Оксюморон

Трубочка звонко протыкает фольгу, проделывая дырку в коробочке из-под сока, в ней течет красная жидкость, когда губы Чонина обхватывают ее. И отпускает ее, с облегчением выдыхая, и растягивая губы в блаженной улыбке, прикрывая глаза. Он спускается вниз, по ступенькам второго корпуса. Только что написал коллоквиум по биологической химии, и с чувством выполненной аферы, торопится по лестнице, чтобы выпустить горящие эмоции. Чонин — главный в сфере списывания, за его плечами насчитывается миллионы списанных работ в Академии, и за каждую проделку он гордится, как и сейчас. Так жестко обдурить преподавателя по биологической химии и уйти незамеченным после сдачи листочка. Его отпустили раньше, поэтому лестницы пусты, а коридоры мертвы, и он по ним гордо расхаживает, не торопясь, честно говоря, некуда, но маленькими шажками, идет в сторону столовой, ведь они с друзьями обговаривали встретиться на обеде. Но, так как они в заложниках кровопийц-преподавателей, Чонину придется где-то перекантоваться, или пойти и лицезреть устрашающе-пустующую столовую, где из тишины, где-то в глубине, издаются жуткие звуки — гремящей посуды и бубнежа. Ну, а пока, он оттягивает одинокое время на пролетах лестницы и рассматривает картины художников Академии, они даже и во втором корпусе нашли себе место, полностью оккупировав лестницы и коридоры своими творениями. Чонин хмуро, но с тоской в глазах, смотрел на мазки, которые вырисовывали силуэт балерины. Этим они показывают, уставшим медикам, да юристам, что есть и другой мир вокруг, что все еще есть на свете что-то яркое, улыбающиеся и простое, а не то, что весь мир состоит из законов, кучи бумаг, и из одних костей, да кожи. Приободряет ли это Чонина? Конечно. Но и наводит маленькую несправедливость, как укольчик, ковыряя старые раны, которые из-за него не успевают полностью зарасти. Как Чонин вообще оказался в Академии Оксюморон? Все до жути просто. Его отец очень хороший хирург в Корее. А его старший брат окончил эту Академию и сейчас работает в хорошей клинике в Пусане, тоже хирургом. Его портрет до сих пор висит на стене значимых лиц Оксюморона. И это слегка напрягает. Хоть Чонин и делает вид, что ему все равно на это, как будто не замечает это. Мальчик с детства не имел ярого интереса к чему-либо. Он был слишком мягок и скромен, поэтому ему боевые искусства и все, что с ним связано, не подходили. Спорт не казался ему чем-то интересным. А ребенку же надо хоть чем-то заниматься. И обеспокоенная мать, что ее дитя ни к чему не тянется, не так как его старший брат, который хотел знать всё, с горящими глазами читал книжки и успевал записаться абсолютно на все секции в школе, лишь бы не сидеть без дела. И поэтому мать решила попробовать отправить сына на более творческие кружки. Маленький Чонин стучал по клавишам пианино и пачкал ладошки в краске, но с улыбкой на лице. Это ему определенно нравилось, нежели, бежать непонятно куда на время, и бить непонятно зачем и кого. Теперь у Чонина есть диплом об окончании музыкальной школы и красивые изящные пальцы, в придачу, а еще навыки рисования, которые немного, но помогают ему сейчас в жизни. Переходя в старшую школу, отец спросил о планах сына на будущее, на что ничего не получил, только неоднозначное пожимание плечами. «Раз ты ничего не хочешь, я за тебя решу» А Чонин и не был против. Отец забил ему голову об единственной хорошей и почетной профессии — врача. Так что выбора у него так-то и не было. Музыкалка потрепала ему нервы, а в рисовании, по его мнению, он не смог добиться высот. Так что медицина сможет обеспечить его в будущем. Старший брат смог поступить, а значит и он поступит. Осталось только подготовиться. Экзамены дались ему сложно. Старшему пришлось замолвить о своем брате, который хорош, так же, как и он, просто очень сильно перенервничал. Вот он и здесь. Радуется каждому списанному экзамену, проворачивает маневры с фактом его отсутствия на парах или то, что он на них спит — договариваясь со старостой или подделывая справки, или забалтывая преподавателя. Некогда робкий и стеснительный мальчик стал хитрым лисом, который и правда проделывал грязные методы в задабривании. Но все равно не каждого преподавателя получилось обмануть, из-за чего только падало доверие и его оценка в зачетке. Сдача экзамена по латинскому, всегда останется у него на первом месте в списке успеха жизни. То, как он вместе с преподавательницей уминал сэндвичи по рецепту Хвана, в той подсобке, и затирал о бренности мира, а она слушала его, и поддерживала разговор, после чего в зачетке было отлично и он облегченно выдохнул. Сейчас он продолжает путь, отрывая взгляд от бедной балерины, которая неуютно себя чувствовала все это время, под пристальным рассматриванием. Чонин опять вспомнил, как он списал и снова взбодрился, уже хватаясь за перила и прокручиваясь по пролетам, скача по ступенькам. Темные пряди не успевали за хозяином и прыгали на макушке, сок в коробке катался по картонным стенкам, а вещи в сумке кувыркались в ней. Обеими ногами становясь на пол первого этажа, он заглядывает под лестницу. Места там очень много, там было два больших окна с подоконниками, которые мягко освещали, а под лестницей в глубине, стоял старый шкаф, и всякие коробки с бумагами или со склянками. А сейчас на одном из подоконников лежало тело, которое умеренно вздымалось, слегка скрученное из-за несильно комфортного места. Чонин видит только спину, но уже знает, кто это может быть. Губы превращаются в глупую улыбку, а взгляд смягчается. Робко шагая навстречу ничего не подозреваемое тело, он останавливается впритык к низкому подоконнику, который упирается в бедра. Лучики солнца, чтобы не мешать спящему, не лезут на лицо, а играются в его ногах, которые согнуты, чуть ближе к животу. Парень обнимает свой любимый ноутбук, как бы его не потерять, держится, как за самое святое в жизни. Чонин аккуратно ставит свою сумку на пол, коробочку с соком оставляет на свободном месте, на подоконнике, и приподнимает голову спящего, скидывает его рюкзак, на котором тот спал, и подсаживается на освободившееся место, подкладывая голову к себе на бедро, и рассматривает, большой нос, да пухлые приоткрытые губы. И аккуратно, только кончиками пальцев, дотрагивается до его кудряшек, поправляя непослушные пряди, которые закрывают глаза. Это трудяга Чан. «Попался!» — улыбается Чонин. Это такая смешная игра всей Академии — найди спящего Чана. Его не успели найти, потому что еще идут пары. Чан все же нашел то время и место, где до него не смогут добраться. Убежище сильно изворотливое, скрыто от чужих глаз. Когда спускаешься с лестницы этот карман не видно, а когда хочешь подняться, то видно только одно окно, которое пустое. Для этого нужно заглянуть, чтобы увидеть теперь этих двоих. Этот спящий парень не умеет отдыхать и всегда работает до изнеможения. Он на последнем курсе юридического и пишет диплом, и еще работает в кафе, да и является старостой группы, до которого все доебываются, а особенно преподаватели и другие старосты. Ему приходится ходить на скучные собрания старостата, а потом из всей двухчасовой беседы отсеивать информацию, на два предложения, для собственной группы. И приходится писать документацию, заполнять таблицы об его одногруппниках и их успехах — того просит руководство. В Чане видят поддержку и другие ученики с параллели или с других потоках, которые что-то у него всегда спрашивают и просят о помощи. Для малышей-пекусов, он был крутым и устрашающим парнем-ловеласом, наверное, потому что постоянно ходит в черной одежде и с угрюмым лицом, но, а для всех других это был комфортный и уставший Чан, который тихо посмеивается из-за всего, даже, если ему не смешно, и которому все время кто-то мешает, и конечно же, приятный бариста с уставшими глазами, но с заразительной улыбкой. Сейчас Чонин рад, что видит спокойное лицо хена, которое ни о чем не думает и не переживает. Он оберегает его сон и позволяет себе положить руку ему на плечо, как бы, защищая от сложного мира. С первой их встрече, на той вечеринке для первокурсников, Чан был для него опорой, тот на кого всегда можно было положится, кому можно было пожаловаться на жизнь медика, от которого всегда принимать комплименты и слышать слова поддержки, по которому видно, что ему не все равно, и он всегда слушает и пытается найти решение проблемы. Но с недавних пор, уже Чонин хочет позаботится о нем, защитить, хочет оплатить хену за свой год пекусоства, вдали от родного города и семьи. Да и за первые шаги во взрослую жизнь. Чонин не смог уследить за тем, когда все же почувствовал к своему хену что-то совсем из вне, совсем не свойственное ему. Это все из-за его доброты и искренности или из-за того, что всегда был рядом, или это из-за шуток ребят, когда Чонин только пришел к компании шумных друзей за этим обеденным столом дружбы, под сопровождение Чана. Тогда шутки про педофилию набирали популярность в кругу этого стола, а сюсюканье Чана, который в те времена был ещё молод и полон энергии, только сильнее подогревало огонь. Это сильно смущало робкого Чонина, но со временем осмелев, и отвечая, то на шутки, то и неоднозначно и Чану, из-за горящего чувства внутри. Может тогда это и случилось? Но надо было раньше смелеть. Сейчас же Чан становится старше, сдержанней и более загруженней, его постоянная работа забирает у него много сил, и ему не до каких-то влюблённых мальчишек. Ему бы поспать, да подумать о себе, о чем он всегда забывает. Поэтому и не замечает эти горящие глаза, эти двусмысленные фразы, которые посвящены старшему, а не говорятся просто так. Чан глуп, раз не видит всего этого, или все же замечает, и специально отталкивает от себя младшего? Сильно много думает мужик, пора прекращать злоупотреблять этой функцией и жизнь станет проще. На подоконнике, когда сердце обжигает ребра, а голова полностью пуста, забывая и свою недавнюю радость и о той устрашающей столовой, к которой он направлялся и морально готовился к ней, Чонин следит за спящем Чаном, и почти не дышит и не двигается, чтобы не разбудить, когда Чан ворочается, укладываясь на мягкое бедро младшего и потираясь об нее щекой. Но все же эта идиллия долго продолжаться не могла. Сколько он с ним просидел 20? 30 минут? Он не замечал время, пока Чан не стал пробуждаться, поворачиваясь на спину, отпуская ноутбук и потягиваясь, задевая Чонина рукой. Он поднимает глаза на младшего и медленно меняется в лице, расслабляя его. Его опухшие глазки больше не бегают в страхе, с кем он тут проснулся, а спокойно прикрылись и снова заглядывают в лисьи глаза над ним, которые приветствуют его. — Привет, — шепчет Чан и руками разминает лицо. — Я нашел тебя, — соответствуя Чану, он шепчет в ответ, ехидно смеясь. Чан ответно ему улыбается и неловко встает, оглядываясь на Чонина. Он разминает свои затекшие плечи и бок. — Как ты, Йенна? — Чан заминает неловкость между ними, а Чонина ударяет в голову от прозвища, которое дал ему хен, и только он его так и называет. Он так говорит его имя со сладостью на губах, что у Чонина сахар в крови поднимается, и сразу дурно становится, но он берет себя в руки, чтобы точно не растаять и не вытечь в ту коробочку сока через трубочку. — Очень хорошо, — Чонин так ярко улыбается, показывая зубки и пряча глазки в полумесяцы. Они с Чаном не виделись всю эту неделю. Старший, то работал, то прятался где-то по углам Академии и похрапывал, а младший был занят разработкой шпор. — О! Точно! Я же биологическую химию списал! — воскликнул Ян и начал танцевать, сидя, руками махая, да головой качая, крутясь в разные стороны, и очень довольно. От такого озорного мальчика у Чана всегда сердце пробивает лишний стук, и на душе так ярко и спокойно. Желание Чана, чтобы Чонин всегда так себя чувствовал, дурачился, и не стеснялся, тем же он заряжает энергией и своего хена. Чан хихикает, как Чонин разошелся в танце, что даже подцепляя его, толкая того в спину, и подпевая импровизированную песенку о списывании. — А я всех надурил! А я такой молодец! — и громко смеется, к нему вернулись те самые чувства, до прихода в этот уголок и его теперь не остановить. — Ты как всегда, — все продолжает сидеть к младшему спиной и оглядываясь на этого светящегося лисенка. — Мы давно вместе не тусовались, — подмечает Чан, а Чонин успокаивает свои танцы и слушает его, все еще продолжая качаться, — надо бы как-то где-нибудь посидеть, у тебя все хорошо? — вот у Чана потихоньку прогрузилась программа беспокойство, с пустого места, за всяких мелких проказников. — Да всё как всегда, ну, потихоньку, — он полностью успокоился рядом с Чаном, теперь нет этого зудящего нервного чувства, только если чуть-чуть, — как у тебя дела, как старостат? Чан потягивается, давая обзор младшему на всю его широкую спину, и на то, как кофта тянется вверх, но так и не осмеливается показать голую кожу. Он садится, как Чонин, свесив ноги с подоконника и подхватывает недопитый сок, рассматривает яркую упаковку. — Да я их в рот ебал, уроды, — выдыхает всю тяжесть Бан, не стесняясь в выражении, потому что это правда, и это его крик души, снова ворочается в теме старостата и его обязанностей. — Боже, — прячется в ладонях и облокачивается на колени, из-за чего его крик отчаяния стало глухо слышно. — Боже! «Бан Чан, а что у нас по документации за прошлый год?» — передразнивает кого-то и показывает свое лицо, которое корчит гримасы, — да я че знаю что ли, открой файл и посмотри! — он решает сдерживаться в выражениях перед младшим, и становится все злее и даже рычит, на что Чонин тихо кладет руку ему на плечо, как бы опуская его вниз. Хоть злой Чан — сексуальный Чан, но Чонину не хочется, чтобы из-за этого он снова тратил нервы и думал. А старший сильно злоупотребляет своими думалками, слишком много и часто это делает, из-за чего не замечает горящие глаза напротив. — Всё-всё, давай ты отдохнешь от этого уже. — А еще! — Чана зацепил вопрос, пока он бродил по проблемам в старостате и во всей этой внутренней кухне, — ты Чанбина видел? — Нет. — Вот же ж зараза, — Чан отворачивается и смотрит на старый шкаф, у которого плохо закрываются дверцы или они открылись из-за грохота его крика, — мне все преподаватели мозги проели, где же он. — Что, опять его грозятся отчислить? Вот, Чан-хен, перестань парится, это его жизнь, пусть сам он в этой каше купается, раз так ему это нравится, — Чонин хоть и уважал Чанбина, но то, что из-за его же похуизма на учебу, Чана заставляет еще больше нервничать, он тоже не выдерживает. Старший поворачивается к Чонину, чтобы его послушать и рассматривает лицо спокойного лиса, пока не увидел пятнышко, к которому он сразу потянулся рукой. — У тебя на щеке ручка? — и Чан большим пальцем трет след. Чонин так старался и так торопился, что ручка летала во все стороны. Этот момент был таким трепещущим, таким волнительным. Руки так жгли щеки, что теперь и правда непонятно, краснота на лице из-за старательного Чана, который трет кожу, или просто из-за старательного Чана. — Че, голубки, воркуете? — и едкий смех раздается по всем стенам убежища. Парни только тяжело выдохнули, потому что сразу по голосу узнали, кто их отвлек. — Вспомнишь лучик, вот и... Чану не дали договорить, потому что Чанбин плюхается между ними, разъединяя парочку, и усаживается поудобнее. — Нет, мы тут празднуем, что я опять все списал! — и вновь возобновил танцы и песню, но уже даже спрыгнул на пол и продолжил нелепо танцевать, пока Чанбин хлопал в ладоши, как родитель на утреннике своего ребенка. У Чонина была очень интересная способность — это быстро переключаться. И еще у них с Чанбином очень интересная химия — двух дураков, которые друг другу подыгрывают, и веселее становится сразу всем вокруг. Но Чан прерывает веселье. — Чанбин, ты че сдурел? Ты где шляешься? Мне препод по финансовому праву весь мозг выклевал, спрашивая каждую пару, где сука Со-мать-его-Чанбин, и даже по нескольку раз за одну пару, — Чан еще не взбешен до предела, но фитиль подгорает. — А я до тебя и дозвониться не могу и игноришь ты меня в сообщениях, это че за женские манипуляции? — Женские манипуляции? Чувак, если с тобой так девушки поступали, то ты жалок, — смеется Чанбин, но нервно, потому что в глазах напротив уже горел огонь и там было написано «пиздец тебе», и он уже стал жалеть, что решил так подъебать друга. Для Чанбина злой Чан нихуя не сексуальный, злой Чан — это Чан, который даст пизды. И знаете, проверять вообще не хочется, потому что и так опробовано. Чан закрывает глаза, отводит голову в сторону, как бы сдерживая себя от удара, и тяжело выдыхает все свое возмущение и вдыхает надежду на покой: — Последний курс, Чанбин, возьмись за голову, тебе надо сдать работы, чтобы тебя допустили к диплому. — До сдачи диплома еще полгода. — Так начинай! — несколько секунд Чан смог держать лицо, но теперь убийственный взгляд испепелял глаза Чанбина, что аж мурашки пробежали по спине с холодком и вдарили в голову. Чанбин не из глупого десятка, у него есть связи, деньги и власть. Его родители бизнесмены и тратили много денег на образование их сына, так сказать будущего наследника. Он может ленив и упрям, но старался закончить школу хорошо. Учится на юридическом, потому что очень хотел с детства стать детективом, собирать улики и раскрывать убийства. Ну, и конечно, юридический ему поможет и дальше владеть бизнесом отца и матери. Парень не ведет себя высокомерно, омерзительно, так, как будто все вокруг ему должны, а всё потому, что был воспитан бабушкой, так как родители все время работали. Его бабушка учила доброте и состраданию, учила бережливо относиться к деньгам, и не хвастаться во дворе и школе статусом родителей. Бабушка настояла на том, чтобы внук ходил в обычную школу, но к ним бы ходили хорошие репетиторы, чтобы он знал программу на шаг вперед, нежели его одноклассники. Он видел обычную жизнь, жил с обычными людьми, и редко видел родителей. Из родных рядом с ним ещё была старшая сестра, которая часто уезжала с родителями в командировки. А позже и сама открыла маленький бизнес. Баловала маленького Бина вкусняшками, и тискала его по углам, когда приезжала на выходных. — Кстати, а че ты сегодня пришел? — успокоился Чан и сразу заметил странность. — Так, соскучился по вам всем, ребята, — и схватил двух друзей за шеи и прижал к своей крепкой груди. Чонин пытался еще отлипнуть от столь чувственных объятий, и хватался за колени друга, находя в них опору, но тяжелая рука на плече не давала отстраниться и на пару миллиметров. Но, а Чан просто смирился со своей участью, и желал только, чтобы сильные руки Чанбина уже задушили бы его и он спокойно бы ушел на покой. — Короче, Чанбин, чтобы ты понял, если ты не вернешься обратно в нормальный строй, и не сдашь все долги, богом клянусь, я тебе таких пиздюлей дам, что потом ходить, сидеть и дышать не сможешь, — теперь он хватает его за загривок и заглядывает в глаза, — ты меня понял? Чан со всеми возится, как мамочка, за тем пригляди, тому помоги, этому жопу подотри, никто же без него ничего сделать не может. Возможно, это синдром старшего брата все продолжает нервировать его. Ему приходилось присматривать за своими младшими. Сестрой и братом. В сумке у него всегда была игрушка или сладость для них. Он ходил в их школу и разбирался с проблемами и с докучателями родных. Серьезный строгий старший брат, который за своих родных порвет любого, защитит и убережет от зла мира. Но вот родные теперь далеко, да и повзрослеть они успели, что одинокое сердце Чана, которому всегда нужно за кем-то приглядывать, кого-то защищать и кого-то любить, находит себе ещё шестерых детёнышей, седьмой присоединился недавно. Он любит каждого, хоть и может выглядеть очень суровым по отношению к ребятам. Они с Чанбином уже давно знакомы, с приезда Чана в Корею, во времена старшей школы. Чан, для Чанбина, это первый надежный друг, который и знать не знал, кто такая семейка Со и сколько у них денег на счету, а когда и узнал и бровью не повел. Как бы парень не старался утаивать информацию о своих родителях, все всё равно узнавали того самого наследника главных шишек Сеула. Так что мальчик успел обзавестись неспокойной жизнью в обычной школе и тех самых фальшивых друзей, которым доверяло его большое и доброе сердце. Чан не вел себя, как другие «друзья», был с ним не из-за денег, а из-за того, что Бин сам по себе приятный человек. Он звал его попинать мяч, не потому что в моменте выигрыша, может перепасть празднование победы в ресторанчике, а потому что он хорошо играет, красиво забивает и с ним интересно посоревноваться. Он платил за него, даже, если тот никогда в этом не нуждался, объясняя это тем, что: «сегодня плачу я», «ты прошлый раз платил за меня». Чан был рядом в самый трудный период жизни Чанбина, и остается, в его жизни, до сих пор. Когда они только поступили в Академию, вместе, в одну группу, не сговариваясь, это все произошло по чистой случайности, то Чанбин сильно изменился, полностью закрываясь ото всех, только показывая маску весельчака на вечеринках, а на парах ходил угрюм или и вовсе не ходил. Хоть теперь вокруг и были ребята из богатых семей, которые могли его понимать, и никак не реагировать на Чанбина, как это делали обычные смертные, но предан он был только окружению Чана — жесткого трудягу, и человека, который знает цену деньгам, которые с трудом зарабатываются. Со временем Чанбин смягчился, пережил трудное время, привык к обстановке, к людям, которые его окружали, и к тем, которыми Чан облепливал парня, таща в их компанию новых знакомых. Так и сформировалась их могучая кучка. К ним, в уголок, кто-то заглянул. Это была недовольная морда Сынмина, на которую Чонин вмиг реагирует и подлетает к парню, вешаясь на него, визжа, хвастаясь удачной проделкой человечества. — Пе-е-екус! — усиливая хватку на шее друга, пока Сынмин истуканом встал, и только устало выдыхает. Его видок был потрепанный. Он смотрит вперед, откуда прилетел Чонин и видит, на подоконнике, двух хенов, и кивнул им, и одновременно закатил глаза, не выдерживая еще одну тяжесть на своих плечах, кроме, как сумки и проблем. — Пекус, это просто песня! — Чонин от него, наконец-то, отлипает и стоит рядом и крутит тазом в разные стороны, поджимая руки ближе к груди и качками туда-сюда сгибает колени, радуясь, как утенок, — я списал биологическую химию! — и раскинул руки вверх в разные стороны, радуясь, — вот, пекус, учись! Пока я жив! Короче, — шарится в карманах и достает маленькие бумажки и взваливает все в ладоши Сынмина, отдавая под его ответственность. А Ким и не знает, что с этой кучей делать. Только и старается как бы всё не уронить, и глаза выпучивает от количества бумаги — шпор. — Боже, ты сумасшедший! — вскрикивает Сынмин, разглядывая эти маленькие листочки с очень мелким почерком. — Потом ты меня поймешь, пекус. — Вот, Чонин, я заплачу любые деньги, лишь бы ты мне, в будущем, не попался в больнице, — афигевает Чанбин, и все же осознает все эти проделки хитрого младшего и даже искренне готов умереть от какой-нибудь проблемы организма, но лишь бы не от рук Чонина. — Кстати, пекус, — Чонин игнорирует нытье хена и вспоминает кое-что, когда увидел Сынмина, — а, что это у вас с Хваном были такие интимные разговоры в прачечной? — глубоко и сладко напоминает ему, ехидно ухмыляясь и заинтересованно смотрит. А парни, на подоконнике, теперь с интересом и с замешательством смотрят на своих донсенов, но по большей части на Кима. — Чонин, — сквозь зубы шипит Сынмин, намереваясь заткнуть мелкого. Но тот не хотел униматься. — Так это все у вас была такая показушность? Или чего? — Ты все не так понял. — Да ну? — заглядывает тому в лицо, всё показывая пошлую ухмылку. — Между вами все же есть интимная связь? — Чего?! — вскрикивают хены, ахуевая от разговора, и ничего не понимая, наклоняются вперед ближе, как будто смотрят дораму по телевизору, и только что узнается что-то настолько шокирующее. — Чонин! Я же сказал, ты всё не так понял, ну, кто вообще подслушивает вырванную фразу из контекста, а потом бежит? Если вдруг ты увидишь, что твой любимый человек целуется с кем-то другим, то ты тоже убежишь, разорвешь любые связи и вообще покончишь жизнью самоубийством, нихера не разобравшись в ситуации? — Сынмин раздражен, не успев уже прийти к друзьям, он уже выбешен Чонином, и пихает шпоры обратно в карманы этому малолетнему хулигану. — Что ж вы все меня учите любви и отношениям, — хмурится младший и недовольно бурчит, подправляя шпоры в карманах.

~

В омертвевшей столовой еще можно найти мимо проходящих людей, или вообще не людей, может каких-то энписи, или вообще призраков? Неупокоенные души? Такой происходит диссонанс, всегда находясь здесь при толкучке людей, в потоке бесконечной болтовни, кипиша, и движух, а сейчас — пусто и от этого и тревожно. Их столик теперь ничем не отличается от других пустых столиков, и даже из-за пустого пространства родной стол не сразу был определен. Когда все расселись взяли себе на подносах немного еды, потому что полноценный обед будет готов — к обеду, вроде логично. И ребята перебивали тишину своими короткими фразами друг другу. Из дополнительных продуктов, которые можно было купить за деньги, а не за талончик, Чонин взял себе еще одну коробочку с трубочкой, но теперь с молочным коктейлем. И было принято решение — заставить Чанбина начать работу с долгами. С максимальной недовольной рожей Чанбин лазит в ноутбуке Чана, под присмотром хозяина, и читает их группу, где были скинуты все задания-долги, которые нужно выполнить, и Чанбин пытается все понятно написать в заметках телефона, чтобы потом продолжить страдания дома. Ну, а пока, начинает делать первые шаги к закрытию долгов, на ноутбуке Чана. — Ты вообще, когда диплом начнешь писать, умник? — толкнул его Чан, хлюпая супом с лапшой. — Да, ну, — Чанбин возмутился, а потом задумался и взвешивал свои силы. И помотал носом, думая о том, что единственное, что он не хочет делать в этой жизни — это тратит время на сранный диплом. Он скрестил руки, обнимая себя и ставя их на стол, рядом с ноутбуком, мечтательно смотрел на вверх. — А может купить его уже. Чан закатывает глаза и продолжает наматывать лапшу на палочки, оставляя бульон на потом: — Ох уж эти богачи, — ворчит он перед тем, как отправить лапшу в рот, прихлюпывая. И когда чуть прожевав, освобождая место для свободного говорения, распихав лапшу по щекам, продолжает, — ты же так хотел на детектива, Чанбин, почему сейчас такое отношение к учебе? — Да как-то влом стало, это же еще не всё, это только начальный этап. Вот я уже обучен профильным курсам, а дальше еще года два-четыре теперь уже точно на детектива, а вот уже мне это нахуй не надо, все же к отцу пойду на работу, буду там, не знаю, — грустно пожимает плечами, — а ты Чан? Полицейская Академия все еще мечта? — так отчаянно и с надежной заглядывает тому в глаза, ища в них ответ, приподнимая брови. А Чан сжимает губы в бледную линию и отводит взгляд, мажа по тарелке с бульоном, а потом и на свои штаны. — Не знаю, — точно так же пожимает плечами и вздыхает. — О боже, ну, что за старики, — перебивает этот драматичный момент Чонин, уже не выдерживает смотреть на них, и закатывает глаза, в надежде больше этого не видеть. — Давайте мы перестанем говорить об учебе во время еды, — и поднимает, с помощью палочек, кимчи, показывая их всем. — А то от душераздирающих рассказов с непростой судьбой — кусок в горло не лезет, хочется блевать, — кривит лицо младший. — Ах ты, сученыш мелкий, ну, я на тебя посмотрю на последнем курсе, — сразу реагирует на шкета Чанбин, переключаясь. — А на меня не надо смотреть, я уже умру к тому времени, — шутки о смерти и Чонин — это синонимы, дальше в списке, из предложенных вариантов, стоит еще Хенджин. Только Сынмин усмехается над словами мелкого, точно понимая его и даже может и соглашаясь с ним. Ему становится уже тяжеловато учиться на первом то курсе, а что тогда будет дальше. Программа такая насыщенная и разная и ее очень много, что происходит передоз информации, какой-то новой, какой-то старой и основной. В тихом помещении иногда проблескивают люди и проплывают мимо повара в белой форме и колпачках. А за их столом повисло недолгое молчание, перебиваясь постукиванием приборов о тарелки и прихлюпывание едой, и редкое постукивание по клавиатуре. Это занятие так наскучило Чанбину, что он поворачивался к друзьям и всё пытался найти тему для разговора, просто, чтобы они пошумели ему на ухо. — А как мы вообще сформировались, как компашка друзей? Чан обращает внимание на друга и задумывается, хотя это был слишком легкий вопрос: — В наш первый год на посвящении в пекусы — с Минхо, в следующем году, на посвящении в пекусы Минхо привел Хана и Феликса, — а после он нахмурился от своих сомнений, — а откуда мы Хвана откопали, я уже не помню, — и кинул взгляд на Чанбина. Тот на него выпучено посмотрел. — Ты думаешь, я помню? Если ты не помнишь, то я и подавно. Младшие переглянулись и Чонин ответил на их сомнения: — Вы мне говорили, что с Хваном вы два раза знакомились... — А-А! — протянули оба хена, хватаясь за головы, вспоминая этот момент. — Точно-точно, мы так нажрались на том посвящении, что как и где откопали Хенджина уже и не помним, а тогда и вовсе забыли о знакомстве с кем-то, а через время Феликс его нашел в мастерской и решил познакомится, а оказалось, что уже знакомы, а после обратно вернул к нам, — быстро тараторил Чан, пока воспоминания крутились на языке. — М-да, зря вы повторно познакомились, — пробурчал под нос Сынмин и был никем не услышан. — Ну, и с Чонином познакомились на следующем уже посвящении в пекусы... — Да, три года назад они были круче, не то, что в последние года, — вздыхает Чан. — Да и сейчас такие же, просто это мы уже старые, — все же Чанбин сказал горькую правду вслух. — Стареет только Чан, — подправил Чонин, широко улыбаясь. — Может, — грустно кивает он.

~

С недавних пор вокруг стало слишком тихо. И это сейчас не про пустую столовую, а вообще в целом. Все заметили, что в один момент, жизнь как будто бы стала спокойней. Это чувство должно наоборот удовлетворять, но происходит совсем наоборот, из-за непривычки становится даже как-то тревожно. Каждый не мог сначала понять, почему ему неспокойно в такой спокойный день. Уши неприятно закладывают, будто сворачиваются от непривычной тишины, голова раскалывается, а в конце дня мозг не может воспроизвести полноценную картину того дня, который был пережит, как-будто стало все таким однотипным, незапоминающимся, что уже всё делается на автомате, не задумываясь. И только спустя время каждый понял, что же такое изменилось, что даже организм дает сбой. Хенджин и Сынмин больше не ссорятся. Нет теперь этих криков, споров, беготни. Каждый теперь сам по себе. Они вообще не разговаривают друг с другом, ни за столом, ни в комнате. Сынмин может еще, по привычке, и бурчит себе под нос об неубранной обуви, или о складе мокрых и грязных кистей на раковине, но нет теперь этих истерик, только неприятное и неполное смирение. Полностью принять это Сынмин не сможет никогда. Да, стало тихо только из-за них. Из-за чего друзья даже забеспокоились, лучше всего видеть их чуть в приподнятом, в бушующем настроении, а не просто сидящих по разным углам и молчаливых. Сынмин может и стал более спокойным и просто продолжил общение с остальными, а вот Хенджин и вовсе потерял искру, все время молчит, объясняя это тем, что устал в мастерской, а ведь да, он теперь постоянно только в ней и сидит, как это было в прошлом и позапрошлом году, но в этом, уже готовя портфолио. И еще сидит с репетитором по английскому, пытаясь быстро пройти программу, чтобы сдать экзамен к поступлению за границей. Все же не сдерживаясь от любопытства, Чонин долго треплется на месте, а потом всё же говорит мысли вслух: — Так, что между тобой и Хваном происходит? — не выдерживает и поворачивается к пекусу, который тихо поедал рис с кимчи. Но еще одна порция не дошла до рта и упала обратно в миску, так как вопрос был задан слишком резко. — Ничего не происходит, — хмурит брови Сынмин, не понимая этот тупой вопрос, зачем спрашивать очевидное. — Кстати да, — поддерживает дальше разговор Чанбин, вспоминая об этом, — я тогда единственный раз пришел в Академию и тупо меня встречает твой крик, и, как ты мимо пробегаешь, я даже турникет не прошел, остановился с карточкой, и думал, что я здесь лишний. Все с этим согласны, что в тот день было целое представление для всей Академии. Ведь крик Сынмина был слышен в каждом уголке учреждения. И ему за это стыдно. Вот теперь и лишний раз помалкивает и никак не контактирует с Хваном. — Прям нервная парочка, — смеется Чан, и парни начинают перекидываться словами, словно, не замечая Сынмина. — Интриганты прям, так, что ты там говорил про них, Чонин? — они все продолжают смеяться и делать вид, что Сынмина здесь нет, и он стукает Чонина в плечо, пока тот хихикает, хватаясь за ранение. — Давно так весело не было, — Чан имеет в виду, что давно не было таких движух среди отношений между людьми, а тут у них разворачивается целый новый сериал. Где в главной роли Хенджин, и вокруг него крутится сюжет и новые персонажи, — у вас точно какая-то химия. Хенджин так не реагирует на Хана, и даже так не реагировал во время их пекусоства, а поверь мне, это было еще то зрелище. — По химии у меня было отлично, поэтому могу сказать, то, что между нами это не химия, а обычное недопонимание и тупой Хван, — гениально закончил мысль и все переглянулись. И Сынмин все же пытается обратно вернуться к своему обеду. — Ты сильно на него не обращай внимания. Он поди и дразнит тебя, потому что нравится ему твоя реакция, — Чан смачивает горло энергетиком и продолжает, — все же ты так весело загораешься, когда он тебя дразнит, так смешно за этим наблюдать, — хихикает он. — Вот это дразнит, — фыркает Сынмин. — Да это у вас, конечно, были гладиаторские бои. — Но разукрашивать мой халат это было сверхидиотски! — с грохотом хлопая ладошами о стол, так, что посуда вся перепугалась, он снова возвращается к этой теме, которая постоянно будет выжигать его, и никогда не успокоится, а только с новыми чувствами будет захлебываться в этом. — У Хвана тупая привычка — сначала делать, потом думать, — выдыхает Чан, качая головой. — Он же заплатил за халат, — ни то спрашивает, ни то напоминает. — Заплатить то заплатил, а кто отрабатывать будет и сглаживать мою репутацию? Последствия расхлебывать мне, а еще и полы мыть в этих грязных мастерских, — его лицо куксится. — Ну, ты сам виноват, что так на это отреагировал, что всю Академию поднял на уши. По другому бы отнесся, и было бы меньше проблем. — А что мне надо было сделать? — берет сильно возмущенный тон, поднимая брови и вскидывая руки в разные стороны, — сесть в нашей комнате и тихо ждать его, чтобы серьезно поговорить? Как женушка, которая застукала мужа на измене, найдя чужой накрашенный ноготь в их постели? Чан-хен, че за бред?! — повышая возмущенный голос, он вовсе не понимает, что еще от него хотят. Ему не дают спокойно поесть, а всё про этого Хвана говорят. — Да Сынмин нормально поступил, — защищает его Чанбин, полностью понимая его, — то, что вы мне рассказывали, и то, что я успел увидеть своими глазами, это было слишком жёстко, так что я еще поражен выдержкой Сынмина. Я бы сразу с первой же шутки вмазал бы ему. Что там было первое — щетка? — Да вот чуть я его и не убил, — соглашается Сынмин, пожимая плечами, — поэтому и наказание сейчас отматываю, месяц еще. — Отмываешь мастерские от его крови? — подает голос Чонин, чтобы разбавить чуть-чуть обстановку, улыбается, поднимая брови. Все за столом дружно смеются, а Сынмин кивает головой, соглашаясь с этим. Ему иногда так и кажется, что смывает улики с места преступления. Вообще мастерские не нуждаются в уборке, потому что в них нет смысла. Зачем мыть пол, если завтра он будет точно такой же грязный, как бы не старались этого не допустить. Это место для творчества, для выражения своих чувств, переживаний, мыслей. В этом месте нельзя ставить в рамки, что нельзя пачкать пол, что нужно каждый раз мыть эту бедную раковину, что катышки от ластика или пыль от угля надо стряхивать в мусорку, а не на пол. Пусть здесь художники будут зациклены на работе, на творчестве, а не о том, что еще надо убираться после пар. Мыть полы, подметать. Зачем так запариваться, когда этого можно не делать? И жить станет легче. Звон тревожит сонную столовую, и ей приходится подготовится к толпе голодных студентов и свойственный, в этом месте, шум. Чонин снова заряжается энергией и ждет остальных друзей, чтобы вновь похвастаться очередной проделкой года. Ему никак не усядется на месте, улыбается, так широко, что он похож на Джокера, и глаза так же хитро прищурены, всё оглядывается назад, чтобы первым увидеть кого-нибудь из их компании, чтобы быстро подлететь, и не держать радость в себе, которая всё переполняла его до краев. В столовую начинает приходить первый поток людей, и каждый разливается по всему помещению, как ему захочется. А Чонин все ждет, а Чан наблюдает за ним и посмеивается тихо, из-за того, как мальчик качается в разные стороны и каждые три секунды поворачивается в сторону выхода, выжидая своих жертв. И вот спустя 15 минут, как тут Чонин изнылся весь, не находя себе место, и теряя прежний энтузиазм. Он успел обойти этот стол кругами уже раз 20, Чан это считал, и поэтому на 21 круге поймал заведенного волчка и притянул к себе, случайно усаживая к себе на колени, из-за чего громкий и расстроенный Чонин, который не унимался все это время, стих сразу. Сынмин молча поблагодарил Чана за устранение головокружения, потому что уже начинало даже подташнивать, от бесконечных кругов. Мальчик на коленках не успевает насладиться моментом, или хотя бы для приличия и для своей психики отстраниться, слезть и увернуться от крепких рук, как в столовую входят две бесподобные богини. Эталоны красоты, даже в этих помятых спортивных костюмах, с растянутыми коленками, с массивными кроссовками, с взлохмаченными и мокрыми волосами и с закинутыми сумками на плечо. Два танцора сразу направляются к столику и видят, как с трепетом подпрыгнул Чонин, разрывая сильное кольцо рук, и быстро перекатывается с пятки на носок, нервно прыгая. — Минхо-хен! Феликс-хен! А я все списал! — всё с таким же восторгом и с гордостью в голосе визжит Чонин, и пляшет прям от души, виляя всем, что у него есть. К маленькой вечеринке присоединяется Минхо, который был сегодня в отличном настроении, поэтому поддерживает младшего в плясках и нелепо танцует вместе с ним, смеясь и выкрикивая междометия восторга, будто бы и не тянулся несколько минут назад на станке под нудную мелодию рояля. Феликс приятно и устало улыбается, кидая взгляд в сторону бушующей вечеринки двух людей, и здоровается с остальными ребятами, за столом, но, когда взгляд упал на Чанбина, глаза расширились в удивлении и вопросительно на него посмотрели, как бы спрашивая, как он тут оказался. На что Чанбин кивнул, в качестве приветствия, и тихонько улыбнулся, медленно опуская взгляд с Феликса обратно на работу в ноутбук. Чонин не отпускает, так просто, Феликса и тоже лезет к нему, раздаривая свои чувства счастья каждому, поэтому он виснет на танцоре, и даже дарит тому несколько поцелуев в щеки, из-за слишком ярких чувств, которые заполняют его так, что задыхается. В последнее время он стал слишком эмоциональным. Или он смог почувствовать себя уверенней в этой компании друзей, и сейчас, таким образом, раскрывается перед ними. Все смеются с такого милашки-Чонина, что даже хочется потискать такую лапочку, с горящими глазами, за щечки, которые так сильно выделяются, когда он улыбается. Танцоры ничего не берут из обеда, потому что Феликс принес сегодня себе контейнер с нарезанными фруктами и купленный йогурт, чтобы залить кусочки и сделать фруктовый салат. А Минхо отнекивается от еды, говоря, что у него еще одна репетиция, на которой будет ему тяжело, если он поест, но две ложки салата Феликса все же ворует. Исподтишка и совсем неожиданно, возле стола появляется Хан с подносом. Парень, как и всегда, в своих огромных шароварах, да в утепленной яркой и огромной толстовке. Он бурно приветствует всех сидящих за столом и присвистывает, когда видит, как Чонин виляет задницей, бурно рассказывая всё подробно Феликсу, стоя возле него и продолжая танцевать. И Хан не успевает поставить поднос, как на него налетает младший, снова визжа о том, как он с легкостью опять обдурил преподавателя. И виснет на дизайнере, греясь об мягкую толстовку и лезет к нему целоваться. — Ох, детка! Поцелуешь своего хена? — игриво дразнит Хан и тянется к губам младшего, нежно обхватывая его за шею. На что Чонин мгновенно исчезает из его объятий и уже находится возле Чана, прячась от настырной белки, которая так любит поцелуи. Старший звонко выдыхает, когда уже шестой раз слышит эту историю от Чонина. Но ему нравится, что младший до сих пор так же ярко и так же эмоционально рассказывает об обычном списывание. Дослушав историю до конца, Хан все это время, с открытым ртом, внимательно впитывал то, что говорил ему Чонин, и из-за этого все никак не мог запихнуть себе в рот еду, в которой уже успел поковыряться Минхо, пока этого не замечал его парень. И после рассказа дизайнер гордо кивает ему и хвалит за сообразительность насчет вид шпор. И как только он поднимает, наконец-то, ложку супа с клецками, то и на этот раз еда не попадает в рот, так как Хан кое-что замечает: — Чанбин, а ты чего здесь? И весь стол поворачивается на Чанбина, который притаился в углу и изучал информацию на ноутбуке. — Чанбин, ты чего, снег что ли пойдет? — испугано и все же, наконец-то, с набитыми щеками, смотрит в окно. Но там, все как всегда, ничего парадоксального не происходит. — Неужто появилась девчонка, которая понравилась? — все с такими же выпученными глазами и с пухлыми щеками шепчет Хан, чтобы соседние столики их не услышали. — Нет, моя мотивация — это Чан и его пиздюли, — Чанбин косится на Чана, который сразу со шлепком ударяет тяжелой рукой об широкое плечо парня и недружелюбно улыбается. Все за столом смеются, от таких взаимодействий друзей: Чан крипово улыбается и заглядывает в глаза другу, а тот криво улыбается, неоднозначно растягивая уголки губ по всему лицу, выгибая брови, а в глазах читался страх, но всё пытался сделать спокойное лицо, показать, что он даже рад помощи друга, что он ему очень благодарен. Все друзья убеждены в том, что Чанбину нравятся девушки. Единственный, за которого не нужно переживать, за его жопу уж точно. Он так любит тусоваться на вечеринках и даже любит там оставаться, ну, точно оставаясь с какой-нибудь девчонкой, которую подцепил. Девушки сами любили проявлять знаки внимания к большому парню, что знакомились с ним, искали повод остаться с ним наедине, и ходили на вечеринки, потому что он там будет. Придерживал им двери, помогал с сумками, уступал им места и пропускал их вперед. Это, конечно, обычная вежливость, но для друзей это огромный аргумент к его ориентации. Чанбин обаятельный и привлекательный молодой человек, он вежлив и улыбчив с дамами. Но, а, когда он играет в футбол или занимается на турниках или в их тренажерном зале в общежитии, то все девчонки за километр хнычут, жадно рассматривая его накаченное и мокрое тело, которое блестит на солнце. Во время обычного гонения мяча с Чаном, они собирают вокруг толпы фанаток, косвенно соревнуясь друг с другом в количестве поклонниц, которые пришли на них посмотреть. Хан не отпускает эту тему и обсуждает Чанбина со всеми и при нем же: — Я так завидую твоей будущей девушке! — ревнует он. — Нет, ну, вот серьезно! У тебя же есть всё и даже больше, о чем и не мечтаешь! — вскидывает руками и начинает загибать пальцы, считая, что же есть у Чанбина, — это и деньги, и накаченное тело, личная горничная, квартира, машина, ахуенные друзья! — последнее он говорит с гордостью, но в конце все же выпускает смех, как и другие, истерично кивали головой. А Чанбин закатывает глаза, про себя иронично повторяя: «уж точно такие ахуенные друзья», и качает головой, поражаясь, и с интересом хочет дальше послушать, что же Хан скажет еще. Это точно всё, что есть у Чанбина? Хоть друзья и смеялись с постоянного импульсивного Хана, и то, как он выразительно тут описывал Чанбина, но останавливают его. На что Хану приходится проглатывать длинное резюме Со и сразу переходит к заключению: — Я бы хотел быть девушкой Чанбина! — заявляет он, — но у меня есть Минхо и его 50 тысяч вон на банковской карте.

~

На самом деле у Чанбина была веская причина посетить сегодня Академию. Он это делает в определенные дни, если ребята только бы заметили эту закономерность, то не издевались бы над парнем, и не удивлялись его внезапным появлением, которое является не внезапным. Вечерние пары утомляют сильно. Мало, кто на них постоянно приходит, так как у всех то работа, то без ресурсное состояние, а кто-то и вовсе заебался и выбирает намного умные решения и вообще не ходит. Даже сам Чан прогуливает пары, которые ставят по вечерам. Ему несильно это нравится, но он сильно просит у своих одногруппников, кто первый ему попадётся, чтобы ему позже прислали конспект лекции, и все всегда радушно соглашаются. Это же самый крутой староста и самый лучший бариста. Популярная кафешка не сможет прожить без него, поэтому пускай идет. Еще же любят растянуть это удовольствие на весь день. Первая пара с самого утра, потом два окна, потом после обеда одна пара и последняя поздним вечером. Что там курит руководство и кто вообще составляет такие расписания, вопрос очень интересный, а особенно жалко, что со студентами никто не делится этим отменным куревом, может они на эти пары бы и по другому смотрели в таком состоянии, и жизнь была бы краше. Ну, а пока, кто разрешает пользоваться собой, так, чтобы с ним игрались, как с марионеткой — тот ходит на все пары, а у кого были принципы или элементарная лень — не ходил. Чанбин даже любил эти поздние пары. Может это потому, что он — сова, и вечер — это для него рано, хорошая раскачка для сонного организма. Но все же есть причина. В среду их группе любили ставить вечерние пары, и всегда по расписанию это был один и тот же предмет по Международному частному праву, он проходил в аудитории на третьем этаже второго корпуса и находился в конце коридора. Окна выходили на центральный вход, из-за чего видно каждого, кто стоял у крыльца, кто проходил мимо, кто сидел на лавочках и наслаждался погодой. Естественно, это было проходным местом, из-за чего и бывало иногда шумно. Но это не так все же интересно, как окна напротив. Вид на третий корпус. Чанбин всегда садится на третий ряд с конца, чтобы лицезреть в большое высокое окно. И всё всматриваться в узкие высокие окна танцевального зала. Где мелькал тот самый, кого всегда искал глазами. Вечерние пары у танцоров были несильно загружены, сами студенты выбирали, чем им заняться: устроить жесткую репетицию, или растягиваться на станке, тихо поглядывая в окно. Объект слежки всегда выбирал размеренную растяжку, и смотрел в окно напротив, это были огромные панорамные окна, открывая сказочный вид на домики, за которыми уже прячется солнышко. Пока танцор был в полной заинтересованности пейзажем за окном, то Чанбин всматривался в его профиль. Как только мог пытался разглядеть такие знакомые черты, видно, может не каждую, но очертания веснушек на этом кукольном лице он точно мог разглядеть. Это же та самая звездочка балета. Это же тот самый Принц. Феликс. Чанбин не слушал преподавателя, не обращал ни на кого внимания. Он только тихо садился на место, у окна, и не шевелился все два часа. Ничего не писал, не сидел в телефоне, не спал, не разговаривал, что еще делают все студенты? А только смотрел. И если мог, то таял бы, вытекая со стула вязкой розовой лужицей, только от одного этого старательного лица, на которое кладет свои яркие горящие лучики солнце, в последний раз пытаясь ухватиться, целуя в каждую щеку, в каждую веснушку. Об ее объятия нежится Феликс, то с восторгом раскрывая глаза, жадно смотря на закат, то прикрывает глаза, ластясь об солнышко, и прячет глазки, потому что солнце не щадит их, она не хочет, чтобы на нее так долго и пристально смотрели. То, как он губы жует, переминая пухлые, красные лепестки, то поджимая их, то приоткрывая. И даже что-то шепчет ими на французском, считая ритм, отдавая себе же команды, в какую позицию ставить носок, как поднять ногу, а как руку. Эти отработанные движения, до автоматизма, выглядят очень плавно, даже жгуче, и медленно. Даже беззвучно на это было красиво смотреть. Так как эти узкие окна были в пол, то можно рассмотреть и изящные ножки в чешках, да в обтягивающих белых колготках, которые не стеснялись прижаться к коже парня ближе и абсолютно всем показать, как же танцор прекрасен, как же он хорош. Тонкая однотонная кофточка с длинными рукавами тоже не стеснялась обхватить тонкую талию и запястья. Чанбин захлебывается. Каждый раз. Никогда не веря своим глазам, что он видит его. Таким мягким; таким сосредоточенным, весь погруженный в работу; таким ярким; таким заинтересованным — что же происходит в окне, как же сегодня солнышко ляжет спать. Феликс всегда на солнце смотрит с восторгом, с горящими глазами, и так мечтательно. Как будто стремится быть таким же, как оно. Ему не надо стараться, он и так уже личное солнце для Чанбина. Что ж, всё мнение друзей сразу противоречить между этими окнами. Нет никаких девушек на вечеринках, с которыми, по версиям друзей, проводит ночи. Ночью он совсем один, лежит на большой кровати, в своей большой квартире, тяжело вздыхая, да так, что эхо разносится куда-то вглубь помещения. И вот он, тот самый суровый парень, брутальный, сильный, смелый, мускулистый и грозный, сейчас готовый визжать, когда Феликс резко отпускает из рук станок и прикрывается ладошками, чихает, что чуть не ударяется об перекладину, когда сгибается, а потом вновь возвращается, будто ничего и не было. В юристе растекаются горящие ручейки, где-то внутри груди, так приятны, что глупая улыбка плывет по лицу, и все никак не хочет останавливаться. Тяга к чужим прикосновениям — это побочный эффект от этих горячих ручейков. Вот сейчас бы прижаться сзади и не отпускать этого мальчишку, уткнуться носом в блодинистые волосы и жадно вдохнуть, стремясь заполнить легкие до краев этим сладким вкусом, так, чтобы он впитался в стенки органа, и остался там навсегда. Глаза прикрываются от мечтаний, покусывая губы и прячась в ладоши, потому что щеки так горят — ручейки дошли и до них, так, что рефлекторно хочется спрятаться. Но все же заставляет себя вновь посмотреть в окно, которое он давно прожег. Так всегда хочется спросить, о чем он думает в этот момент тренировки. О том что нужно вскинуть ногу так, чтобы сердце Чанбина остановилось? Конечно, он не знает о существовании собственного сталкера. О существовании Чанбина знает, о сталкере — нет. Или он думает о том, как красив пейзаж, да солнце? Несколько домиков с магазинчиками, да бесконечная даль. Или, что он будет есть сегодня на ужин? Или думает о каких-то своих переживаниях? Как же хочется узнать, из-за чего пальцы, от ярого интереса, сжимаются в кулак и скоблят ладони. Он так хочет, чтобы солнечный мальчик всегда мог положиться на него, всегда мог рассказать о проблемах, о переживаниях, да даже о том, как прошел день. Слушать Феликса одно удовольствие. Хоть с каждым разом Чанбину все сложнее разговаривать с этим птенчиком, который меняется чуть ли не на глазах. И это говоря не про внешность. Когда Минхо привел в их скромную троицу — шумного и игривого Хана, и хрупкого Феликса, который через силу улыбался, и блестел своими грустными глазами. Что же тогда случилось у этого мальчика, что так был бледен и угрюм? Чанбин не знает до сих пор, он думает позитивно о том, что Феликс сильно был стеснительным и был самым младшим и совсем подросток, а сейчас такой взрослый, зрело думает и широко улыбается каждому. Не стесняется разговаривать с незнакомыми и с малознакомыми людьми. Как тогда, в первые дни знакомства, Чанбин заметил эту маленькую грустную крошку, хотя сам в те времена не был в здравом уме. Был вроде бы с друзьями, но не с ними, он был где-то, переживая свое личное горе. Тогда он вообще ни на кого не смотрел, даже просто, не поднимал ни на кого взгляд. Но почему-то рефлекторно посмотрел в глаза Феликса, как-будто его звали, манили, визжали о том, чтобы на него подняли глаза. Он это как-то услышал, хотя вокруг точно было тихо. Когда появились чувства? Точно не сказать. Может, когда у них был марафон по фильмам Марвел, или, когда Феликс испек банановый торт. Это точно была какая-то мелочь, которая так сильно зацепила Чанбина, но для него это было чем-то большим, и как сильный удар прилетел ему прямо в лицо и оставил без головы. Было ли страшно? Очень. Он не мог смириться с такими чувствами долгое время. Игнорировал, приглушал, не слушал громкое сердце. И жил спокойно, так ему думалось. Так потряхивает, потому что окно открыто. Так жарко, потому что окно закрыто, а не потому что Феликс опять экспериментирует с одеждой, и на нем вообще что-то из вне, Чанбин думает, что такие обтягивающие вещи с огромными вырезами, где угодно, надо запретить законом. Он же юрист, с этим и разберется, в скором времени. Не может так тянуть к человеку, как тянет Чанбина, он думает, что у Феликса в кармашке магнит, из-за чего и спокойно посидеть нельзя рядом, а все думать о том, как же хочется прижаться, обнять сильно-сильно, до хруста спины. И поцеловать, жадно захлебываясь в прикосновениях. И ему приходится кусать себя за ребро ладони, чтобы отрезвиться от чувств, вернуться обратно в реальность. Он здесь сидит в этой треклятой аудитории, чтобы пополнить себя положительными эмоциями с помощью этого лучистого мальчика, а никак не пополнить знаниями по Международному частному праву. В обычные дни Чанбин не позволяет себе долго смотреть на Феликса. Да и за эти вечерние пары всегда себя гнобит. А что он может сделать, когда только первый раз, случайно заметил этого балетного в этом узком окошке, из-за чего теперь не может себе отказать от лицезрения прекрасного. Хотя бы немного. Позвольте прикоснуться к запретному плоду. Взглянув опять в окно, там все еще находится младший. Он тоскливо оперся руками в станок и качал ногой. Как вдруг на него накидывается развесёлый Минхо, обнимает и взъерошивает его прическу, что он теперь похож на одуванчик. Что-то ему сумбурно говорит на ушко, и поглядывает куда-то вглубь зала, как будто от кого-то прячась. Он всучивает Феликсу безразмерную кофту, которая все это время висела на станке, и хватает его огромные мягкие тапочки, уводит за пределы узкого окна. Подальше от глаз Чанбина. Украл. Тяжелый выдох. И вот он и остался с этим одиноким окном. Расфокусировав взгляд, в большом окне, его аудитории, он видит отражение своего унылого лица. Забрали его лучики счастья. Теперь здесь только он и серые стены аудитории. Чуть позже он видит этих двух танцоров, которые пробегают по крылечной лестницы, уже в повседневной одежде. Они бегут, расправив руки, как крылья, на которых развевается сумка. Хохочут, прыгают, сбегают с вечерних пар. И, конечно, почти не заметно, что Чанбин слышит их смех, из открытого, на маленькую щелку, окна. Но все равно улыбается, он рад, что Феликс счастлив. И Чанбин спокоен, что солнечный мальчик идет домой в сопровождении надежного хена Минхо, в этот уже темный вечер. Когда звенит звонок, оповещает о конце этого злополучного дня. Все ринулись к выходу, а Чанбин не спешил, да так, что даже преподаватель вышел и кинул ключи Со, чтобы тот закрыл аудиторию. Что он и выполняет. Захлопывая дверь аудитории под номером.. 143.

네가 좋으니까 다른 이유는 없어 네가 좋으니까 그대 웃는 모습 바라보면 난 더는 바랄 게 없어 그냥 네가 좋으니까