Оксюморон

Резкий звонкий звук издает железный ящик, когда по нему хлопнули рукой. И пытаются держаться за прямую поверхность, сейчас полагаются только на нее, как на единственную опору. Хановы пальцы, с маникюром, сгибаются и скользят вниз из-за мокрых ладошек. Глухой железный звук опять разносится по всей балетной раздевалки. Затылок Минхо тоже приложился ближе к шкафчику, рядом с рукой Хана. На бедрах танцора удачно устроились, опускаясь на его член всё больше. Они задыхались одним воздухом, жались к друг другу ближе, как будто стены их сжимали, не давая пространства, и глотали стоны друг друга. Парни решили расслабиться средь бела дня в, пока что, пустой раздевалки. Ну как решили. Минхо просто отправился в душ после дополнительной тренировки. А когда выходил в одном полотенце на бедрах и с капельками воды на плечах, его перехватил проказник-мальчик Хани, который все это время тихо выжидал свою жертву для шалости. Не дав ему выдохнуть тёплый пар, сразу набрасывается на него. Настойчивый поцелуй с нотками испуга, со стороны Минхо, перешел в требовательный и мокрый теперь с точной уверенностью от Минхо. Хан тянул на себя своего парня и как только они дошли до лавки, ловко поменялся местами и толкнул Минхо так, чтобы тот сел и ждал. Яркая розовая куртка Хана полетела на пол, а широкие штаны ей устроят компанию сразу через пару секунд. — Хей, прям здесь? — только включился в происходящее и понял к чему всё идет. Минхо останавливает игривого Хана, который уже поставил коленку возле его бёдер, на лавку, и окунулся в шею своего возлюбленного, жадно целовал и покусывал ее. — А где еще? — глубокий шёпот издается прям возле чувствительного уха Минхо и тот, от теплого дыхания и будоражащего шёпота, нервно выдыхает, прикрывая глаза. Ещё. — Давай тогда быстрее, скоро пары закончатся, — и он получает ещё одну порцию этого возбуждающего шептания. И вот сейчас, два разгоряченных тела погружены только в одно дело. Доставляя друг другу полное удовольствие. Концентрируясь только на друг друге. Закрывая глаза на свои заботы и на людей вокруг. Их заводила мысль о том, что за стенкой шло занятие по балету и в любой момент к ним может кто-то заглянуть. Поэтому Хан сдерживает громкие стоны и тихо поскуливает на ушко Минхо, а того уже полностью ведет от этого. Эти сдержанные стоны лучшее, что когда-либо он слышал, они заглушают пение рояля в соседнем зале. Как же эта классическая музыка достала его, как он рад, что слышит ее только через раз, перебивками на несдержанность Хана. Длинная безразмерная футболка Хана прикрывает их общее безумие. Руки Минхо скользят по ягодицам — закрытые белой тканью, не удовлетворив рвение к касаниям, приподнимает футболку и проскальзывает к заветной коже и впускает, в их безумный мир, чуть воздуха. Но не заканчивая путь на этом, ползет дальше по телу парня, выхватывая касания, останавливаясь, впиваясь в кожу, сжимая все сильнее, когда Хан ускоряется. Тело, в его руках, все движется вверх-вниз, так что хочется поспевать за ним и вскидывать бедра навстречу. — А ушки то какие красные, — шепот. Шепот сводит с ума. И еще эта довольная ухмылка. Минхо оставляет замечание Хана без ответа, только сильнее краснея, когда парень позволяет опять прижаться к уху и водить носом легкими движениями, слегка касаясь, щекотя чувствительное место. Фрикции снизу замедляются, потому что все внимание теперь посвящено милым ушкам Минхо. — Хани… — нервно выдыхает, и требовательно вскидывает бедра вверх, намекая на продолжение, чтобы быстрее прийти к разрядке, а не то, чтобы его ухо терроризировали. Узкие стенки сжимаются — дразня, а Минхо вновь повторяет глухой стук о железный ящик, — ах, ты, — прикрывает глаза и за веками еще и закатывает их, это всё Хан продолжает издеваться и облизывает красное ухо, не забывая кокетно покусывать губками, — хватит играться, — задыхается, громко хватаясь за воздух, и поскуливает, — в отеле поиграешься. — М-м, — недовольно мычит все еще в чувствительное место, и припадает губами уже за ухом, — ты всё время тренируешься, когда мне еще тебя выхватить, как не сейчас, — и прихватывает мочку ухо, вместе с кольцом, быстро лавирует к другому красному уху, намереваясь, все также ловить слухом несдержанные стоны Минхо, и всё же, чуть сжалившись, продолжает лениво подмахивать бедрами. — Да хоть сейчас давай уйдем, — а этот звук был настолько жалким, также, как и слишком громким. — Только дай мне кончить, — мягкие стенки все так же требовательно сжимаются вокруг члена Минхо, кое о чем напоминая, — пожалуйста, — скулит он, тихо-тихо. — Хватит, — вдох. — Хватит издеваться. Чувствительные уши сильно мешают Минхо в принципе существовать рядом с Ханом, который в любую удобную или неудобную минуту будет липнуть к ним. Выбивая из старшего все эти вздохи, стоны, любую информацию и любые хотелки. Хану очень интересна эта особенность его парня. Он часто шутит, что тот может кончить только от ласк ушей. На практике это еще не применялось. Но походу Хан знает, чем они, первым делом, займутся в отеле. — Ладно, — спокойно говорит Хан и сразу припадает к пухлым губам, которые уже давно стали родными, и возобновляет фрикции. От наслаждения, особенно, когда головка члена упёрлась в сладкую точку наслаждения, Хан вскидывает голову вверх, наконец-то, отлипнув от Минхо, давая обоим воздуха, и чуть громче вскрикивает от приятного чувства, которое растекается по телу, что даже пальчики ног покалывают. Из их сумасшедшего мирка — скрип двери и разговоры — приводят в реальность. Оба парня резко выпучивают глаза друг на друга и прислушиваются к посторонним звукам. Сейчас оба напряжены, и вовсе забывая, почему они здесь находятся. — Жу-уть, как я устал, — доносится мужской голос из глубины раздевалки. Их никто не увидел, их прячет ряд шкафчиков. Этих рядов было несколько в этом помещении, они «разделяли» раздевалку на несколько секций. Вот и сейчас, пару голосов доносятся из дальнего угла раздевалки. — Валить надо, — максимально тихо, даже беззвучно, пытается сказать Минхо в лицо Хана. Но тому точно не по душе эта идея, его еще сильнее заводит мысль, что теперь они не одни в этой комнатушке, и то, чтобы быть застуканными возрастает в миллион раз. Поэтому как будто ничего не произошло Хан продолжает дальше играться, но его хватают за бедра, останавливая, — перестань. — Ну, че, парни, как вам в Академке? Девчонки тут просто красотки, — восторженный голос. — Пекусы? — останавливается Хан и глядит в глаза старшему, пока тот пытается отстранить от себя этого наглого парня, тяжело дыша. — Да, видел девчонку, тут где-то ходит, поди с музыкального, ну нифига у нее сочная жопа. — Она такая с челкой? У нее еще губу пухлые? — Да-да, боже, ее губы, как бы они смотрелись на моем члене. — Фу, — кривится Хан, — у меня сейчас упадет, какие они мерзкие. — Я думал здесь будет веселее, — послышался другой голос, который не участвовал в разговоре. — Пх, — усмехается третий, — а как тебе те сцены в столовой от тех клоунов? Раздался смех по всей раздевалке, и звонкий звук застежек-липучек, они неприятно шуршат. Но пользуясь этим моментом, Минхо выходит из Хана с пошло-хлюпающим звуком. — Эй, — возмутился Хан. — Собирайся, — зло глянул на него Минхо. — …сборище сумасшедших. По какому принципу они людей выбирают? — Если бы ты шире глядел, то увидел там одного сексуального паренька, — эта реплика принадлежит грубому голосу, который и начал этот диалог еще с самого начала, по поводу Академии в целом. — Такая балеринка, я бы такую в руках покрутил, — нахальная мерзкая ухмылка точно была на том лице. — Подожди, — Минхо нахмурил брови и подхватил Хана, который все это время пытался дотянутся до своих трусов на полу. Хана вернул в исходное положение, прижимаясь к его заднице своим эрегированным членом. И все еще тяжело дышал. Танцор теперь полностью погружается в разговор пекусов. — Че ты меня остановил? — теперь недовольно шепчет Хан, пока его рот не закрывают ладонью. — ...их там двое, ты про кого? — Их там двое? — недоумевает парень, который походу всегда от всех отстает. — Я тебе и говорю, что тебе надо шире смотреть, — обреченно выдыхает, — я же, конечно, не про того высокого и накаченного, он такой еще постоянно хмурый тут расхаживает, думает если старшекурсник то можно из себя важного строить? — Ты про того, у которого даже кличка есть? — У них, если что, у обоих есть клички, — вставляет между строк, мямля, как бы невзначай напоминая, но его никто не услышал. — Дьявол? — Именно. Но это второй. А про того, о котором я говорю, он полная противоположность тому. Вот он милашка. Бегает тут чет по залу иногда, помогает каждому, улыбается. Прям такая вся наивность. Ходит в миленьких нарядах, и в откровенных, так и хочется завалить его. Раздается опять противный смех. — Так, а я не понял, — хмурится теперь Хан, снимая ладонь Минхо со рта, и все так же пытается быть не услышанным чужими, — они про нашего Феликса? — Походу... — ...а давай поспорим! — Ха! Смогу ли я его развести на секс? Да легко. Готовь свои деньги, — и гадко смеется. От такой наглости и таких грязный разговорах оба парня полностью забывают, что сейчас между ними было. Минхо в ярости, он не может допустить, чтобы о Феликсе такое говорили, даже, чтобы о таком думали. Он готов уже, вот так сразу, в чем мать родила, выйти к ним и дать каждому по ебалу, и ведь не постесняется. Хану тоже не нравится это всё, за своего хорошего друга Феликса он тоже готов тут все разнести к чертям, но чуть больше понимает, что они оба не в самом выгодном положении, и свирепого Минхо, лучше сейчас приостановить, ну или хотя бы одеть. Но Минхо не успевает что-либо предпринять, потому что дверь захлопывается и в раздевалке они снова только вдвоем, смотрят на друг друга потеряно. — Твою мать, — оброняют оба одновременно.

***

Тряпка летит в ведро, и желтые перчатки ее догоняют, ложатся прям сверху нее. А Сынмин с кряхтением поднимается с корточек, и держится за ноющую поясницу. Резко вставая на ноги, его голова неприятно отдает пульсацией, и мастерская кружится. На сегодня пожалуй хватит, он больше это не вытерпит. Он слегка пинает щетку, которая отдыхала после долгого трения о пол в пене, её так было бессмысленно использовать против многовекового грязного пола мастерской. Хватит. В хлорке уже по горло. Все же надо было надеть маску, защитит себя от беспощадной химии. Но теперь эта дрянь неприятно мечется на языке, как бы не травануться ею. Мастерская осуждающе смотрит на Сынмина, этот парень ее напрягает. Что он тут делает? Совсем не похож на художника, да еще и пришел тут с какими-то тряпками и баночками. Сынмин и сам не желает долго находится здесь. На сегодня всё, его еще ждет пара по физре. Ему хоть немного отдохнуть, где-нибудь незаметно полежать. Он знал, что на две пары один из кабинетов, где чаще всего у них проходит практические и лабораторные работы, будет свободен. Там он оставил свою сумку, потому что знал, что вернется туда, чтобы чуть-чуть полежать. У них, конечно, есть много зон отдыха, но так незаметно — он не полежит. За пройденные дни, которые всё надвигались к сессии, он сильно устал. Но как-то еще не готов лежать у всех на виду, как это делает Чан. Боится Сынмин, что еще чуть-чуть и будет он в точности, как старший. Он последний раз оглядывает недоброжелательную мастерскую, и взгляд падает на светлую постановку. Там стояло несколько чашечек с блюдцами, с золотой каёмочкой, из старых сервизов, и разбросаны душистые румяные яблочки, некоторые даже лежали и отдыхали в чашках. Была у этого натюрморта аристократическая атмосфера, но, а сверху нее, прям на ткани, приколота бумажка, на булавку: «Кто тронет постановку — тот пидорас» Очень аристократично, Сынмин качает головой и уходит, опять размышляя о том насколько художники — сумасшедшие люди, и люди ли вообще... Идя с другого крыла, он уже подходил к кабинету, медленно, разгульным шагом, шел все это время. По пути он заходил в туалет, чтобы смыть неприятную пленку после перчаток и попробовать перебить этот мерзкий запах резины на руках. Сынмин дергает ручку двери и она послушно поддается ему, но, как оказалось, кабинет не был пуст. В глубине кабинета, возле стеклянных шкафов, с такими же стеклянными колбочками, стоял Хенджин. Его он сразу узнал по длинным волосам, которые были собраны в небрежный пучок, и по скрюченной спине. В руках у художника была швабра, на которую он опирался, и со стороны Сынмина, казалось, что тот спит. Но, что здесь на самом деле делает Хенджин, его это сильно удивляет. Вот что-что, а такого он не ожидал. Тихо проходя в кабинет, он с интересом, пытается заглянуть, и ближе подойти к соседу. На открывающуюся дверь, тот не обратил внимания, на тихие шаги тоже, неужто и правда заснул? Это, конечно, хороший момент, чтобы напугать, но это уже между ними неактуально. Они и правда уже привыкли к друг другу и больше никак не контактируют. Сынмин встал в одну линию с Хенджином, возле своей парты, где стояла сумка с пакетом, но был в другой стороне кабинета, ближе к столу преподавателя, и смог увидеть, что делает художник. Тот читал книгу, и лениво просто опирался на швабру, рядом с ним стояло ведро, и только одна рука была в резиновой перчатке, что держала швабру. — Ты че здесь делаешь? — прогремела в тишине эта фраза. Он никак не смог пройти мимо и оставить незамеченным странное появление художника в стенах кабинета для практики медицинского факультета. Хенджин дернулся, резко оглядываясь назад, сразу увидел, кто его побеспокоил. Но его сердце уже бешено колотится, что он прижимает книгу к груди и громко выдыхает. Он растерян и совсем не знает, что сказать, сам ощущает как-будто проглотил язык, и совсем ничего не может вымолвить. А мозг и вовсе всё еще находится в книге. Так всё же, кто там убил садовника? — Э... ну. Сынмин возвращается к пакету, проверяя целостность халата, не стесняясь, вытаскивает его и поднимает руки вверх, расправляя его, и быстро бегая глазами по белой ткани, ища подвох. Хенджин сдерживает смех, видя такую спешку. Его сосед оказывается таким дерганным и нервным. — Ты такой дерганный, Ким, — все же позволяется себе посмеяться и поворачивается в сторону соседа, крепко держа швабру, а сверху он накинул другую руку, она свисала с книгой, и он на нее уложил голову, заинтересованно рассматривая нервное личико Сынмина, больше издеваясь над ним. — Ты настолько мне не доверяешь? — Конечно, не доверяю, — фыркает медик, и обратно запихивает халат, не найдя ничего грязного и мерзкого. И не доверительно кинул взгляд в Хенджина, пока тот на самом деле смотрел устало. — Так ты мне ответишь? — грубо напомнил он. — Пх, — выдохнул и продолжил свои недоделанные дела, и это даже не прочтение книги, которую он прячет от соседа, а дальше водит шваброй по полу. — Не один ты попал под наказание. Вот оно как. Сынмин широко раскрывает глаза, смотря на Хвана, как на что-то удивительное. От этой информации ему стало даже на долю секунду приятно, что не он один страдает, а может ему было приятно, что Хван, наконец-то, получил по заслугам. Ким злобно давит лыбу, чуть не трет ладошки от удовольствия. — Усердней мой! — насмехается над ним, и закидывает сумку на плечо, собираясь уходить, не сможет он здесь поспать. — Запомни эти движения, так же будешь и в комнате делать, — и расплывается в широкой довольной улыбки, щуря глаза. Перед тем, как полностью покинуть кабинет, оба парня обмениваются строгим и осуждающим взглядом из-под ресниц.

***

Когда наступает лето становится жарко не от палящего солнца, а от расцветающих девушек, которые, наконец-то, могут носить платья, юбки, цокать шпильками, раскидывать воздушные локоны в разные стороны, и с ними будет играть легкий ветерок. Парни тоже не отстают и расхаживают в обтягивающий футболках или вообще без них, выходят на спорт-площадку, на территории Академии, подтягиваются на турниках и светят своими мокрыми, горячими мышцами. Пары по физкультуре теперь проводятся с большим обожанием, нежели весной, когда холодные лужи портили настроение, а надрывистый ветер сносил с дорожки, во время бега, на футбольном поле. Или, как осенью, когда поскальзываешься на мокрой листве. Мало радости в этом. Хотя кому как. Сейчас можно спокойно сидеть на волейбольном поле, прям попой на площадке и никак не беспокоится о том, что можно испачкать, промокнуть, отморозить задницу. Сейчас солнышко позаботилось об этом и уже нагрело место для милашки Феликса. В руках он перекатывает волейбольный мяч, то рисует на нем узоры, то катает по полю, рядом с собой, то подкидывает вверх, или отбивает его, стараясь сделать, как можно больше ударов по нему, чтобы он не выскользнул, сидя это все же неудобно делать. Мяч всегда вредничает и укатывается от этого спортсмена. А за ним, как всегда, спокойно пойдет Минхо, легонько пнет его обратно, в сторону Феликса, а потом опять вернется, в исходное положение, опять стоять напротив парня, и продолжая с ним беседовать. Это их привычное положение. У них часто бывает — синхронизируются пары, поэтому подружки не упускают возможность побалакать, и посидеть ничего не делая. Конечно, раньше, они часто играли в волейбол с другими ребятами, чтобы доказать свою превосходность, но с недавних пор, люди как-то побаиваются встать против этих игроков. Интересно почему? — Эх, еще чуть-чуть и каникулы, — мечтательно закидывает голову к солнцу, напитывая свои веснушки. — Можно ничего не делать, — звонко говорит он, когда потягивается, поднимая руки вверх, полностью вытягивая себя, как подсолнух, который все стремится к ярким лучикам. — Ты про сессию не забывай, — напоминает Минхо, хмурясь, оглядываясь на яркое солнце, и прикрывает глаза черной панамой. Как бы не напекло его головушку. — Еще отчетный концерт, все дела... — Минхо-о, — теперь хмурится Феликс, и жмурит глаза, от пессимистичных слов серого друга, — ну, не нагнетай! Дайте этому светлому мальчику помечтать, как он будет ничего не делать, и наслаждаться временем без суеты и забот. А не думать о программе для выступления. Все же не хочется повторяться, но и придумывать с нуля ничего не хочется. Вот ведь запара. Феликс откидывается назад, упираясь руками сзади себя, когда Минхо снова заводит шарманку о контрольном индивидуальном выступлении. Закатывает глаза так, чтобы старший этого не увидел. И после возвращается к нему, немного краснея, потому что закинул голову так, что кровь успела прилиться к ней. — Я тоже устал, — вздыхает Минхо, — но что уже сделаешь? — Хочется знаешь, — задумался Феликс, — поэкспериментировать, — ищет взглядом спрятанные глаза старшего под панамой, и блестит своим веснушчатым носом, который намазан защитным кремом. — Может чего-то эксцентричного! — так выделяет это слово, что дергает головой, с горящими глазами наблюдает за реакцией хена. — Какого-нибудь буйства! Крови! Мяса! — сильно перевозбуждаясь, он говорит громче, чуть не выкрикивая эти криминальные слова на всю волейбольную площадку, где, кстати, они не одни. А Минхо только улыбается горделиво, скрестив руки на груди, и следит за азартным цыпленком. Все же Феликс изменился, и это радует старого друга, в свое время он многое готов был отдать за улыбку младшего. А сейчас тот и правда светится. Или отражает свет, да так, что Минхо приходится больно щуриться. — О! А может... Не успел он предложить, как тут же они услышали надвигающуюся говорливую бурю: — Боже-е, что за изумруды тут? Ни дать, ни взять! И снова их бурно приветствует Хан, говоря это даже с каким-то противным акцентом, и, конечно же, крича это через всё поле, пока он находится за пределами волейбольной площадки. Но стремительно направляется к танцорам, ещё успевая накидывать каких-то нелепых комплиментов-подкатов. Люди даже не оборачиваются, все привыкли, ну, разве что только пекусы разинули рты. И они здесь тоже присутствуют. Вообще пары по физкультуре это сбор чуть ли не пол Академии. Какая разница, территория большая, вместе веселее. Так что да, там еще в углу площадки ютится группа Хенджина, художники скучно зевают и прячутся от солнца, что-то чиркая в блокнотиках. Но Хенджина как-то нигде не видать. Какие-то группы еще бегают вокруг футбольного поля, или разминаются с физруком. Кто-то отдал предпочтение спорт-площадке и в сторонке подтягивается на турниках. — Ух! — Хан потягивается, что даже встает на носочки, становясь выше Минхо. — Свежий воздух и дикая природа! — радостно выкрикивает он. Насиделся за сегодня на стуле, пялясь в экран ноутбука, так же, как вчера и позавчера, как и на прошлой неделе, в общем, Хану будет полезна такая разминка и прогулка. — О чем болтаете? — и плюхается к Феликсу. — Да так, неважно. Но Хану не нравится такой ответ и он тискает упрямого Феликса. Лохматит волосы, хлопает по плечам и заглядывает в лицо, пока тот пытается спрятаться от игривой белки, которая схватила его в плен, и не думает отпускать, и переходит к запрещенным приемам — к щекотке. А Минхо просто смотрит на страдания друга и не спешит его спасать, только оглядывается по сторонам с всё ещё скрещенными руками на груди. Конечно, он не будет вмешиваться в эту заваруху, он что, Хана знает один день? Если рискнет влезть, только ради того, чтобы спасти друга, то себе он лучше не сделает, а просто переманит бешенную, сильно взбудораженную, белку на свою персону, а там обычной щекоткой точно не отделаться. Так что, пока его не заметили, он так и продолжит бесшумно стоять, постарается даже не дышать. Через смех, истерический смех, Феликс пытается угрожать Хану, получается это не очень, но сквозь эту истерию, Хану пообещали, за прекращение нападения — рассказать о том, о чем до этого велась беседа. Сразу боевые действия прекратились, и Феликс пытается отдышаться, всё же сдерживает обещание: — Мы говорили о виде нового выступления на отчетном концерте, — тяжело дышит он, и хватает Хана за коленку, как бы хоть за что-то держаться, да и как будто держит Хана под контролем. — Я хочу попробовать что-то новое, и вот да, кстати, Минхо, — он поднимает голову на старшего, который возвышает над ними, конечно, потому что они валяются на резиновой плитке кирпичного цвета. — Ко мне пришла идея, что можно сделать, но я думаю, что это лучше на отчетном концерте в конце года представить, короче... И снова их перебивают: — Вас с футбольного поля слышно! — жалуется Чонин, выкрикивая это, еще до входа на саму волейбольную площадку. Он доходит до трио, встает рядом с Минхо и смотрит на валяющихся на земле. — Че орете? Феликс обреченно вздыхает, продолжая расплываться по полю, ленивой лужицей, что даже уже Джисон не помогает, потому что он наклоняется вперед, а Феликс падает назад. — Чонин! Ты когда мне деньги вернешь за сок?! — вскидывает брови вверх, негодует Хан, — я тебя сейчас на счетчик поставлю! Спячка прошла и к ним вернулся обычный Хан Джисон, тот, который цепляется за слова, постоянно шутит, лезет, обнимает, тискается, и много-много бессвязно говорит. — Боже, хен, — вздыхает Чонин, — да верну я тебе их, напомни мне после этой пары. — Нет! Мне нужно сейчас! Где мои деньги?! — все никак не может успокоиться Хан. — Тебе они сейчас зачем нужны?! — Чонин тоже переходит на крик, чтобы говорить с Ханом на одном уровне. — Я тебе откуда сейчас их достану? Из трусов? Я тебе фокусник? — Если там шпоры хранишь, то и деньги поди мои запрятал! — вскакивает на ноги, чтобы возвышаться над младшим, хоть и не дотягивается, он ниже этого хитрого лиса. — А ну давай выворачивай карманы! — и схватился за край шорт Чонина, а тот схватил его руки, а Минхо уже схватил самого Хана. Конечно, безумный дизайнер не потерял рассудок, он так играется с младшим, по-дружески шутит над ним, и оба это понимают, вот и Чонин ему тоже подыгрывает. Но Минхо все же успокоит взбудораженную белку своими прикосновениями, пока она не укусила кого-нибудь и не заразила своим бешенством. У Минхо быстро получается успокоить Хана, а тот только бурчит себе под нос, и опускает глаза вниз, сразу примечает мяч, который одиноко покачивается рядом с Феликсом. — О! Может в волейбол сыграем, два на два? — хватает мяч и отбивает его о пол, несколько раз, — я тут глянул аниме «Волейбол», Минхо порекомендовал. Сейчас я вам покажу настоящий флекс! — и подкидывает мяч вверх, а потом сильно отбивает его, в прыжке, делая подачу, да так, что он перелетает сетку, возле которой они сидели, и ударяется о противоположное ограждение площадки. Зеленая железная клетка звонко дрожит от боли, а пекусы от страха вскрикивают, еще чуть-чуть и мог прилететь мяч прям в студента, но падает в руки одному из младших. — Ой-ой, простите! — кричит им, немного смущаясь такому злобному вниманию к себе, и прижимает к себе руку, которой отбил мяч. Она с непривычки ужасно болит, он ей только стилус держит, рисует всякие логотипы, да разрабатывает интерьеры, она неприятно горит и краснеет. Недовольные пекусы пинают мяч обратно. — Ну нельзя же его пинать, — закатывает недовольно глаза Феликс, бурча себе под нос. Но его никто не услышал. — Ты серьезно сейчас с первого раза так подал? — удивляется Чонин, максимально, как только может, округляет свои узкие глаза, не веря им. — Вот это ты Ойкава, — тоже неменьше удивлен Минхо, и смотрит вдаль, куда недавно летел мяч. — Нормально ты только бы подал. — Ты мне еще предъявы сейчас будешь кидать?! — резко повернулся Хан к своему парню, всё ещё прижимая руку к себе, а тот смотрит на него спокойным взглядом, с опущенными веками. — Ну, а, как ты еще будешь учиться? — Ну я же только-только начал! — чуть ли не плача, верещит Хан. — Хан! Так давай я тебя научу, — предлагает свою помощь Феликс, который все еще лежит, но уже в какой-то заигрывающей позе, лёжа на боку, подпирая щеку рукой, и с одной согнутой ногой в колене. Хан его сканирует с головы до ног, морщится своим мыслям и выдвигает вердикт: — Нет, я пожалуй, — нервно посмеивается он, и отводит глаза от солнечного мальчика, как бы сильно переживая, что даже лоб потеет, — я лучше сам, Ликси... Тот недовольно фыркает и дальше продолжает наслаждаться солнышком, хоть и друзья иногда его закрывают. Он немного отползает от ребят, говоря о том, чтобы ему не мешали напитываться солнечными лучами. И ложится уже спиной, нагретое поле приятно печет, даже через футболку, но несильно приятно обжигает голые икры с бедрами, но он пытается быстро к этому привыкнуть. На фоне друзья щебетали об аниме, что немного не давало полностью расслабиться и поймать дзен. Но тут кто-то все же посмел закрыть солнце собой. И Феликс думает, что это посмел сделать Чонин, потому что он как-то подозрительно притих. Поэтому он скалит зубы, потому что он же попросил, не мешать ему, чтобы он мог подумать о своём контрольном выступлении, накинуть примерную хореографию, придумать костюм, ведь сейчас это его почти единственное свободное время. Когда ему еще об этом думать, хотя бы на паре, где его толком то и не тревожат, только друзья и этот долбанный Ян Чонин, мелкий ты ж засранец ну я тебя...! Показывая все свое недовольство, и даже уже начал демонстрировать негодование в словах: — Чонин, я же сказал... — аж начал рычать Феликс, но, как только открыл глаза, он уже не смог продолжить всё то, что хотел сказать, ведь перед ним не было никаких мелких засранцев Чонинов, а совсем незнакомые глаза. — Здравствуй, — улыбается ему паренек. — Я слышал ты любитель поиграть в волейбол, может сыграем? — О, — удивляется Феликс, что переворачивается на живот и приподнимается на локтях, тянет голову вверх к приятному, внешне, парню. — А у тебя кишка не тонка, чтобы играть против меня и моей команды? — загораются глаза у Феликса, и он не по доброму улыбается пареньку, что клыки показывает. Друзья замечают этот кипиш и оборачиваются на этих двоих, немного не понимая, что происходит, но внимательно следят за развитием событий. — Так давай поспорим? — М-м-м, — доволен таким настроем, что подпрыгивает на ноги, чтобы в равных условиях смотреть, уже сопернику, в глаза, но как оказалось, паренек был выше на голову, но это никак никого не смутило. — Хороший настрой! А давай! — и не задумываясь, с хлопком, жмет тому руку, но перед тем, как отпустить, спрашивает, — на что спорим? — На свидание, — и его большая рука сильнее сжимает хрупкую ладошку Феликса, чуть тянет в свою сторону. — Чего? Трое, что стояли в стороне, расправили плечи, серьезно прорезали дырку в этом незнакомом парне. И стали подходить ближе к Феликсу, становясь рядом. — Пхи-хи, если твоя команда проиграет, то ты идешь на свидание со мной, — все же объясняет этот паренек с уложенной челкой, которая элегантно прикрывала один его глаз. — Феликс! — обеспокоено вскрикнули друзья, с ужасом смотря на друга, пока тот прожигал нахального парнишку глазами. — Слушай катись-ка ты к черту! — обращается к этому парню Хан, и это он еще решил культурно выразится, пускай он его не злит, а иначе малыши-пекусы узнают много коварных нецензурных слов. — Ты вообще кто? — Меня зовут Хюнсу, я первокурсник факультета современного танца, — у парнишки, для всех, появляется имя, не уходит улыбка, и только сильнее растет сила сжатия руки Феликса. — Чего? — переглядываются два танцора балета, — у нас есть факультет современного танца? — в унисон спрашивают у друг друга. — Ха! Пекус! — взвизгивает Чонин и показывает пальцем на Хюнсу, издевается над младшим, — ты еще решил позариться на старшекурсника! — и пробивает его на истеричный смех. А Хан подозрительно молчит. — Хотя, я вроде слышал, что хотят сделать такие нововведения, но я не думал, что они серьезно, — и Минхо кидает взгляд на Хана, потому что от него он никакого комментария не услышал. Но он увидел только то, что Хан на что-то очень пронзительно смотрит. И проследив за его взглядом, он натыкается на черные наколенники этого Хюнсу. — Хорошо! Тогда, если моя команда выиграет, то ты и твоя команда должна будет выступить на контрольном отчете, в конце семестра, с танцем маленьких лебедей, в смешных пачках и колготках, со всеми прыжками и перемещения носков, — злобно улыбается Феликс. Он уже предвкушает, как от души посмеется над парнями, со всеми, в концертном зале. Парень немного опешил от заявления Феликса, ему сказали, что первый контрольный отчет у первокурсников, особенно у нового факультета, должен пройти блестяще, на самом высшем уровне. Но успокоил себя, он же на сто процентов уверен в своей победе. — По рукам, — и, наконец, напарник Хюнсу разбивает им руки, но перед этим скептически глянул на друга, тот точно сошёл с ума, раз принимает такие условия. — Ну, жди беды, — а улыбка Феликса все становится коварнее, наливается горькой усмешкой, злостью и ядом. — Феликс! — снова хором прокричали недовольно друзья. — Хен, ты совсем что ли? — выдергивает Чонин танцора из их импровизационной шеренге, и отводит в сторону, пока два заядлый анимешника, все еще поглядывают на этого паренька. — Да че вы ссыте? Вы думаете мы каким-то малолеткам проиграем? — Феликс совсем теперь по-другому говорит, как будто его подменили. Он теперь более резок и быдловат. — Давайте звоните нашим спортсменам. Поиграем в волейбол, — жуткая улыбка, вызывает мурашки по спине, а еще он потирает ладошки друг об друга, готовясь к сладкой победе. — Алло, хен, тут Феликс с катушек слетел.

~

Волейбольная площадка теперь кишит зрителями. Сарафанное радио очень хорошо работает, а новость о том, что та самая компашка состоящая исключительно из звездочек и известных лиц Академии, будут соревноваться с... выскочками пекусами? Что-то новенькое. Но посмотреть на эту игру все же стоит. Злого, прожигающего и матерящегося через каждое слово милашку Феликса единственный раз можно увидеть только на волейбольной площадке. Команды разминаются, Феликс тянет ноги, пересчитывает хруст пальцев и испытывает свою ладошку, шлепает ею мяч, отбивая его о пол. Ему не страшен спор — все эти нелепые свидания. Ему страшен сам факт проигрыша. Волейбол — это единственное, что Феликса связывает с отцом. Как всем известное американское клише — отец играет с сыном в мяч. Отец Феликса состоял, как в школьной спортивной команде по волейболу, так и при своей Академии. Сейчас он мастер спорта. Он вырастил в сыне жажду к победе. Играя с ним на заднем дворе их дома, как в Австралии, так и в Корее. Отрабатывал с ним приемы, показывал хитрости, объяснял тонкости игры. И много-много тренировал. В игре Феликс становился совсем другим, так его учил отец, ведь его мягкая натура не нужна на поле. Маленький мальчик следил, как играет отец, как он круто смотрелся со стороны, и хотел быть таким же, как он. И полностью погружался в волейбол, забывая о своем привычном поведении на людях. Для него это хорошее снятие стресса. После выигрыша и горящих рук — голова, наконец-то, приятно опустошается. Свою разрядку он ищет в яростной катке волейбола. Как и учил отец — все эмоции отдать мячу. Вдруг зрители резко завизжали, это возвращает Феликса обратно на поле, уже можно и догадаться, что могло вызвать такие эмоции, но он все же оборачивается и видит своих партнеров по игре. — Ебануться, — Чанбин подходит ближе к друзьям, всё оглядываясь по сторонам, — вы че тут устроили? — Чонин, что ты имел в виду... — Чан тоже подбегает к ребятам и обращается к младшему, который их и вытащил с лекции по финансовому праву. — Ну, что ж, команда! — взбодрился Феликс, собирая всех в круг. Его резкий голос пугает остальных, что они все дёргаются. Чонин нервно дергает головой перед старшим, и быстро махает ладонью у горла, как будто режет его, этим хочет показать, что им всем кранты, и чтобы старший не задавал глупых вопросов. А Чан с Чанбином только глазками водят по всем зрителям, которые что-то кричат, да хлопают, и на каких-то челиков за сеткой, которые разминаются и гипнотизируют их взглядом. — Наша цель — размазать этих малолеток! — в их импровизированном круге Феликс чуть ли не рычит эту вдохновительную речь, — мы, конечно, без Уджина, но надо теперь что-то придумать, — не долго они молчали, как Феликса осенило, — О! Хан! Ты теперь наш центральный блокирующий! — Чего? — прокричали все хором и Хан в том числе. — Это позиция Хинаты? — шепотом спрашивает Хан у Минхо. — Да, и Цукишимы. — Э? Ты меня видел? А ты его видел?! — взвинчивается белка, слишком звонко грохоча. Возмущения нет предела. — Отставить анимешные оргии, пора надрать зад этим пекусам! — Феликс сильно стучит по плечам Минхо и Хана, которые были по разные стороны от него, и отходит от круга, не давая другим высказаться на этот счет. Остальные только рты разинули, так и остались в своем полукруге. Соперники все еще рассматривают ребят тяжелым взглядом, с гадким прищуром, и когда Феликс оглядывается на них, то их «главный» в лице Хюнсу улыбается ему и кокетливо подмигивает. И вальяжно подходит к сетке, цепляется за нее, как кот за шторку, в глазах расплываются язычки пламени, а эту гадкая ухмылка, за нее так и хочется треснуть по роже. — Ну, что, принцесска, уже выбрала наряд для нашего свидания? Друзья Феликса, как по команде, повернулись в сторону этих двоих, а Чан с Чанбином были в ужасном шоке. — Так, я не понял... — вполголоса возразил Чанбин, говоря это как бы Чану. — О чем они? — рискнул спросить Чан, на что остальные трое ребят, которые здесь с самого начала, обернулись к старшему. — Об этом я и говорил тебе, хен, — вздыхает Чонин. И пока он объясняет старшим, что вообще здесь произошло и из-за чего они на самом деле соревнуются. Хан и Минхо внимательно следили за разговором тех двоих, но уже не разбирая, о чем именно они говорят. Оглядывают всю команду соперников, оценивая их возможности, ну, только Минхо, потому что у него есть опыт в игре. Но всё их внимание приклеено на эти черные наколенники, что им покоя не дают, это, как атрибут танцора, они поди хорошо танцуют. За сеткой теперь появились еще двое, присоединяясь к разговору, а потом раздался противный очень знакомый смех. Тут в обоих головах начинает звенеть. И откуда не возьмись, эхом раздается звук застежек-липучек. Хан и Минхо резко поворачиваются друг к другу: — Твою мать! — в унисон говорит пара. С тревогой в глазах собирают пазл в одну очень неприятную картину. — Стоп, что?! — с другой стороны ахуевают старшие, но придется им сказать что-то, что является намного хуже, чем обычное свидание. — Феликс! — со всей злостью подзывает младшего обратно. — Ну, ребята, это пиздец, — чуть спокойней констатирует факт Минхо. И как только Феликс подходит к ним, он хватает того за шкирку — для должного понимания его дальнейших слов. — Скажу прямо, Феликс, этот пидорас хочет развести тебя на секс. — Че блять?! — реакция других не заставила ждать. — Хен, свидание — это необязательно в конце трахаться! — сердится теперь Феликс, пытаясь вывернуться из хватки Минхо, — я понимаю, что с Ханом вы давно, поэтому и все ваши свидания заканчиваются кроватью, но я, как минимум, его нихера не знаю, и уж точно не прыгну к нему в кровать за оплаченный ужин, — всё пыхтит он. — Не захочешь — так заставит. — Почему ты так уверен? — Мы слышали их спор. Феликс! — всё пытается до него достучаться, что встряхивает младшего, — мы подслушали их разговор несколько дней назад, это очень мутные типы. Так что я предлагаю им набить рожу сейчас и уйти! — Куда набивать рожи пекусам? И это с нашей то репутацией? — Чонин оглядывается на всех своих старших, но походу только он и переживает о последствиях. Чан все же отрезвляется, показывая, что он тоже задумался о том, что будет потом. Старостат уж точно его по голове не погладит, а сразу выпнет, а значит и стипендия снизится, а еще и в личное дело запишут, тут уже полицейская Академия не светит. А взгляд Чанбина темнеет — ни к чему хорошему не приведет. — Я сейчас с ними поговорю, — раздался голос из преисподней, Чанбин хрустит пальцами и намерен идти вперед, но только Чан успевает его перехватить: — Да знаю я, как ты поговоришь, Чанбин, твои связи и деньги — твою жопу — не спасут, если ты набьешь им морду, — и тянет парня обратно в круг. — А че вы все сразу распереживались? Это хорошая мотивация выиграть! — на Феликса только скептически посмотрели и тяжело выдохнули, а Минхо вновь схватил младшего за шкирку, как провинившегося котенка. — Мы не играли уже давно, это во-первых! Во-вторых, у нас нет времени на тренировку! В-третьих, мы без Уджина, который выпустился в этом году и был лучшим центральным блокирующим! — с новым предложением громкость Минхо увеличивается на пятнадцать децибел. Все остальные жмурятся от крика, а Чан оглядывается, понимая, что много кто их смог услышать. — У нас теперь есть Хан, — гордо произносит Феликс. — Да куда там! — отмахивается Минхо. — Да-да, — соглашается Хан, — ты чего, совсем что ли? Все что меня связывает с волейболом, это то, как я смотрел, как вы играете, и вот недавно посмотрел аниме... И то только первый сезон! — плаксиво верещит Хан. — Только первый?! — удивляется Минхо, — блять, да ты тюбик... — Ничего он не тюбик, — Феликс, наконец-то, освобождается из лапищ Минхо и подходит к Хану, хватая его за пухлые щечки. — Хан Джисон, ты справишься, задействуй всё, что ты когда-то видел в наших играх, то, что ты видел в аниме, преисполнся в этом! Ты хорош в подачах! Значит победа уже у нас в кармане! Твой парень не в состоянии увидеть твой потенциал, но я его увидел! Ты добьешься успеха и принесешь победу команде! — Феликс приободряет Хана, и чуть хлопает по его щечкам, и очень близко смотрит в его глаза, а Хан слушается и правда вдохновляется речью. Все остальные тихо смотрели на это, медленно качали головой, закатывали глаза, а Чан уже и согласен на то, чтобы набить пекусам морды. От этого толку больше будет. — Эй, вы там долго будете беседовать? — отвлекает их этот Хюнсу. И на него уставились шесть недовольных пар глаз.

~

По результатом жеребьевки первая подает команда Феликса. Это очень радостная новость для него, и он выхватывает мяч из рук студента и идет на место подачи, отбивая мяч по дороге. Становится за линию и еще два раза отбивает мяч об пол, насыщая его своей маной и настроем. — Всё, ребят! — обращается к своей команде довольный Феликс, — главное не ссать! Мяч взлетает вверх и уже красная ладонь отбивает его и перелетает сетку, врываясь на территорию соперника. Подача прошла успешно и Феликс спокойно выдыхает. Игра пройдет хорошо. Он это чувствует. Но на задней линии противоположной команды этот мяч отбивают, но ничего страшного, на первое успешное очко мало надеялись, мяч все еще в игре. Высокий Хюнсу, в лице связующего, пасует мяч напарнику, но откуда не возьмись, по ту сторону сетки, появляется стена в виде рук, которые блокируют, не дают забить мяч так просто, и он падает на поле противника. Визги, крики, хлопки, все это по случаю первого очка команды Феликса. Как только доигровщик противоположной команды придет в себя, и поднимет глаза, чтобы посмотреть, кто там за сеткой, он увидит испепеляющие глаза доигровщика команды Феликса, который не дал пройти мячу — и это Чанбин. — Ой, какой ты маленький, — растягивается в улыбке, да так, что все кривые зубы видно, растягивает фразу, как разговаривая с ребенком. — Ой, какой ты слабый, — Чанбин пародирует интонацию, но улыбка — гримаса отвращения. На его плечо прилетает ладонь — это довольный Минхо, который любит подбадривать игроков, кто забил или пропустил мяч. Вот он настоящий связующий. Оглядываясь назад, там Феликс снова идет подавать мяч, на его лице довольная ухмылка, брови нахмурены, сосредоточенный взгляд, и он вновь делает этот ритуал перед подачей. После отправки мяча, он успевает перехватить взгляд Чанбина и благодарно кивает ему, смотря в глаза. Но пришлось резко дернуться, когда послышалось, что за сеткой отбили подачу, сразу глаза устремлены на мяч. Люди столпились вокруг волейбольной площадки, кто-то стоял за ограждением — зеленой, высокой, железной решетки, а кто-то даже был в эпицентре событий, стояли внутри ограждения, жались по углам, и сидели по бокам площадки. Возле сетки сидели студенты с огромной табличкой, где ввелся счет. Из далека это была просто огромная толпа людей, там стоял огромный шум. Сынмин жмурится от такой толпы, и думает развернуться, пока не стало поздно. Он уже успел настрадаться за это время. А иначе не скажешь. Ведь, как угораздило последнего студента, который выходил из раздевалки, захлопнуть дверь так, чтобы Сынмин застрял в помещении с Хваном один на один. До драки дело не дошло, до выбивании дверей тоже, крики и звонки друзьям были бессмысленны, выход был только один, и как иронично не звучало, но это было окно. Хенджин, который плелся сзади, тоже желанием не горел идти в пучину ада, но слышал выкрики своих друзей, так что нужно же хоть как-то проводить с ними время, вот и он сейчас сядет, в свой любимый угол, и будет рисовать. Двое новеньких на территории не были никем замечены, поэтому они разбрелись по разным углам. Сынмин сел возле ребят, у сетки, которые вели счет, сидел прям на земле, никаких лавочек здесь не было. Хенджин сел в противоположном углу, рядом со своими одногруппниками. За ограждением стояло огромное дерево, которое создавало тень в углу площадки, под ним сидели художники, наслаждались погодой, прохладным местом, набрасывали скетчи всего, за что зацепится глаз, и ловили мячи головой. А на площадке игра не проводилась в тишине, там много кто любил поболтать во время игры. Пришла и к команде Феликса черная полоса и мяч упал на их территорию, за что Чонин, который стоял на задней линии, извинялся, а особенно перед Феликсом, но тот отмахнулся, а Минхо заставил собраться с силами. Подачу противников отбивает либеро Чан, который неприятно падает на землю, но продержал мяч в игре, а уже остальные игроки позаботятся о перенесении мяча на другую часть поля, за сеткой. — Чан-хен, ты без защиты, — констатирует факт Чонин, который стоит почти рядом со старшим, он говорит чуть ниже, чем обычно, ведь он все еще расстроен, что пропустил тот мяч, ведь думал, что будет аут, а его не оказалось. — Пустяки, — отмахивается Чан и даже улыбается. — Но ты уже поранился. — Да просто кожу стёр, — и показательно провел рукой по предплечью, возле локтя, что-то оттряхивая. Чан не смотрел на младшего, он следил за происходящим. Его очень сильно трогает, что младшенький замечает такие мелочи, но хотя бы наколенники ему бы точно не помешали. — Чонин! — крикнул Чан, когда мяч полетел в его сторону, на это сразу реагируют и успешно отбивают, аж сразу, на противоположное поле, получая очко. Бурные крики полученному очку, и каждый игрок по команде, кинется в сторону Чонина, чтобы подбодрить, ну и потрогать раз на такую удачу. И по этому случаю игроки перемещаются по площадке, по часовой. Теперь очередь подавать Хана. — Я? — тревожится дизайнер, ловя мяч. — Давай, Хан! Сделай также как и тогда, возле сетки! Это очень крутая подача! — всё подбадривает его светящийся Феликс, чуть подпрыгивая, от переизбытка эмоций. — У тебя мало времени, — напоминает Минхо, который стоит напротив Хана, у сетки, и показывает на запястье, на свои невидимые часы. Хан делает глубокий вдох, пытается вспомнит, как это просто делал Ойкава из аниме «Волейбол». Да там у всех все просто получалось, и казалось это так легко, но, а вот сейчас, когда стоишь на площадке, да еще и на месте подачи, пытаешься не заступить за линию, чтобы не было проблем, и вообще это не просто игра: за чье-то звание, за приз, за деньги. Это игра за честь Феликса. Парень, который всегда поможет, всегда поддержит, пожалеет, и тот который даже в такой ситуации, мило улыбается, потому что доверяет всем ребята. Его нельзя подвести. Он держит мяч у лица, смотрит вперед, за сетку, по ту сторону, откуда на него смотрят слегка спокойным взглядом, даже с насмешкой, они слышали, что Хан играет первый раз, поэтому они довольно улыбаются, не надеясь ни на что. И мяч летит вверх, и в прыжке Хан отбивает его, этим он удивляет соперников, радует ребят, а сам ахуевает, что мяч перелетает сетку, дальше не его заботы. — Ну, вот! Я же говорил, — гордится Феликс и бьет кулаков чуть выше груди Хана, когда тот занимает свое место. Джисон чувствует себя более уверено, и теперь бодрее стоит на площадке, в позе — всегда готовый к нападению. А возле сетки проклевывают нежеланные разговоры от соперников. — Странная команда... — Малолеткам слова не давали, — прогремел голос Минхо, его аура наводила ужас. Его панама прикрывала пол лица, делая его еще более загадочным оттого и было страшно. Интересно, как он видел мяч? Все это время мячик перелетал из одной стороны в другую, туда-сюда, люди крутили головы следя за ним, как собачки. Ошибалась, как команда Хюнсу, так и команда Феликса. Слова «сука» и «блять» сопровождали игру. Взлеты мяча, падения игроков, крики зрителей, недовольства художников в углу, когда их беспокоит мяч. Во время подачи соперников, Хан горит, он сильно заведен игрой, так сказать приноровился и хочет полностью ощутить игру, уже который раз просит Минхо дать ему пас. — Минхо-о, мы как Кагиями и Хината, — лепечет влюбленно Хан, — ну, да-а-ай мне мяч. — Ну, смотри, — улыбается Минхо, и смотрит на вверх, когда подача пролетает над сеткой. Хан загорается и одновременно начинает сильно волноваться. Руки уже давно вспотели, в груди грохочет, даже душит слегка — на свежем то воздухе, а глаза приклеены к мячу. И вот мяч у Минхо, еще немного, и Хан, даже понимает Хинату, почему тот закрывал глаза, когда принимал пасы Кагиямы. Мяч чуть ли не у лица, за сеткой, выжидают эти звери, и тоже дышут в щеку. Без понятия как принимать, он просто делает, как чувствует. Блокировщики делают свое дело, окружая Хана, и... Мяч падает на поле соперника. Как, если Хан не почувствовал мяча? Хан оборачивается к Минхо, а соперники остаются в шоке. На самом деле, сам связующий-Минхо сбросил мяч, обманув всех. — Аы... — замешкался Хан. — Ты мой Хината, — подходит ближе к Хану, с мячом в руках, и тискает его за щечку, — и приманка хорошая. — Да ладно, — закатывает глаза тот, чуть умершим голосом выдавливая это. — Иди подавать, Хани! — и всучивает ему мяч, толкая в сторону откуда подают, хлопая его по попе. — А ты хорош, — звук исходит от Хюнсу, который уставился на него через веревочные квадратики. — В твоем комплименте я не нуждаюсь, — отрезает Минхо, разминая пальцы. Сынмин мирно сидел, следил за игрой, Чонин заприметил его, когда по переходу оказался у сетки, где сидел его любимый пекус. Иногда они с Хенджином переглядывались, а иногда и ловил взгляд художника на себе, но это его не сильно волновало. Тут он решил взглянуть на счет, ему приходится наклониться вперед, чтобы увидеть цифры: «12:17». В пользу соперников. Он хмурится и немного не понимает, как так получилось. За игрой он следил, и таких цифр точно не может быть. Чуть-чуть посидев, подождав, когда его ребята забьют очко, он сразу смотрит на счет. Но цифры не меняются, хотя только был забит мяч. Сынмин садится ровно, и думает. Затем происходит ошибка у команды Феликса и Сынмин вновь проверяет счет: «12:18». То есть за счетом следят. Он тихонько встает и огибает площадку, со стороны поля соперников, проходя мимо художников, и встает у противоположной конца сетки, ровно напротив счета, и следит. Хан теряет пас Минхо, и по сути, соперники должны получить очко, но по счету, они почему-то получают два очка. Сынмин хмурится, почему никто этого не замечает? Здесь что, вообще никому математику не припадают? Ладно, он согласен, что таблички меняют завуалировано. Но зачем жульничать в обычной игре по волейболу на паре по физкультуре. И он остается на месте, притаившись, как мышь, гипнотизирует счет, уходя куда-то в свои мысли. А на площадке уже каждый игрок начинает гореть, даже Феликс перестал улыбаться и хихикать, сейчас абсолютно все раздражены. Минхо вновь пробует дать пас Хану, но тот не ловит. — Простите! — сгибается Хан пополам, чуть не плача. — Всё хватит, — рычит Минхо. — Давайте местами поменяемся! — Куда меняться? — басит Феликс. — Феликс, встань за место Хана! — заявляет Минхо. — Я твои пасы принимать не умею! — Как будто он умеет! — вскрикивает Минхо, — Чан, давай ты! Ноги хоть твои подлатаем. — Куда я? Я мяч вблизи не увижу, — жалуется старший. — Ты реально мяч не видишь?! — возмущается Минхо. — Вдалеке то я его вижу, — вскидывает руками, как бы показывая на свою зону защиты, откуда к нему прилетает мяч. У них затевается балаган, что каждый вцепился друг в друга чуть ли не клыками. Бам! Испуганный вскрик зрителей. И на площадку падает тело Хана, а от него откатывается мяч. Все затихли сразу же. — Хани! — спохватился Минхо, когда тот не встал. — Вы че нормальные? — выкрикивает Чанбин. — Вы хоть бы предупреждали! Вся команда повисла над Ханом, пока тот закрывал лицо руками. — Хани, хорош, жить будешь, — падает на колени возле своего парня, и пытается снять его руки, чтобы взглянуть на лицо. Но как только открывает, то видит красный нос и несфокусированный взгляд. — Хани? Но тот ему не отвечает, а как-то глупо улыбается и головой водит туда-сюда, да полукругом. — Он походу вертолётики ловит, — уверяет Чанбин, держа мяч на талии, чуть сгибаясь вперёд. — Что у вас тут происходит? — подбегает к кокону Сынмин. За ним появляется Хенджин: — Боже! Надеюсь сдох! — верещит художник, обнимая свой блокнот. Тоже присоединяется к гнезду, заглядывая внутрь. — М-м-м... Хо-оша-а-а, — полностью ведёт Хана, он вяло тянет руки к своему парню. — Да боже, ты не умер, успокойся, введите его в медпункт, сейчас впятером доиграем, — диктует Минхо, и встает на ноги. — Подожди, — останавливает Сынмин Минхо, который был готов уйти на свое место, наверное, чтобы сказать парням, за сеткой, пару ласковых. — Вы на что так серьезно играете? — Пекус, не влезай во взрослые разборки. — За че-е-есть! ФЕ-ли-кс...а-а, — что-то успевает вякать Хан, когда Чан и Чанбин его поднимают с земли. — За какую честь? — не понимает Сынмин и смотрит на Феликса. Тот немного замялся, но говорит: — Поспорил я. Сынмин выгнул бровь, как бы ожидая дальше ответа. — Если проиграем, то я должен пойти с Хюнсу на свидание. — Кто? — не понимает Сынмин, что даже жмурится от нелепости спора. — Куда?! — возмущается Хенджин, жмурится от того, что ему в руки пытаются всучить невменяемого Хана. Все остальные переглядываются, как бы дальше немного умалчивая тонкости спора. — Просто, — не услышав ответа, Сынмин косится в сторону, — вы счет видели? Его кстати нечестно подкручивают. — Вот пидорасы! — вскрикивает вся команда и Хенджин, а Хан дальше пузыри пускает. — А то я думаю, почему не сходится, думал, это у меня мяч выбивал правильный счет. Чанбин резко ретировался из круга и кидая себе под ноги мяч, сильно отбивая его, шел к сетке: — Э, алё, школотроны, щас будете разговаривать со мной, — Чанбин близко подходит к сетке, и отбрасывается мяч, сбоку от себя, так сильно, что он высоко отпрыгивает вверх. Но парень уже не беспокоится куда он прилетит и на чью голову. Он в полной ярости. — Не заримся на Феликса, расходимся сейчас, пока что мирно, — его низкий голос пронизывает каждый уголок площадки, навевая ужас. — А то что? — не имея инстинкта самосохранения, Хюнсу подходит к сетке, встает напротив Чанбина. И нагло ухмыляется. — Ну, всё, сука, — спокойно выдает Чанбин, ныряет под сетку, чтобы в один момент его рука оказалась на шее у этого высокого Хюнсу. — Стоп! Стоп! — выкрикивает Чан, выбрасывая Хана прямо в руки Хенджину, у которого выпадает блокнот, а сам бежит в сторону еще не начавшейся резни, но, которая стремится ею стать, набирая обороты. Опять происходит балаган. Чан с Чанбином душат Хюнсу, как Чан влез в это, уже никто не знает, Хенджин покрикивает на соперников в стороне, держа Хана под руки, пока Минхо воркует над ним, пытаясь привести в чувства, машет хенджиновым блокнотом, Сынмин ругается с парнями, у которых был счет, доказывая, что они неправильно считали, подделывали счет, а Чонин стоял рядом и тоже покрикивал о том, как вообще хватило наглости, просто ахуевал от происходящего. А Феликс стоял в стороне. А ведь он просто хотел сыграть в волейбол. Но смотря на всё происходящее сам загорается злостью. Голова кипит от этого шума, руки так и чешутся кого-нибудь ударить. Они все бесят. Бесят. Почему нельзя сразу играть честно? Почему надо сейчас кричать на весь двор, рискуя репутацией? Феликс уставился в одну точку, и не двигался. Все вокруг тут решают за него. Не спрашивая того, а чего же хочет он. Он вспоминает своего авторитарного отца, который является капитаном своей команды. Как он уверенно говорил, как стойко стоял на своем. Что нужно сделать, чтобы тебя начали уважать, как капитана команды? Надо сделать так, чтобы тебя стали бояться. Он приходит в себя, и оглядывается по сторонам, а за ними, все это время, наблюдают другие люди, наслаждаясь развернувшейся картиной. Тяжелыми ногами и громкими шагами, своей суровой походкой, Феликс ныряет под сетку, и оказывается между жесткой пизделовкой и споров в изнеможении насчет клеветы, угрозы статьями уголовных кодексов. — А, ну, заткнулись! — командным басом крикнул Феликс. И каждого одаривает своим испепеляющим взглядом, пока те резко отвлекаются от дел и с круглыми глазами вылупились на Феликса. И когда он слышит полную тишину, и чувствует все взгляды на себе, он продолжает громко говорить: — Мы сейчас играем последний сет, решающий. Без жульничества, без шанса на реванш. И сейчас будет тайм-аут, на пять минут, — он держит взгляд, а потом показывает своим ребятам, чтобы они направлялись на их половину поля, но никто не шелохнулся, абсолютно никто, ни соперники, ни зрители. — Вольно. Они все встречаются опять в кругу, в него сразу влетает Чан с возмущенным шепотом: — Ты с ума сошел? — Я не буду никого слушать, — отрезает Феликс, говоря низким тоном, — мне от вас нужна хорошая игра. Если вам так принципиально, чтобы я не пошел с тем хером на свидании. — Я прошу заметить, — подправляет Минхо, — ебаться, — говоря это с горчинкой, и теперь уже он держит Хана под руки. — Чего?! — возмущается Хенджин, махая блокнотом над Ханом, но резко останавливается, — Филекс, ты гонишь? — Отставить, — бьет взглядом, — если выиграем, то этого не будет. — Мы не победим, пока не захотим победить, — очень болезненно говорит Хан, он только пришел в себя, но чувствует себя все еще плохо. Минхо закатывает глаза, угораздило же того, в такой момент, вспомнить цитату из аниме про этот сранный волейбол. — Хан, ты как? — проверяет его Феликс. — Ты сможешь выйти? Или мы играем впятером? Хан качает головой в разные стороны и это без понятия, что обозначает, он просто вертит ею. — Давайте я за него выйду, — просто предлагает Сынмин, оглядывая всю команду на наличие людей против. — Пекус, ты умеешь играть? — Ой, как будто этот умел, — кидает Минхо на Хана. — Давай, Сынмин. Притихшего Хана взваливают на плечи Хенджина и отправляют в медпункт, художник закатывает глаза, еще чуть-чуть возмущаясь этому, но смерившись, он берет Хана покрепче и прожигающе смотрит на Сынмина, пока тот его не замечает. Он хватает того за ворот футболки и смотрит прям в глаза. Долго собирается, чтобы что-то сказать: — Я надеюсь на тебя, Ким, защити Феликса, — эти слова дались ему с трудом, говорить такое Сынмину, крайне непривычно, и вообще мерзко. Он отталкивает его от себя. — Всех остальных это тоже касается, — оглядывает убийственным взглядом всех, и уходит, тянет на себя Хана, помогая ему перебирать ногами. И игра началась. Всё, либо ничего. Агрессия вытекала с краев. Мяч сжимался в руках сильнее, больнее перелетал из рук в руки. Строго следили за счетом. Партии длились дольше, потнее, напряжённей. Каждый терпел горящие руки, перебарывали себя. Чан еще терпел стертые в мясо коленки, на что Чонин косо поглядывал, и держал свой язык, чтобы не сказать замечание, не остановить игру прям сейчас. Ведь старший его все равно не послушает, он сильно сконцентрировался на игре, его нельзя отвлекать, он поди еще и не чувствует эту зудящую боль. Хотя после каждого проката, по не ровной поверхности, оставляя там кусочки кожи, он болезненно стонал, корчил гримасы боли, но вновь вставал, сжимал зубы до скрежета, но вставал. Минхо не сразу начал пасовать в сторону Сынмина, у него еще был Чанбин, который своей силой пробивал стену рук блокирующих за сеткой, и своим взглядом испепелял противников. Когда позиция подающего перешла Сынмину, никто не знал, что стоит ожидать, такое прямо говорит сам Сынмин. Решил он никуда не спешить и сделал обычную верхнюю подачу. Перелетела через сетку и хватит. Руки почувствовали боль, горели краснотой, этого и хватит. Но зная Сынмина и его азартность к играм, здесь намного что-то больше разгорается, чем просто руки. Надо накопить ману. В середине игры, когда противники отстают на два очка, Хюнсу решил больше выводить команду из себя, думая этим отвлечь: — Феликс, — сладко зовет парня, выглядывая, чуть не просовывая нос через квадратики сетки, — у тебя очень красивые ножки. Не порань их, будь осторожен. Светлые ножки Феликса, сменились на злое осуждающее лицо Чанбина, которое и загородило вид, появляясь прям возле сетки, возле этого противного Хюнсу. — Слышь, я что-то непонятно объясняю? Может мне еще раз потрясти тебя над землей? — раздражен он. Это почему еще к его Феликсу так обращаются? С ним должны уважительно разговаривать, или завалить свое ебало нахуй. Чанбину не нравится, что эти узкие глаза Хисына или как этого хера зовут, в любом случае, он не может смотреть на него, думать о нем, особенно Феликс не может находится в его грязных мыслях. Чанбин разрушит его мечты, и Хюнсу не получит очередную статуэтку к себе в коллекцию. Придя в себя и промаргивая, приводит дыхание в норму: — Еще раз туда посмотришь — я тебе глаза выколю. — А ты для него кто? Парень? — усмехнулся тот. — Для него я могу быть кем угодно, но для тебя могу быть только твоим могильщиком, — скрепит через зубы Чанбин, разминая кулак до хруста. А в ответ только улыбка. На игру это никак не сказывается, только у Феликса появляется смущенная улыбка. Он слышал. Это приятно. И греет душу. Он за него заступился. Теперь стыдливо тянет ткань шорт ниже, пробуя ее сделать длиннее. И волосы за ухо убирает несколько раз. За это время уже успели вернуться Хенджин с Ханом. В руках побитого был огромный пакет со льдом, который прикладывает к лицу. Они сели в кокон из художников, дальше поддерживать своих друзей и подальше от мяча, ну, смотря насколько. Хан теперь трезво мыслит, но заметно притих и резко не дергается и даже как-то зрачками не двигает. У него болит всё лицо. Хван внимательно следит за игрой, хоть вообще в этом не разбирается. Для него они просто бездумно кидают мяч. Он даже не понимает, кто круче это делает. Круто, пока мяч не уронить. Издалека они все красивые, пот с них течет ручьем, по щекам растекаются капли, блестя на солнце. Челки от этого стоят торчком. А ладоши и предплечья все красные, что больно смотреть. Хотя больно смотреть на Чана, все колени всмятку, что даже кровь теперь течет, если он поднимет руки, чтобы показать локти, они там тоже в ужасном состоянии. Как он вообще двигается? Когда на него смотришь, сразу дрожь в конечностях, проходит неприятный холодок по спине, что даже выпрямляешься до хруста позвоночника. «22:20» — в пользу команды Феликса. — Так, — мяч у Феликса, и он идет на место подачи, нервно бормоча себе под нос, и бьет мяч об пол. Сильно. Безжалостно. Этот стук уже раздражает. А руки болят. Но он их не жалеет. Он сейчас пытается вспомнить какую-нибудь лютую подачу, чтобы ее было невозможно отбить. Экспериментировать сейчас рискованно. Он сильно нервничает. Ладошки потеют, Феликс даже сначала испугался, подумал, что это может быть кровь. Из-за этого теряя ритм, мяч соскальзывает и убегает от Феликса. А тот ругается под нос и идет за ним. — Дело дрянь, — бурчит Хенджин, наблюдая за тревожным Феликсом. — Надо что-то делать. Молчаливый Хан оглядывается на внезапно заговорившего Хенджина, и задумывается. — Есть идея, — хрипит Хан, откладывая пакет от лица. После Хенджин пулей направляется к Феликсу, пока тот еще не подал. Он хватает его за плечи, как бы наскакивая на него задорно. — Ликси, не волнуйся! — он разминает ему плечи, задорно поддерживая, но после меняется в настроении и монотонно шепчет на ухо, — бей, чтобы сейчас не случилось. — Чего? Не успел Феликс оглянуться от такой странной фразы Хенджина, как художник от него отклеивается и резко кричит так, что в ушах зазвенело: — Хан! Ты куда залез?! — с улыбкой на лице, как будто удивляется он. Все оглядываются на Хенджина, а потом откуда-то сверху ему отвечают. — Хван! Да тут видок сказка! — светится радостный Хан. — Бей, — бурчит Хенджин Феликсу на ухо, пока все смотрят на Хана, который залез на самый вверх ограждения. — Боже, Хан! Ты как туда залез, чучело! — ворчит Минхо, но не смотря на то, что он там за гадости успевает говорить, его голос обеспокоенный. — Жопу порвешь, я тебя лечить не буду! — Придурок, я тебя оттуда вытаскивать не буду! — крикнул ему Чанбин. Соперники посмеиваются от этой смешной белки. Правда не заскучаешь в этой Академии с этими индивидами. Смех был недолго, до стука мяча по вражеской территории. — Э! Нечестно! — крикнул один из напарников Хюнсу. — А честно было мне в лицо целиться? — кричит сверху Хан, чуть не падая, когда тянется вперед от возмущения. Зрители разливаются смехом, соперники плюют на ситуацию, на эту сранную белку, которую пытаются стащить с забора. Они поняли, что люди эти неробкого десятка, и за победу всё же и будут играть грязно. Это они так оплачиваются им за нечестное введение счета. Подумаешь... Злые звери, за сеткой, наблюдают за Феликсом. Они точно не пропустят мяч. Теперь ему сложнее концентрироваться. В голове миллион и одна мысль, которая не дает покоя. Он думает о Хане — боящегося высоты, и было ли честно и правильно поступать и в такой момент кидать мяч, и за это засчитывать очко. А как бы поступил его отец? Самые ненужные мысли приходят в такие ответственные моменты. Засоряют мозг и губят душу. Перед подачами он всегда думал об отце. А сейчас у него получилось этой мыслью загнаться. Если бы отец увидел эту игру, он бы погладил по голове за сообразительность? Согласился бы с фразой: «На войне все средства хороши»? Или, если бы он узнал, за что они тут из кожи вон лезут, чтобы выиграть этих малолеток, он бы как отреагировал? Феликс сжимает мяч в руках и прижимает его к груди. Закусывает губу, и потряхивает от голодного взгляда соперников. Он опять его разочарование. Отбивает мяч о пол больной рукой, что ноет от касания к мячу. Почему в голову лезут все воспоминания, от которых он всегда прячется, почему сейчас они решили все вывалиться на него. Если Феликс так хотел выглядеть круто, как его отец, то почему не связал полностью свою жизнь с волейболом? Почему он решил связать жизнь с больным, тяжелым балетом? Мяч взлетает над головой, взмах. Ответ прост. Он занимался волейболом, потому что это хоть какое-то было единение с отцом, и так маленький Феликс думал, что если будет играть в волейбол, то он сможет понять отца, почему же родной человек не понимает его и не принимает его. Когда пришло это осознание, Феликс отбивает слабо мяч, и прилетает в сетку, а очко уходит соперникам. — Феликс, что случилось? — беспокоится Чан, который стоял рядом. Вся команда смотрит на поникшего Феликса. Он только отмахивается от слов, и прячет глаза в кроссовки. Слабо. Хорошо, что здесь нет отца, было бы еще и стыдно. Хенджин наблюдал за происходящим, и параллельно держал Хана за жопу, пока тот пытается слезть. Он оглядел всех игроков и остановился на Сынмине, тот почувствовав чужой взгляд, поднял голову в ответ. Подачу противников отбил Чонин, а Минхо пасует мяч Сынмину, и тот как-то увиливает от блокировщиков, и все же забивает мяч. Хенджин вскидывает брови, наблюдая за Сынмином, пока не валится вместе с Ханом на газон. Теперь очередь подавать Сынмина. «24:21» — гласит счет. Либо сейчас, либо никогда. Забить, чтобы наконец-то об этом забыть, как страшный сон. Пойти уже в раздевалку, помыться, собрать вещи, уехать в общагу, помыться еще, только уже с вкусным мылом, укутаться в полотенце, и уснуть в кроватке. А потом проснуться и тело будет ужасно гореть, напоминая об этом сранном больном дне. Как же забить так, чтобы никто не смог отбить подачу? Есть одна идейка, но за нее можно получить прозвище «ведьма». Ну, с одной стороны, ну, и что такого, жмет плечами Сынмин, главное, чтобы не сожгли. Все застыли в ожидании подачи. Каждый внимательно следит за мячом, ведь есть шанс пропустить, а значить проиграть. Они все висят на волоске. Мяч в руках. Ноги держат тело. Голова смотрит вперед, ища слабое место противника. И вот момент. Мяч чуть подкинут вверх и вот он уже быстро летит, по направлению к противнику, что стоит на задней линии, в правой стороне поля, но мяч меняет траекторию и улетает вбок, приземляясь возле игрока, стукаясь о площадку. Крученный. Это был крученный мяч. И крученная подача. Зрители удивленно вздыхают, а потом разливаются в аплодисментах. Команда Феликса, даже не сразу понимает, что произошло, но, когда на площадку вбегает Хан и влетает на Сынмина, обнимая его и что-то крича. Тут же появляется и Хенджин, который наваливается на Феликса. И все ребята понимают, что произошло. Они выиграли. А это была сложная подача крученого мяча. Откуда и как у Сынмина это вышло, все вопросы после общего тимбилдинга. Они радостно сплотились в круг, хватаясь за плечи, приобнимая друг друга, прыгая по кругу и хохоча. — Ура! Ура! Ура! — Как?! Как?! — не унимается Чан и дергает его за футболку. А Сынмин только головой качает, отказываясь это как-то комментировать. Они сейчас празднуют свою победу, а все остальное их уже волновать не должно.

***

Толпа развеселенной компашки вваливаются в комнатушку, где живут Сынмин и Хенджин. Они вдвоем-то не уживаются, всё стукаются по углам, а тут восемь ребят решили вместиться. Предлог был такой, что у Сынмина есть средства для обработки бедного Чана, а еще ребята сильно хотели посмотреть теперь на нехолостятское гнездышко Хенджина, как тут все изменилось после появления чистюли Сынмина. Друзья пришли не с пустыми руками, а закупились снеками, баночками пива и пакетиками сока. Все же они пришли праздновать победу. Из шкафа-купе они достали две табуретки, они были имитацией общего стола. Хенджин раньше пользовался ими, как палитрой, поэтому на них были комки старой засохшей краски, но это никому не мешало. На деревянную поверхность поставили железные банки, закинули уже открытые пачки с чипсами. Раньше, когда Хенджин жил один, друзья часто так собирались, бурно что-то обсуждали, и любили играть в карты. Чем они сейчас и занимаются. Чана прокапали перекисью, перебинтовали, он наелся и спал на кровати Хенджина, утонув в миллионах подушках. Накрыть бы его еще большим подорожником. Он так шипел, когда на его раны поливали перекись, что сердце Чонина лопалось и пузырилось, так же, как перекись на ранах Чана. Поэтому сейчас он готов защитить Чана от всех сложностей, и сидит рядом с ним, чуть привалившись к его боку, и поглаживая по плечу, пока тот сопит в подушку. Рядом с ними сидит Феликс, он все еще приходит в себя, поэтому его никто не трогает, а сам парень забывает дышать перерывами. Иногда рядом сидящий Хенджин одаривает вниманием, и утешительно приобнимает, но весь он находится в партийке по картам с Чанбином, который сидит напротив и подкидывает козыри, от которых невозможно отбиться. Они оба потягивают пиво и от них исходит основной шум. Живенький Хан не сразу присоединяется к игре, но совсем скоро они с Чанбином объединяются, чтобы захуесосить Хвана и слить его. Командная работа на высшем уровне. Пока они оба не поворачиваются к друг друг и в унисон говорят их излюбленную и не один раз сказанную фразу: — Тимплей, а потом пошел нахуй! Минхо посмеивается со стороны и все лезет к Сынмину с расспросами о крученной подачи, и как долго он ее отрабатывал. На что медик, который сидит за своим рабочим местом и пытается, в таком шуме, хоть что-то прочитать из учебника по анатомии, отмахивается от Минхо, и говорит ему, чтобы тот от него уже отстал: — Да у меня случайно рука соскользнула. — Нихуя себе соскользнула, да там ребята такое в жизни не видели. Думают, что ебать старики дают, что пользуются магией вне Хогвартса. — Я такой же, как они, я тоже первокурсник, — уточняет Сынмин. — Пекус, — подправляет Чонин, подслушивая все это время их разговор. А Сынмин вздыхает, поднимая голову на свою стену с памятками на предстоящий зачет. — Ну, а, как ты смог вообще так круто играть, ты ж даже не размялся нихуя, когда вышел играть, — всё не угомониться Минхо. — Да он тут каждый день разминается, — как бы невзначай присоединяется к разговору Хенджин, и отпивает пиво, откинувшись на стену со своими рисунками. — Он как будто каждый день только и ждал эту игру, — сделал маленькую паузу, отпивая из банки содержимое, а потом, как спохватился, что чуть не подавился. — Слышь! А может ты с этими пекусами заодно? — Естественно, все же пекусы, как один организм! — саркастично соглашается Сынмин, и на стуле поворачивается в сторону Хвана, уже, наконец-то, откладывая попытки в прочтении хоть одного предложения. Ему никто не даст спокойно подготовится к недели сессии. — Вот-вот! — поддакивает Чонин. — Ребят, ну, настолько не наглейте, — как будто защищает Сынмина Минхо, размахивая все еще красными руками. Феликс тихо сидит и пальчиком ведет по своей не открытой банке с алкогольным напитком. Он собирается с мыслями, и ведет себя, будто хочет что-то сказать. После волейбола и правда ни одной трезвой мысли нет. Пусто. Ни за что даже не ухватишься. Все так, как и говорил отец. Феликс всего себя отдавал этой игре. Он так сильно распереживался. Но и своих друзей поставил под угрозу, на одного Чана смотреть больно. Как он смог допустить так бездумно соглашаться на тупой извращенный спор. Он же знает, как сильно друзья переживают за него, а, если бы они все же проиграли, никто не простил бы себе это. И точно бы убили этих ублюдков, не задумываясь о последствиях. У него удивительные друзья, а он с ними так просто поступает. Он вспоминает все те слова, которые он сказанул за игру. Ему не по себе. Феликс встает со своего места, переступает через ноги Хенджина, а все остальные смотрят на него. Танцор встает перед всеми друзьями, оглядывает всех, и набирает полную грудь воздухом: — Спасибо большое, ребят, вы мне так дороги. Вы так много сделали для меня, — его уголки губ тянутся вниз, а бровки — вверх. — Я же совсем не подумал о последствиях, о вас, о вашей готовности, Чана-хена и Чанбина-хена вообще с пар вырвал. — он сжимает губы и стыдится, — я так сильно рвался поиграть в волейбол, что даже какой-то спор меня не останавливал, — поникший опускает голову. — Простите меня! Я не подумал даже о себе, а Хану больше всех досталось! Он так старался для меня! — перешел на надрывные вскрики, смотря только на Хана, который хотел все возразить, говоря о том, что это пустяки, но Феликс продолжал паниковать. — Я должен еще извиниться и поблагодарить Чан-хена, — он оглядывается на спящего Чана, — но пусть он спит. Как я бездумно решил, что старшие совсем ничего не делают и с радостью помогут мне, это очень эгоистично с моей стороны! — Феликс, нам было не трудно, — подает голос Чанбин. — А Чан-хен вообще все это время играл без защиты, без этих сранных наколенниках, команда соперников вся была в защите, — он никого не слышит. — Хан тут вообще извелся, и по лицу получил, и на высоту залез, ради того, чтобы я первый раз кинул нечестно, а второй раз проебался? — Солнце, успокойся. — А Чанбин-хен был готов пожертвовать своей репутацией. Хенджин таскался с невменяемым Ханом до медпункта, потом еще и вытаскивал с ограждения, Сынмин играл без подготовки, еще и неправильный счет заметил, если бы не он, то, когда бы мы это заметили? Когда я с тем челом в кафешке бы сидел? — Хей, — Хенджин пытается его успокоить, и тянется к нему, чтобы тронуть его руку, но тот только выдергивает, уходит от касания. Чанбин тоже пробует попытку успокоить Феликса, и с другой стороны тоже берет его за руку, танцор от неожиданного касания удивленно, сдавлено вздыхает, как будто пугается прикосновения, но не отдергивает руку, и с округленными глазами смотрит на старшего, которого напугала такая реакция. Все тоже притихли и смотрели на них, они не понимают, что произошло, почему Феликс так взвизгнул. Оба стараются не показывать, что сердце уже давно упало в пятки, а воздуха катастрофически не хватает, неловкая тишина душит их, горло, как будто вздувается, а ладошки моментально вспотели, но каждый прижимается сильнее, чтобы другой этого не заметил. Чанбин решается взять всё в свои руки, буквально, потому что второй рукой он сверху накрывает руку танцора, тем самым маленькая, мягкая ладошка Феликса оказалась в клетке из больших, грубых ладоней Чанбина: — Феликс, спокойней, мы только рады помочь. Ничего ты не испортил, каждый искренне помог тебе, потому что мы любим тебя. Не забивай голову всякими мыслями, хорошо? — глубокий голос тихо прокрадывается в душу к Феликсу. А этот слишком долгий взгляд в глаза так сильно бьет, что ноги чуть не подкашиваются. — Да, Феликс, не переживай за меня, я здорово повеселился! — ярко грохочет Хан, — только ты поверил в меня, и я очень благодарен тебе, ты такие теплые слова говорил. Это был для меня крутой опыт, да, не сразу все получается, но еще вся жизнь впереди, еще много времени потренироваться в волейболе! — О нет! Я с этого дня бросаю волейбол! — Феликс резко реагирует на фразу Хана и, к своему сожалению, сбегает из клетки рук, потому что прикосновения начали обжигать, боится сгореть раньше времени. И поднимает их вверх, как бы отрекаясь от волейбола. Хан и другие смеются с него, и даже кто-то соглашается с высказыванием, а дизайнер дальше продолжает: — Ты бы знал, как та самая идея быстро прилетела в голову, намного быстрее, чем тот мяч в мое лицо, — Джисон, как всегда, заставляет всех смеяться, а Минхо не выдерживает и обхватывает его тело, обнимая его, и заставляет навалиться на себя, откидываясь назад. — И еще быстрее я карабкался на тот забор, как я это сделал, я уже не помню, настолько сильно был под адреналином, — он опять живенько себя ведет. Его нос чуть красный, и возможно будет синяк, где-то в области лица, если не всё будет сплошным синяком. — Всё хорошо, Феликс, не волнуйся за меня, я и правда занимаюсь разминкой каждое утро, ну, стараюсь, — Сынмин тоже присоединяется к успокаиванию Феликса. — Самое главное, что всё уже позади и теперь мы все можем продолжить жить скучно. — Ах, тебе скучно, пекус? — спохватился Чонин, хитро улыбаясь Сынмину, — Я могу тебе устроить развлечение! — Нет, уж, спасибо, — отворачивается, показывая спину. Но Чонин и не думает на этом останавливаться и встает с места, чтобы подоставать своего пекуса, захватывая его голову, вороша волосы, а тот все пытается увернуться от тисканья этого неугомонного лиса. — Вот видишь, солнце, всё у всех хорошо, — Минхо поворачивается к Феликсу, после того, как наблюдал за страданиями Сынмина. — Да и я нормально, — хохочет Хенджин и все же утягивает к себе Феликса, обратно на кровать. — Я бы не был в норме, если мои страдания с Ханом были напрасны, — и всовывает ему в руки банку пива, а из пакетика из-под чипс вытаскивает одну штучку и пихает в рот танцору, — выпей и расслабься. Феликс жует и покручивает в руках банку, а потом ставит на грязную табуретку: — Я, знаешь, лучше сок попью, скоро выступления. Хен, ты тоже не налегай. — Пф-ф! — давится Минхо напитком, что расплескал в разные стороны, — блять, точно. Он пролил все на себя и его лицо тоже было в хмельном напитке, так что он встает и уходит в ванну, чуть привести себя в порядок. — М-м-м, выступления, — тянет Хан, потягиваясь, и лукаво улыбаясь, чуть не облизываясь, когда представляет выступления танцоров. Но не всегда эта новость может его полностью обрадовать, потому что... — Бля-я-я, выставка-а-а-а! И полностью падает на кровать, прячась за спину Чанбина, который тасует карты. Хенджин закатывает глаза, потому что он не желает даже слушать о выставке. Это снова бессонные ночи, жесткие спидраны недоделанных картин и снова эта игра в строителей. — А вас не должны были снять с этой контрольной выставке, вы же готовитесь по обмену? — не понимает этого Феликс. — Пх, — только и усмехаются художники, а Хенджин еще и от горя опять опрокидывает в себя банку. — Ага... — вздыхает Феликс, поражаясь обстоятельствами. Художникам никогда не везет. — Сынмин, я у тебя этого не спрашивал, но ты планируешь на третьем курсе поехать по обмену заграницу? У тебя это точно получится. Сынмин еле отлипает от себя настырного Чонина и задумывается: — Не знаю, не думал о таком. А куда медиков отправляют? — В Германию или в Чехию, — отвечает Чонин. — А ты в следующем году собираешься, Чонин? — Не, ты че, у медицинского там успеваемость хорошая нужна, да ну нахуй эту заграницу! — корчится Чонин и обратно возвращается на свое место, к Чану. — А ты Феликс? — Сынмин постоянно слушает от третьекурсников — Хана и Хвана, что те готовятся к поступлению, но от Феликса ни разу не слышал об этом. — Ой, не, — отмахивается танцор, а медик на него вопросительно смотрит. И Феликс громко усмехается. — Ты не знаешь куда отправляют танцоров балета! — широко улыбается он. — Вот художников — во Францию, медиков — в Германию, Чехию, музыкантов — в Великобританию, юристов никуда не отправляют, ну, а потому что сначала с законами своей страны разберитесь, — смеется он. — А вот танцоров балета отправляют в Россию. Сынмин удивляется такому, но не понимает возмущения Феликса. — Минхо был там по обмену, я наслушался этих историй, — поднимает руки вверх, как бы отнекиваясь от чего-то. — И знаешь чему он там научился? Хан тихо похихикивает за спиной Чанбина, все остальные тоже скрыто улыбаются. А Сынмин сидит лицом лица, и рукой машет, как бы подгоняя дальше. — Он научился только материться. — Иди нахуй! — послышалась русская речь за дверью ванны, и в один момент появилась грозная моська Минхо. Все залились смехом. Минхо обратно возвращается, полностью умытый и опрятный: — Не понимаю, что тебе не нравится, — веселиться Минхо. — Было круто! — садится обратно и откидывается на стену, запрокидывая руки за голову, полностью открываясь, и выглядит гордым. — Не смогу я также как Минхо. Незнакомо, холодно, и жутко. — И как там? — интересуется Сынмин. — Мне было каждый день весело. Там парни угарные, они мне че-то говорят, а я киваю, и хоп, мы дрифтуем на какой-то старой машине, — и он резко хохочет. — Ну, а вообще, все такие добрые, блин, ну, истории из России можно долго рассказывать. Как меня вообще встретили. Им сказали, что в их группу приедет иностранец, так, когда я зашел в зал, мои одногруппники встретили меня в их национальных ярких костюмах — это, кстати, первое, что я увидел из яркого за всё время, как я был в России, и они встретили меня с хлебом и солью. Они мне так мило объясняли, что я должен откусить этот хлеб. — О, как мило. — Они сказали, что это чисто так, для смеха, — хихикает Минхо. — Я бы еще раз поехал туда. Мне еще сказали, что у меня есть русский дух, не знаю, — пожимает плечами, — наверное, потому что я с ними пил водку. Все вздыхают и качают головой, решили все дружно промолчать. Вот они настоящие танцоры балета, ничего не скажешь. Они какое-то время молчат. Даже Хенджин с Чанбином молча играют в карты. — О-о! Че я вспомнил! — восстаёт из мертвых Хан, и садится на кровать, — у Чанбина скоро день рождения! — Пф, нихера скоро, — усмехается сам Чанбин. — До августа бы дожить — До сессии сначала дожить, — бурчит Минхо, и на пару с Феликсом теперь пьет сок. — Кстати, пекус, это же будет твой первый раз! — выкрикивает очень двусмысленно Чонин, имея в виду «первая сессия», впрочем, все привыкли к этому. После все продолжили болтать обо всём, создавая общий шум их такой мини-тусовки. Включили тихонько музыку на фон, чтобы не разбудить Чана и не мешать соседям. Катка в карты стала смешной и напряжённой, к ним присоединяются Минхо и Феликс. От картежников исходило намного больше шума и каких-то очень странных и угарных фраз: — Чики-брики в дамки! — выкрикивает Хенджин и пафосно кидает свою последнюю карту — даму пик — козырная. А Хан разлегся на кровати Сынмина и рассматривал стену Хенджина. Она полностью забита разными зарисовками каких-то людей, в разных техниках нарисованы части тела, в основном кисти рук, какие-то были выполнены углем, какие-то сделаны в цвете — красками, а какие-то в виде скетча одним или двумя цветными карандашами. Можно разглядеть какие-то иллюстрации со строчками песен. А еще можно найти портреты друзей, они разбросаны по всей стене, в основном это были украденные моменты, когда друг сидит неподвижно, куда-то втыкает, в телефон например, или, где друг спит. Чаще такие души были украдены у Чана. Художник не просто рисует людей, а именно крадет их души. Надо работать быстро и незаметно, тогда и получится живой набросок. Чан всегда так странно спит, так что все его наброски получаются живыми, совсем не статичные. Феликс с Минхо, естественно, сделаны в образе танцоров, эти наброски сделаны во время их уроков, когда художник тревожит своим присутствием, чтобы найти вдохновение и набросать людей в движении, что бывает сложно. Или крадет их во время тренировки, когда они тянут ноги возле стены, чаще всего они долго сидят неподвижно. Хан находит красивый портрет своего Минхо, где больше внимании было уделено его красивому лицу, разрез кошачьих глаз и пухлым губам. Волосы несильно прорисованы, они только не серьезно намечены, они торчком быстро намечены, значит это украденная душа Минхо после тренировки, может он вообще спал, глаза, на рисунке, закрыты. А вот и их Чонинка, сидит играет в телефон, глаза опущены, и укутан в шарф. На соседнем листочке Чонин улыбается своей самой яркой улыбкой. Хан помнит этот момент, как Чонину пришлось так долго просидеть, чтобы Хенджин смог прорисовать эту его изюминку. Найден еще Чанбин в своей излюбленной кепке, и отдельные части тела, в основном рук, каждый художник любит прорисовывать рельефы тела, на Чанбине можно тренировать этот навык. Тут даже можно найти портрет самого Хана. И как выделена его куртка ярким маркером, только глаза зачеркнуты. Ничего страшного — отмахивается Хан. Этих набросков еще очень много, хоть вечность разглядывай и все равно что-то, да пропустишь. Он никогда не признается в том, что ему нравится стиль Хенджина. И что он рассматривает их. Особенно живопись Хенджина. Она прекрасна. Вон там, в углу, на него смотрит натюрморт с душистыми яблоками и с чашечками и блюдцами с золотой каемочкой. В конце этого семестре он снова глянет на работы Хвана, во время выставки на первом этаже главного корпуса. Когда к нему подойдет Хван, чтобы спросить, что тот вертится возле его работ. Дизайнер фыркнет и как-то нелепо пошутит. Точно так же делает и сам Хван, когда рассматривает разработки логотипов Джисона. — Как кто готовится к сессии? — спрашивает Феликс, не удовлетворившись игрой и брезгливо кидает карты — последний. — С божье помощью, — жалко доносится от Чонина. — У меня уже глаза ебуться от ноутбука, — и Хан трет уставшие глаза. — Я нихуя не вижу. От того, что каждый стал жаловаться «у кого что болит», Чан просыпается, он сейчас, как большая точка боли. Поэтому все смеются, что именно на такой теме разговора Чан проснулся. Феликс сразу спохватился и как и говорил, что он должен извиниться и поблагодарить Чана за то, что пожертвовал своими коленями. Тот отмахивается и садится на кровать. Чанбин до последнего держал эту шутку при себе. Но не смог ее спрятать, поэтому озвучивает ее: — Чану все равно на колени, потому что привык к такому, работа у него такая — стоять на коленях, — и вздыхает. Тут все хотели тактично промолчать этой пошлой шутки адресованную Чану, но слышно сдавленный смех. Чан поднимает голову на Чанбина и недобро улыбается, хотя по его лицу было видно, что шутку он заценил, Чанбин знает этот взгляд. Теперь ждет ответочку. — А то откуда у меня деньги, действительно. — А то вы думаете, че мы все еще дружим, — кидает Чанбин. Чан громко смеется, и прячет лицо в ладоши, скидывая свое тело назад, ударяется головой о стену, но не замечает этого: — Иди нахуй. Комната заполняется громким смехом друзей. Каждый теперь пытается раскрутить шутку из-за чего громче кричат. В этой опять суматохе, где уже ребята, что-то бурно обсуждают, даже встали и оживленно жестикулировали. Хенджин и Сынмин вновь ловят взгляд друг друга в этой бурной потасовке. ...не думал я, что опять сыграю в волейбол, но ради Феликса, я должен был это сделать. Оказывается я все еще умею делать крученную. Он бы все еще этому удивлялся? Сам виноват, что учил меня только этой подаче. Мы естественно выиграли и пошли праздновать в нашу комнату с Хваном. Было весело. Вот только убираться невесело, особенно с разморенным Хваном, чтоб его за ногу... Меня ещё подташнивает, наверное, это из-за хлорки. Оказывается и Хван попал под наказание. Так приятно, что скулы сводит.