальяжно садится к ним, чуть ли не спрашивая «и че будем хавать». Во-вторых, выходить в зал и брать заказы, не входило в его обязанности, это выполнял второй бариста, которого сегодня нет. В его обязанности входило: принимать заказ при его выносе; варить кофе; сидеть в волшебном островке, где создавалось кофе и привлекать девушек и парней своей харизмой и красотой. Принести всем одновременно кофе, Чан не смог, поэтому разбил их по партиям. И вот во второй раз он возвращается с тремя последним кофе для Чанбина, Сынмина и Хенджина. — Чанбинус, — и ставит чашку своему большому другу, и серьезно говорит это смешное прозвище. — Это Сынмину, — он не смог бы прямо в руки передать кофе, так как Ким сидел возле окна, и Чан чисто физически не смог бы дотянуться до него, но не успел опомниться, как чашку выхватывает Хенджин и высыпает в него полную сахарницу, так, что это теперь сахар с кофе. И ставит чашку рядом с Сынмином. — Держи, Сынмин, а то как-то постеснялся с сахаром, — гадко лыбиться он, но увидев чуть искривлённую физиономию, решил переспросить, — что-то не нравится? Я на первом курсе работал бариста, тоже умею кофе варганить, могу ещё плюнуть туда. — Ну, понятно, почему работал, — выделяет главное слово, тихо выдыхает Сынмин, смотря на эту горку сахара в чашке. Рядом послышались тяжелые выдохи друзей, которые совсем не удивились такому. — Я сделаю тебе новый, Сынмин, — успокаивает его и ставит чашку с кофе Хенджина. Но Чан не уходит, остаётся стоять у столика и обнимает поднос. Хенджин пробует кофе, слушая от Феликса очередные нотации, о том, что нужно жить дружно, и, что поведение Хвана выходит из рамок. Он скучно смотрит на него, но сразу меняется в лице, когда глотнул свой раф. Глаза его забегали, сам закашлял и махал руками, обдувая лицо, и даже покраснел от вкуса кофе, который… — Почему он блять острый?! — крикнул Хван, высовывая язык, и взял в руки бутылку воды, которую ему протянул Минхо. Напротив Хвана кто-то хмыкнул привлекая внимание. Естественно это был Сынмин, лукаво улыбался и смотрел на страдания Хвана, который не был готов к такому и не переносил сильно острую еду. Чан смущенно улыбнулся с хитринкой в глазах и ушёл. А вот Сынмин умел договариваться.

25:22

— Здравствуйте, вы Хван Хенджин? — номер незнаком. — Да, это я, — напрягся парень. Сейчас он сидел на паре по живописи, весь в краске, еле-еле как ответил на звонок. — Это бухгалтерия Академии беспокоит. Мы потеряли копии ваших документов и мы не можем оформить вам заявку на участие за место за границей. Не могли бы вы приехать со всем пакетом документов и мы их заново откопируем и переоформим. Если мы не сделаем это в течение часа то, мне придется вас огорчить, вы не сможете участвовать в конкурсе, — говорил монотонный мужской голос, его слова пугали художника, который начал суетиться, не понимая, за что ему ухватиться. Все документы у него в общежитии. — У меня нет с собой документов, мне надо заехать в общежитие, — он решает кинуть свою работу тут, и уже направляется в сторону выхода из мастерской. Перспектива того, что он может быть не зарегистрирован на конкурс его пугала и заставляла паниковать. Он начал часто и загнано дышать, понимая, что может не успеть. — Вы можете успеть, приезжайте, и подходите к 102 кабинету на первом этаже первого корпуса. — Хорошо. До свидания, — он сразу скидывает и уже вызывает такси, каждая секунда на счету, а он еще не помнит, куда убрал документы. Доехав за полчаса до общежития он ринулся ко входу, пролитая турникеты, лестницу и дверь комнаты. Не снимая обуви, он проходит внутрь, в комнате Сынмина нет, не узнает, да и тем более Хван на минуту забежит, сейчас он быстро найдет документы. Спустя 10 минут. От комнаты ничего не осталось, все валялось верх дном и по маленькому помещению летал злой, взведенный с криками, весь в мыле парень, который уже скинул с себя пальто, потому что ему жарко и душно, он весь мокрый и красный, и еще успевает несколько раз запнуться об вещь, громко матерясь на всё общежитие, так, что все стены трясутся от страха этого крика. Он даже проверил ванну, где по логике некуда прятать и тем более они там точно не должны быть. Он проверил ванну три раза. Руки трясутся, глаз дергается, а на душе ужасное скрипучее чувство, что уже пытается вырваться наружу, он испытывает негодование из-за своей памяти и из-за того, что не кладет вещи на места. В глазах плывет, то ли это уже пелена слез от такого провала жизни, то ли ему настолько здесь душно, что сейчас упадет в обморок. Он садится на кровать Сынмина, потому что его, даже на кровать не похожа, она завалена всеми вещами и нижние ящики открыты и в них тоже перевернуты вещи, такие как: сезонная одежда, пледы, и старые работы прошлых курсов, и всякая мелочь по типу старых кистей, скетчбуков и учебников по анатомии. Хван смотрит на кровать, напротив, и думает уже настолько сойти с ума и перерыть все вещи Кима, по-любому это его рук дело. Сейчас вообще ему не стоит доверять. Если это он спрятал документы Хенджина, и из-за него художник не сможет передать в бухгалтерию, то он не будет жалеть и реально размажет его милое личико по стенке. И тут приходит осознание. Щель между шкафом и кроватью. Хван никогда не отличался силой, да его руки каждый день таскают тяжелый ящик с красками и специальные оборудования, а особенно в дни просмотров, когда ему чуть не по всему городу приходится таскать более десяти холстов на подрамниках и еще с одними дополнительными рамками для оформления, молотком с гвоздями, и еще ящики с краской, если какая-либо работа не была доделана, то да, художник был силач и герой, никак не поспоришь. Вроде даже и мышцы, хоть какие-то, были видны, не такой он уж и дрыщ. Но в передвижении заполненного шкафа и полностью не сдвигаемой кровать он очень сомневается в силах, но в такой экстренной ситуации, он надорвет спину, потянет мышцы рук, но достанет эту проклятую папку. И это все же получается, сдвигая шкаф с места и потерянные документы нашлись. Хёнджин сразу же покинул комнату, чуть не забыв пальто на полу. Доезжая на молитвах до Академии, он так же со всех ног влетает в здание, пугая охранника, и пулей взлетает в бухгалтерию, где пугает всех женщин, сидящие за столами. — Я... — махает папкой с документами и упирается в колени, глубоко хватая ртом воздух, — принес документы. Женщины переглядываются: — А вы кто? — Хван Хенджин, — голос осип, ломаясь, как во время периода полового созревания. Женщина, которая осмелилась заговорить с сумасшедшим мальчиком, что-то ищет в компьютере: — А зачем вы принесли документы? — За границу... — шепотом, это всё, что он говорит, и плюхается на стул рядом со столом женщины, которая разговаривает с ним. И шлепает папку о стол так, что беспокоя цветы в горшочке. — Но у нас уже есть ваши документы. — Что, — застыл парень, — но мне позвонили и сказали, что потеряли мои документы, а через час надо зарегистрировать на конкурсе, — голоса все еще нет, он пытается говорить чуть громче шепота, но получается ужасно. Женщина хлопает глазами и смущенно говорит. — Но мы никому не звонили и даже еще не начинали разбирать документы студентов, может быть и правда возникнет такое, что каких-то бумаг не будет хватать, и тогда мы сообщим это через куратора группы, а он определенному студенту, — сложив локти на стол она слегка упирается вперед, мягко смотря на красного парня. А Хенджин смотрит на нее, максимально раскрыв глаза. — Может вас кто-то разыграл? — решила предположить она, с горестной улыбкой говоря это. Тут Хенджин оглядывается и понимает, что все работники бухгалтерии, которые смотрят на него, исключительно женщины. Он медленно складывает лицо в ладошки и упирается в колени, прячась, и выдыхает: — Я втридорога заплатил таксисту, чтобы он ехал быстрее, так он 120 втапил по городу, как ультанули, меня по всему салону пидорасило, я первый раз в жизни пытался пристегнуться на заднем сидении, я молился и орал, и первый раз хотел жить, что Чонин мне такое не простит, когда мы приехали я буквально вытек из машины и приложился головой к асфальту, плача и радуясь, что я живой, — он рассказывал в ладони, из-за чего его было глухо слышно, но отчетливо чувствовалось разочарование и минута до истерики. Он уже не подбирал слова перед нунами, он просто был уже в полном ахуе от происходящего. Как ему угараздило попасть на такую аферу, если бы он только замечал такие мелочи, что в бухгалтерии у них только одни женщины, а звонил ему точно мужской голос, всех бы страданий Хвана не было бы. Он разминает лицо, забирает папку с документами, кланяется нунам и извиняется за беспокойство, выходит в коридор и медленно идет, не понимая куда и анализируя всё, что произошло за последний час. Все же он замечает, что у него не только глаз дергается, но и весь он сам, идет, как какой-то накуренный торчок: глаза красные от слез и от перенапряжения; все лицо тоже красное, а на лбу все еще не прошел узор того асфальта; волосы давно запутались в растрепавшемся пучке, где в них застряла ничего не понимающая резинка, которая просто висит на колтунах; руки все еще в пятнах масленых красках; грязное пальто со следами ботинок; и коленки черных джинс были грязными. Вид у него и правда был нехороший, как будто что-то плохое и грязное делали с Хенджином. Проходя мимо центральной лестницы, он видит его. — Как пробежка, хен? — язвит Сынмин.

33:31

Шторы закрывают бардак на подоконнике, окутывая комнату полностью в зловещую атмосферу, единственное освещение это была, конечно, лампа Хенджина, он опять сгорбился над столом и рисовал. Заглядывая тому за плечо, можно увидеть, что художник рисует какой-то черный элемент кистью, пытаясь выводить прямые линии. Он уже заканчивает свое творение, добавляя последний штрих, с помощью кисти разбрызгивает красную краску, капли растекаются по рисунку, не боясь задеть черный череп с сомнительным ирокезом. Что ж, тут главный Хван, наверное, ему было сильно необходимо такое нарисовать. Он откидывается на спинку стула, закидывая ноги на стол, проверив, не задевает ли рисунок, достает недоеденный сэндвич и лопает его, пока проверяет сообщения на сайте с продажей сомнительных пошлых картинок. Как Хенджин пришел к этому? Он же очень талантливый живописец, почтенный в этой сфере. Все шутят, что он продал душу дьяволу, но нет, это элементарный труд, тяжелый и долгий труд. Может Хван и общался с этим чертягой ада, пытаясь с ним договориться на сделку, только он его отправил колесить по девяти кругам ада в агониях и в муках. Вот теперь Хван Хенджин здесь рисует на графическом планшете, как-будто опять учась с нуля. В детстве было намного легче учиться, хотя бы не сильно воспринимаешь свои поражения, потому что не понимаешь, что делаешь не так. Графический дизайн современный востребованный и намного легче, чем живопись, из-за чего у Хвана постоянно горит жопа. Да и эти пошлые картинки можно чуть ли не клипать и за это еще и большие деньги получать, конечно же, Хенджин не будет упускать такой возможности. Тем более с картин маслом он много не заработает, только больше времени и нервов потеряет. Ему нравился процесс, атмосфера, результат, у него было много идей для своих личных картин, был свой подчерк, мечтал о собственной выставке. Но это когда-нибудь в далеком будущем, в глубокой старости. Ну, а, пока, он студент, и выбирает путь с наименьшим сопротивлением, рисуя существ для иностранцев, сгребая их деньги в свой карман, поедая любимые сэндвичи и занимаясь недавно появившимся любимым делом. Хенджин встает с места и поднимает то, над чем работал все это время, разглаживая ткань, держа перед собой... Халат Сынмина. Любимое дело - это портить Ким Сынмину жизнь. По всей одежде были провокационные рисунки и надписи. Закастамил его халат в стиле панк. Прицепил булавки, даже пришил нелепые пуговицы. Нарисовал разных размеров черепа, кресты, могилы, странные узоры, английские ругательство, неприличные и запрещенные знаки, замарал рукава в каплях красок разных цветов, ну, и, естественно, нарисовал пару членов с пирсингами и постарался в детализации. Хенджин доволен своей работой и возвращает вещь обратно в пакет. А теперь по кроваткам и спать, пока свирепый пекус не пришел.

~

Сегодня лабораторная работа с препаратами. За пять минут, до начала пары, профессор запускает учеников под присмотром, чтобы у каждого был застегнут халат, была надета правильно шапочка, у девушек не торчали волосы и не было длинных ногтей, и у всех чистая сменная обувь. Сынмин чуть сегодня не опоздал, поэтому, когда он появляется на этаже этой аудитории, то в нее заходил последний ученик. Профессор заприметил Кима и улыбнулся ему, спросил, как у того дела, и почему чуть не опоздал. А что говорить, если опять с Хваном в комнате успели повздорить. Не смотря в пакет, он наощупь достает шапочку, а потом вытаскивает халат, параллельно задавая вопросы насчет темы лабораторной работы. Но, когда увидел, как глаза господина Лима расширились, ужасаясь чему-то в его руках, он тоже туда смотрит. Мать господня, вот это пиздец. Оба не могут закрыть рты и глаза отвести. Первое, что они увидели это надпись: «kiss my ass», какие-то размазанные лица, которые смотрели с таким же ужасом на двух медиков, и след от помады. Они не горели желанием рассматривать ведь холст дальше, поэтому профессор хмурит брови и смотрит на Сынмина. А он закрывает глаза, чувствуя, как поступает к нему, что-то плохое, которое пытается затушить, считая до десяти. Не хочет он еще для большего позора перед профессором ругаться матом на этого мерзкого, жалкого отвратительного, тупого, конченного, ебанутого пидора... — ХВАН ХЕНДЖИН!

~

В тихую мастерскую с огромным грохотом влетает ураган, весь красный, мокрый, глаза налиты яростью, волосы растрепаны в бешенстве. Он хочет только одного — кровь этого ебанного... — Где Хван Хенджин?! — он сканирует всю мастерскую, которая в страхе бьется от резкого и громкого визита. — Хван! — заприметив испуганные, но наглые глазки, которые выглядывали из мольберта. И тараном направляется к нему, широкими шагами оказывается возле художника и выпихивает со стула, резко, прямо на пол, и задевает мольберт, что тот с грохотом падает вместе с работой, размазывая ее по полу. Хван, оказавшись внизу, был сразу схвачен за шкирку, от испуга, всё, что было в руке упало, а это палитра с наложенными красками, которые сейчас размазались по полу. Сынмин орет тряся напуганного. — Ты че наделал, придурок?! Это что такое? — он тычет прям в лицо художника грязным халатом, и держит его, как провинившегося котенка. Хенджин, от неожиданности, сильно пугается, лежит на полу, пытаясь спрятаться, колени сгибает, руками прячет лицо, в которое все продолжают втирать ткань. А Сынмин его тянет за одежду вверх и трясет, грубо качает, из-за чего голова Хвана задевает виском рядом стоящие табуретки. Отойдя от резкой смены настроения в мастерской, остальные студенты пришли в себя, или же их так отрезвили визги девчонок, которые сразу начали визжать, когда Хван оказался на полу. Парни из группы хватают чокнутого, непонятно откуда взявшегося, парня, с разрисованным медицинским халатом. Из-за этого Сынмин резко отпускает Хенджина, и тот все же сильно ударяется об те табуретки, но это не самое главное. Он хватается за шею и загнанно дышит, его чуть не задушили, пока так грубо тягали за одежду. — Что тут происходит? Молодой человек, выйдете отсюда! — ворвался в мастерскую теперь уже преподаватель. — Хван, я тебе ничего плохого не сделал! Я из-за тебя не смог попасть в аудиторию! Халат — это лицо врача! Ты че наделал! — все никак не может угомониться и нервно трясет халатом, показывая на него. Парни крепче хватают Сынмина, который все напирает вперед, а Хенджин поднимает глаза, осмеливаясь заглянуть на разъярённого соседа. Он стал еще краснее, пот капал с виска, на котором вспухла вена, брови не разгибаются, грубый оскал, и сумасшедшие глаза, от них веет скорой чьей-то смертью, и походу художник догадывается чьей. И в его руках находится этот чертов бедный халат или же неудачная и самая ужасная шутка Хенджина, о которой он даже и не думал, пока не увидел такого пугающего Сынмина, который и правда готов растерзать Хвана на мелкие куски, реагируя на него, как бык на красную ткань. — Идите разбирайтесь в коридоре, а лучше вообще на улицу! — кричит преподаватель. Парни пытаются оттащить незваного гостя в сторону двери. — Да я этого ублюдка закопаю в том сранном саду, тебя никто там не найдет, слышишь! — орет тому вдогонку, пока парни не прячут его за закрытой дверью, уводя прочь. — Парень, остынь, — Сынмин все еще брыкается, пытается освободиться из грязных рук двух художников, которые ведут его по коридору, хотят увести за территорию мастерских и кинуть там. Но по этому коридору, первого этажа третьего корпуса, навстречу парням идет Минхо с серьезным лицом, со строгой осанкой, руки в кулаках, размахивает ими при уверенной ходьбе. На танцоре была его балетная обтягивающая форма, но сверху накинута безразмерная кофта, которая притупляет его изгибы и прячет их, шуршит большими тапочками для поддержания разогретых мышц, он только что сбежал с урока. — Сынмин! Что случилось? Тебя на весь корпус слышно! — он встаёт перед ним, скрещивая руки на груди и встает в контрапост, готовясь выслушивать очередной бред, к которому он уже привык за последний месяц. — Он ввалился в нашу мастерскую, разгромил, побеспокоил и чуть не избил Хенджина! — возмущался один из парней. — Господи, — закатывает глаза Минхо, почти не удивляясь этому, Сынмин смотрит в пол и дышит очень загнанно и тяжело. Минхо берет его под руку и извиняется перед парнями, кланяется им и говорит, что сейчас успокоит буяна, и уволок того в туалет. Грубо впечатывает в раковину, включает воду и набирает в ладонь размашисто моет лицо Сынмина, из-за быстрых движений шлепает по лицу, не рассчитывая ни силу, ни траекторию, но это помогает немного отрезвить помутневший разум пекуса. Сынмин руками упирается о раковину и склоняется над ней, чтобы вода не стекала по его одежде, а обратно возвращалась в раковину. И Минхо отпускает его, когда понял, что еще немного и утопит беднягу, который захлебывался, дышал ртом и выплевывал воду. — Что на этот раз произошло? — танцор опять заглядывает тому в лицо, наклоняя голову в бок. — Как можно было так додуматься и разукрасить мой медицинский халат, — тихо, и очень хрипло выжимает из себя Сынмин. — Ох, Боже, какой Хван придурок, — выдыхает Минхо. — Не то слово, — соглашается с ним, наблюдая за тем, как с челки падают капли, вода помогла освежиться, дыхание он пытается восстановить, теперь не так жадно глотает воздух, но все ещё быстро. «Гнев есть кратковременное безумие» И правда, безумие охватило Сынмина, за что он сейчас сам и отхватит. — Сынмин, ты умный пацан, ладно этот Хван — ребенок, но ты то куда? Ты же главный игнорщик, так игнорируй его дальше, он любит питаться чужими эмоциями, и я честно и побоюсь представить, что он сможет придумать после такого твоего представления, — разъясняет Минхо и он резко хватает Кима за шею, заглядывает тому в глаза для лучшего понимания. — Ты реально всех на уши поднял, уж третий корпус точно, вас и так общага терпит, хоть тут дайте людям отдохнуть, — хотя должно быть всё наоборот и Минхо с этим согласен, но ему уже все равно, главное, хоть где-нибудь почувствовать покой? Но точно не в этой жизни, пока у него на шее висят семь мартышек, — мало ли, что всех поднял, так еще и половину распугал, теперь ты должен извиниться, как перед людьми, так и перед Хенджином, — Минхо говорит, как настоящий хен, но его глупый донсен хочет перебить, — никаких но, я не знаю, как ты его избил — не избил, но грохот я слышал. В конце своей нотации он пригрозил пальчиком и наконец-то отпустил беднягу. Никогда бы не подумал, что будет отчитывать Ким Сынмина — умного и добропорядочного ученика. В порыве всех чувств, которые одурманили и свели с ума Кима, он не заметил, как выронил халат в той мастерской. Разрисованный халат, как одна из улик недавнего преступления лежала на полу, с которого ее поднял Хван, и чувствовал свою вину перед Сынмином. Он и правда перешел границы и даже и не заметил этого, настолько сильно ненависть провозглашала всё остальное, что он потратил силы, время, деньги и краски. Он еще зачем-то старался, вырисовывая по правилам анатомии, перед этим делая скетчи и примерное расположение картинок на халате. Художник не понимает, что его двигало в тот момент. Ему так... Стыдно?

40:39

В ванне происходит какая-то возня, когда Сынмин заходит в комнату, после похода в магазин за новым халатом. Дверь приоткрыта и он заглядывает туда, чтобы столкнуться с Хваном, который в тазике стирает этот страдальческий халат. Его волосы заделаны в небрежный пучок, лицо очень старательное. Он сидит на коленях, перед душем, и как раз меняет воду в тазике, промывая его и наполняя снова. Сынмин молча подходит к нему, давно не видя эту наглую морду. Хенджин испугано дергается, когда появилось чужое движение, он не успевает ничего сказать, как его сильно хватают за волосы и окунают в таз. И Сынмин делает в их хладнокровной войне точку. Сынмин опять в чуть подбешанном состоянии, выходит из комнаты, хлопая дверью, и направляется в сторону прачечных, чтобы снова выгладить его новый халат. Не думал он, что так быстро поменяет его. Хотя вообще не думал, только надеялся, если бы и поменял, то только по причине того, что нарастил себе мышцы, и халатик стал ему маленький. Но получилось, как всегда. Тело Сынмина обычное, а халат уже новый. Не успевает достать гладильную доску и заплатить за использование утюга, как в комнатушку врывается мокрый Хенджин. Водяные дорожки растекаются по его шее и по футболке, неприятно приклеивая ее к телу. А в руках эта несчастная разноцветная ткань, потому что халатом уже это не назовешь. Рисунки размылись, но оставили, после себя, цветные кляксы на когда-то белом халате. И с него капают цветастые капли воды. — Ну вот что ты опять начинаешь? За весь день Сынмин первый раз услышал голос Хенджина. Но он никак не реагирует и продолжает свои дела. Включает утюг в розетку, настраивает его на нужную температуру, оставляет его греться, и расправляет халат на доске. Совсем не замечая парня, который ютится рядом. — Господин Чхве просил тебе передать, что накажет тебя за буйство в мастерской. — Отлично, и из-за кого я такое получил? — Сынмин резко повернул голову, когда услышал, что сказал Хван. Он по горло сыт этими наказаниями. — Ну, не знаю, это ты так решил реагировать на это так. — Ах, так? — возмущается так, что его брови взлетели и всем телом повернулся к Хвану, ставя руки в боки. — Так это поди и я еще решил разукрасить свой халат всякими неприличными словами и рисунками, чтобы попозориться перед верующим профессором, потерять его доверие и получить отработку, — негодующе и звонко вымещает он, заглядывая в чужие глаза, первый раз такое вообще делая. — Это же я все сделал, Хенджин, — голос его осип, еще тогда, в той мастерской, но он думал, что смог его восстановить за этот день, но оказалось, что нет. — Ты вообще не лучше, Сынмин, на себя посмотри, — теперь руки в боки ставит Хван, а Ким отворачивается от него и начинает гладить халат, — ты такие козни мне строил, ты подговаривал людей, чтобы разыгрывать меня. И ладно Чан, но ты подговорил ВСЕХ студентов из факультета медицины, даже дяденек из магистратуры и даже преподавателей, чтобы все мне говорили насчет того, что я болею еще неизученной болезнью, у меня брали кровь, брали анализы, я даже ночевал в больнице. Я жил в страхе две недели! А оказалось, что мне нагло ВСЕ врали в лицо! — негодует всё Хенджин, повышая тон. — Это было весело, — улыбается Сынмин. — Весело?! А кто меня еще с оркестром будил по утрам? Ты деспот! Оркестр! Оркестр! — жестикулировал свободной рукой, поднимая ее вверх и махая ею, как итальянец, и туда же устремил свои бешенные глаза. И все не мог понять, как у того это получилось. — Наш, еб твою мать, академический оркестр! Ты сколько всем уже задолжал?! А Сынмин улыбался и сглатывал смех, от такой реакции Хенджина. На самом деле он сам не знает, как так смог всех уговорить. С медиками было просто, это надо было походить и поболтать со всеми, показывая лицо художника и говорить, что им стоит отвечать этому сумасшедшему, если он к ним подойдет с вопросом. А музыканты просто согласились сыграть эту утреннюю минуту за ужин в ресторанчике. — Ну, а кто мне в комнате все вокруг перемешал, то баночки в ванне, то листы в моих тетрадях, то одежду распихал по не тем ящикам и перевернул все там верх дном. — Но это неравносильно, — хмурит Хван. — Неравносильно?! — возмутился Сынмин, — я чуть с ума не сошел! Хенджин только выпучил глаза на этого бедолагу, и мотал медленно головой, поражаясь парнем. Художник был на самом деле настоящим школьным хулиганом, в каждом углу находил Сынмина и всячески его подначивал, то толкнет его, то измажет краской, то от него тортом в лицо можно было получить, то путал тетради, менял расписания, то вывешивал объявления с его лицом и писал всякую чушь. Да, за этим цирком наблюдали все. — Ты еще меня каждые 10 минут будил, — вспомнил еще одну пакость Хвана. — А если еще вспомнить, кто подсыпал мне снотворного и оставил ночевать в парке? Это вообще-то моя идея была! — Чего? — Но то, что ты сделал сегодня, это переходит все рамки, ты испортил всё, халат — это святое, это лицо медика, ты покушаешься на мою личность, и еще препод, да он никогда такого не видел! Ладно я, я бы отпустил, всё же с тобой и твоими волчицами живу. Но господин Лим! Дай бог, чтобы он завтра пришел на работу, потому что мои одногруппники сказали, что во время той лабораторной работы он закрылся в подсобке и сидел там, ничего не объяснив. Как я ему в глаза буду смотреть? — Ну, что я могу сделать, чтоб ты уже наконец-то успокоился? Что я могу тебе дать? Свое тело для изучения? — решил сменить, как тему, так и свое положение, так что садится на стиралку, напротив Сынмина. — Боже, как ты звучишь двусмысленно, — ворчит и закатывает глаза, обратно возвращается к делу. — Что хочешь, то и слышишь, Ким Сынмин, давно никого не было? — поддразнивает Хван. — Какой же ты всегда приставучий, как тебя вообще выдерживают? — Ну, я для всех еще тот ебырь, — он выдерживает паузу, — мозгов. — И ведь не поспоришь, — выдыхает Сынмин. — Эй! — спрыгивает со стиралки и подходит к Киму, между ними гладильная доска, в которую Хван упирается руками, — единственный из нас двоих — ебешь только ты и только меня! — возмущается он, вспоминая все эти упреки и нотации со стороны медика. Послышался скрип двери и оба парня повернули голову в сторону проема, где увидели Чонина с выпученными глазами и приоткрытым ртом, он услышал только последнюю фразу Хвана и увидел двух парней, которые странно смотрели и были очень близко к друг другу, что он решил не мешать им и сразу ретировался с глаз долой. — Чонин! Стой сука! — крикнул ему вдогонку Хван и уже хотел за ним погнаться, как понял, что это уже бессмысленно. — Ну все, теперь мы с тобой официально ебёмся, — заявил об этом Хван, потому что знает, какой Чонин болтливый, и даже знает в какую комнату он сейчас ворвется с такими вестями. — М-м-м, — протягивает недовольно Сынмин и собирает шнур от утюга, и убирает доску на место. — Тебе что-то не нравится? Если так хочешь, то я могу быть сверху, — догоняет до шутки и игриво улыбается Сынмину. — Ага, в позе наездника, — без капли энтузиазма, без каких-либо эмоций кидает эту фразу и уходит, оставляя Хвана одного, немного опешившим от ответа Кима. ...сегодня я ужасно поступил с Хваном, он, конечно, заслужил, но я и себе подпортил репутацию, жалко, что не его личико. Теперь мне придется мыть художественную мастерскую в качестве наказания. Я не знаю, откуда эта агрессия, я как кипящий чайник рядом с ним. У меня больше ни к кому нет этих всплесков. Хотя он меня и выводит больше всех. Как можно было додуматься и звонить моей маме и плакаться в телефон, говоря о том, что я умер. Ладно, это мы еле пережили, что пришлось ехать домой и показывать живого себя. Но ведь можно было без криков влетать в эту чертовую мастерскую, и валить его на пол, я вообще был не управляем, я не помню себя, это был не я. Мне… стыдно? Не, точно не перед Хваном, а перед собой. Я звонил сестре и она сказала, что у неё тоже было такое после школы, на первом курсе. Она сказала, что это не вышедшие после экзаменов эмоции, я много тогда волновался и пережил большой стресс, и всякие интрижки в старшей школе. Ну, она ещё сказала, что это у нас в крови. Действительно. Помню, как она насильно вытащила мужика из машины, и чуть не избила его, потому что тот припарковался на ее любимое место, тогда у нее был сложный и запарный день, что она так сорвалась. Как в принципе и я сегодня. Это и правда была моей последней каплей. Не выпускать по долгу эмоции, чтобы потом отыгрываться на других. Он это заслужил. Из-за него у меня опять отработка! А там была работа с препаратами! Да и эти азартные игры мне никогда не шли на пользу, я только сейчас понимаю, что снова был одурманен желанием выиграть и показать себя, но раз Хван выбрал тактику показушничать, то и я решил так же, переиграть его в его же игре. А какое лицо у профессора было когда увидел эти рисунки на халате! УЖАС ЭТО УЖАСНО ОН НЕ ПРОПУСТИЛ МЕНЯ В АУДИТОРИЮ! Халат это ЛИЦО МЕДИКА, так издеваться над чужими вещами! я так был смущен, мне было так стыдно и так было больно смотреть на свой халат... ,ОН ИСПОРТИЛ НАДРУГАЛСЯ НАД НИМ все эти рисунки они мерзкие мерзкие мерзкие такие бестактные такие противные мерзость мерзость, ладно я, я это переживу, я современный, я понимающий, я может тоже не без греха, но КАК Я ПОТОМ ПРОФЕССОРУ В ГЛАЗА СМОТРЕТЬ БУДУ? Ненавижу! НЕВЕЖЛИВЫЙ НЕБРЕЖНЫЙ ИЗВРАЩЕННЫЙ ЭГОИСТИЧНЫЙ МЕРЗКИЙ ГАДКИЙ ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ УЖАСНЫЙ КОНЧЕННЫЙ ХВАН-ХУЕВЫЙ-ИЗ-ТЕБЯ-ХУДОЖНИК-ХЕНДЖИН! ЧТОБ ТЫ СДОХ//\ Страница рвётся, от сильного нажатия и быстрого трения ручки. Сынмин психанул и выместил злость на страницу в своем дневнике, он оглянул каракули, его дергало как-будто его ударило током, и он громко сопел, а потом он выкинул книжку вперед себя, и она ударяется об его шкаф, который боком стоит у его кровати, и выдыхает, ему стало легче. Дневники он ведет со средней школы, это его личная терапия, но и как память, хоть об некоторых днях и хочет забыть, как например о сегодняшнем. Поэтому быстро ложиться спать, чтобы спрятаться от реальности и отдохнуть от переизбытка эмоций за этот день. Сынмин надеется, что Хван его сегодня не разбудит своей ночной работой, хотя, после того, как он вернулся от прачечной, был сильно тихим. Думая о том, как он будет прыгать выше головы Хвана, после такого вброса, и как он ему отомстит, он отключается. Утром Хенджина нет в комнате, но на столе Сынмина лежат 90 тысяч вон и записка: «Я, хван-хуевый-художник-хенджин, хочу заплатит за испорченный халат. Прости»

0:0