11. Пачка
13 мая 2023 г., 12:02
Подбором звучания занимаются музыканты. Из-за них в Академии стоит шум. Их лажи слышно четко. Особенно для танцоров, которые сбиваются под чужую игру. Ту которая им не нужна. В колонках играет их программная музыка, ее не слышно из-за усилителя для гитар, грома барабан, звона скрипки. Если назло включить колонку громче, то эти эгоисты сразу зашуруют на третий этаж, заглянут, чтобы сделать замечание, а им в ответ также огрызнуться, крик поднимут, что танцоры со всех залов соберутся.
Студенты с двух факультетов — бешеные, злые, голодные, измученные, и ненавидящие друг друга. Цапаются, как кошка с собакой, потому что мешают друг другу. Кто-то был в этой истории Ромео и Джульеттой, потому что у них программа была совместной, но таких было мало. Ор стоял на всех этажах, переплетался с музыкой, потому что некоторые пользовались моментом, дальше репетировали, словно рядом никто не ругается, эти люди только нагнетали обстановку. Балаган торжествовал до тех пор, пока не ввяжется один из преподавателей. В крайнем случае, уже когда всё переходит черту, мог прийти один из представителей художников... с резаком. Тут уж сразу могут все разбежаться, но не надолго притихнуть. Поэтому этот аттракцион цикличен.
Чаще всего самые недовольные и громкие это были малышки-пекусы. Атмосфера для них новая, они бояться облажаться на первом контрольном выступлении, и не могут работать в шуме, особенно когда сбивают ритм. Они походу не знают, что обе группы могут сделать потише, и тогда никто не будет ругаться. Акустический поролон, который обеспечивает звукоизоляцию, обклеен только в маленьких комнатках-студиек, где стоит компьютер и микрофон, для записи песен, если уж так ляжет душа для сочинения. Там иногда так же и репетируют, но много людей там не может поместиться, их всего пять таких.
А еще младшие стали борзыми и никак не уважали старших, а особенно художников, может, когда они первый раз увидели сумасшедшего чувака, по локоть в чем-то, с грязным лицом и с ножом в руке — было страшно. Но, когда художники начали ходить чаще, чтобы заткнуть, то это уже: «Не впечатляло «молодежь»» — как говорили художники, будто они старые. Хотя да, художники-старшекурсники синхронизировались с этими непутевыми, громкими и грубыми пекусами — музыкантов и танцоров.
Когда обычные разговоры, угрозы ножом, жалобы танцорам-старшекурсникам, как будто они за них еще и ответственность держат.
Держат конечно! Пускай научат карапузов, как надо работать.
В общем, перестало это всё действовать, и в бой вступил Хенджин. Поэтому на этаж к музыкантам, где разгорался очередной спор, влетел Хенджин с огромным мольбертом, он размахивался им и кричал, раз никто не понимал человеческой речи — быть тише. Их ссоры слышно через наушники. А слушать жесткий металл с максимально включенным звуком и при этом писать воздушную и нежную картину, когда уже из ушей течет — как-то не комильфо.
Все боялись третий корпус в преддверии сессии. Поэтому из года в год у двери, ведущую в третий корпус, можно увидеть соль, которая собой удерживает темные силы преисподней. Когда-то это была шутка, но последние года там и правда насыпана белая полоса.
Художники дикие — это факт. Особенно если это — Хван Хенджин. После его сгоревших эмоций и сорванного голоса, он не разговаривал два дня. И купил валерьянки. И другим посоветовал.
Все же эти шумные группы, у которых и правда была странная химия — стихли. Художники уж подумали, что оглохли. Даже как-то обрадовались.
Если не брать в расчет нарушителей спокойствия, то все равно у художников горела жопа. Ведь картины не писались, только была какая-то муть. Это были не такие серьезные просмотры, как будут по окончанию года, но для вида результата, пару картин стоит вывести, в общий холл, чтобы преподаватели оценили.
Художники на все руки мастера. Им не только приходится выливать мучения на холст, сидя за мольбертом несколько часов подряд, но ещё и пилить доски для основы холста, пилить рамки, подгоняя под размер картины, и приколачивать их, чтобы картина была красиво оформлена. Поэтому от них, в преддверии сессии, издавался звук стройки, которую не смели прерывать. Конечно, у этих наглухо поехавших людей в руках молоток и гвозди, никто не хочет вмешиваться в идиллию создания прекрасного, иначе будет приколочен к распятии, с помощью тех самых деревянных подрамниках, брюхо вспорют канцелярским ножом, открывая на показ все кишки, и сядут вокруг жертвы, как станут прорисовывать каждый изгиб, каждую каплю крови, всё во имя искусства. А потом и сожрут на обед.
Когда ситуация была совсем мрачная, что на плотном тревожном воздухе уже можно было, без труда, повеситься, то было принято решение — сменить место. На что сейчас лето? Как раз, чтобы художники погрели свои косточки, и наконец, подпитали кожу витамином D, может и перестанут походить на трупов, а то смотреть на них страшно.
Вылазка состоялась сразу, как только мысль пришла в голову. Они собрались как будто в поход, в горы, в другую страну, но никак не во двор Академии, на территорию, которая сразу находилась за окнами мастерских. Некоторые вещи, как мольберты, были выкинуты через окно, да даже и некоторые художники были не прочь воспользоваться коротким путем, зато прорепетировали свою дальнейшую судьбу.
Место было хорошое, солнечное, просторное, свежий воздух и легкий ветерок, что может быть лучше. Тишина и покой, не то что внутри Академии. Открывался вид на футбольное поле, чуть дальше был уже расцветивший сад. Кто-то сразу пошел наблюдать за цветами, воруя их нежные образы, а кто-то мучался с расстановкой натюрморта, который они писали. Были попытки перенести, максимально аккуратно постановку, через центральный выход — как у обычных людей. Да такая должна была быть ювелирная работа, чтобы их главная модель не пострадала, но, как только она ровно встала на газон, её осуждающе и внимательно начали разглядывать, правильная ли она еще для них, или уже нет.
Уже все заботы позади, вдох полной грудью, и работа должна пойти уже со свежей головой.
Но счастье, на мини-пленэре, не остается надолго с художниками, и сразу испаряется, когда до них доносится, из окон, музыкальных классов и танцевальных залов, их сранная музыка. Конечно, ведь сейчас лето, жарко, у всех настежь открыты окна. И слышно, даже намного чётче и громче, чем в здании.
Художники тяжело выдыхают и закатывают глаза, так, что мозги видят. Среди коллег резкое молчание, их подавленный вид перебивает ритмичные отголоски музыки с разных открытых окон. Головы подняты вверх, кто-то проклинает эту музыку, кто-то молится.
Через несколько минут вещи были перетащены в противоположную сторону Академии, со стороны второго корпуса. Художники бегали смешно туда-сюда с вещами, за этим можно было бы весело понаблюдать.
Это была теневая сторона. И было чуть попрохладней, что могло не радовать. Но тогда и менялось освещение постановки, чего им не сильно нравилось. Розетку провести от мастерских досюда, просто невозможно. Пока они только раскладывались и ворчали что-то друг другу, ругаясь на музыкантов и танцоров.
Здесь было тихо и умиротворённо, пока не пришли художники. Они тоже не серые мышки, тихо вести себя не умеют, пока они тут стучали мольбертами, уже огромный шум подняли. Да и отборный мат в адрес их соседям никак не был тихим.
Тут окно первого этажа открывается и из него выглядывает до жути всеми знакомая голова:
— Оу-хо-хо! Что за кочевников я вижу! — лыбится с окна Хан, и сложил руки на подоконнике, упирался в него, чуть высовываясь на улицу. На нем был очень интересный атрибут, который сразу бросался в глаза — очки на носу, они придавали дизайнеру какую-то мудрость.
Джисон приветствует всех кочевников, с каждым он лично знаком, и каждый знает, не понаслышке, этого энергичного дизайнера, конечно, не без помощи легендарных ссор с Хенджином. Своим внезапным появлением он напугал Хвана, который ближе всех находился к тому окну переговоров.
— Тьфу ты блять, белка! — прижимает к себе тканевый пенал. — Ты че из-под земли появился?
— Как видишь, из окна, — демонстрирует раму, обводя ее рукой.
— Слышь, Хан! Может ты нам розетку подгонишь? — перебивает нервную парочку одногруппница Хенджина.
И Хан юркает обратно внутрь их компьютерного класса, где он с дизайнерами весь день протирают штаны — на мягких, удобных, крутящихся стульях, не то что художники-живописцы — на деревянных табуретках разных высот.
Когда мозги плывут от идей или от нескольких часов работы перед ноутбуком, то дизайнеры устраивают гонки на стульях с колесиками, веселя других студентов, которые мирно сидят в зоне отдыха. Очень весело, когда мимо пролетают на стуле, еще и что-то выкрикивают, эти участники марафона друг другу, задорно смеясь и крича от страха.
Вот уже через мгновение, Хан показывается, возле окна, с кряхтением пытается потянуть розетку так, чтобы всё тут не перевернуть. После несколько попыток присоединиться к источнику питания, они с облегчением вздыхают.
— Так, а че вы тут? — смеется дизайнер, но сразу исправляется. — Что вас привело сюда, блудники? — надменно говорит, словно он хозяин леса.
Хван тяжело вздыхает и плюхается на табуретку перед своей картиной, но держа вяло кисточку, он тыкает то в палитру, то в холст, бездумно мажа, очень слабо, никак не вникая в процесс. Переезды утомили его.
Хан хочет подышать, и уйти из надоевшего кабинета, и поэтому перелезает через подоконник, чтобы спрыгнуть с него к художникам. Сегодня все исполняют свои желания.
Почему он такой?
Вышел в одежде, в которой спит и накинул только махровый халат. Выглядит так по-домашнему и свободно. Еще так серьезно отнесся к этому делу, что зубы скрипят — сотрутся так в порошок, и ведь не понятно от чего.
Ночной воздух холодит лицо. И нежит легкие, резко и пронзительно, врываясь через нос. Редко сейчас проезжают машины, можно услышать непривычную тишину. Хоть летние деньки жаркие, ночью все равно слегка морозит, еще чуть-чуть так простоит и начнет щипать щеки и уши. В карманах можно найти пачку сигарет, которую вновь достает, чтобы дальше отправиться в путь. Перебить свежий воздух, успокоить, по-своему, нервы. Хоть и эти, слегка видимые звезды на небе — кружат голову — этого мало. Затушить сигарету о легкие — привычный способ.
— Должен будешь, — шуршит пакет, протянув его к Хенджину. Художник забирает пакет, и делает шаг, в сторону общежития, по дороге — зажигая сигарету.
Путь от магазина до общежития — одна сигарета.
Сынмин идет по левую сторону и держится подальше, чтобы в него не летел дым, он надышится этим запахом, как только окажется, с курильщиком в здании. А Хенджин, даже как-то неосознанно, пыхтит от него, провожая дым за спину, а между ними шуршит то, что их сблизит. Но только на эту ночь.
А когда он себе делал, жгло адски.
Дело в фирме или в Сынмине?
— Откуда ты умеешь красить? — решился все же задать такой вопрос. Разминает плечо, и опускает руку, передавая миску в другую, потому что мастер перешел на другую сторону.
Сынмин какое-то время молчит, перекидывает волосы обратно, в начальное состояние, пересматривая ряды на то, как схватился осветлитель, и пошла ли реакция смеси. И параллельно думает, стоит ли отвечать.
— У меня есть старшая сестра, — глубоко вдыхает, на удивлении не чувствуя этот яд смерти, возможно, слизистую уже давно сожгло. — Она меня многому научила. Я был для нее парикмахером, колористом, мастером маникюра, косметологом, — делает паузу, а Хенджин тянет улыбку, первый раз за день. Рассматривает, через зеркало, его профиль с прямым носом. — В общем, был ее рабом, — вздыхает Сынмин, и слегка улыбается, говоря о сестре.
Хенджин усмехается, прикрывая глаза.
Интересный подход к воспитанию.
Есть еще один вопрос, который мучает Хвана, чуть даже придушивает, но от этого нет никакого удовольствия. Есть только тяжесть этого, как вопроса, так и ситуации в целом. Осветлитель жестко ударяет в нос, прокрадывается так глубоко, что в переносице щиплет. Еще здесь такая тишина, слышно только скрежет кисти в миске и топтание Сынмина. Неловко портить, но и противно от такого молчания. Хотя тишина, в этой комнате, стала чем-то обычным, без ссор. А сейчас, она ощущается какой-то непривычной.
Щеки изнутри искусаны, зубы сломаны, челюсть вывихнута — пора задавать вопрос, пока глаза не выпали от напряжения и неловкости:
— Зачем ты мне помогаешь? — нарушает эту молчаливую идиллию, сотрясая воздух. Выделяет паузой и интонацией «ты», «мне». От резкости, чувствуется, как кисть, на волосах, дернулась.
Сынмин тяжело вздыхает, так, как будто знал, что такой вопрос будет, но до последнего молился, что всё пройдет у них в полной тишине, и без обязательств. А тут такое. Точно раздражен.
— Потому что я — добрый человек, Хван Хенджин.
Хван цокает и глаза скептически закатывает:
— Ты каждому так помогаешь? — больше похоже на наезд, быдловатски это звучало.
— Ну, не все жалкие мальчики валяются у меня в ванне, — мерзко показывает эту улыбку, в манере, оголяя клыки. И кидает довольный взгляд в зеркало, где встречает скорченную гримасу на чужом лице. Та, которая хочет что-то сказать-предъявить или даже встать и уйти. Но идти некуда и незачем, говорить-огрызаться — сделать себе хуже. В такой ситуации, когда всё, на самом деле, держится под контролем Сынмина, лучше лишний раз не вякать. Поэтому проглотив слюну и язык — молчит.
Слышится недовольное бурчание, как вскипание чайника, и Хван недовольно скрещивает руки на груди и сползает ниже. Прячет припухшие глаза.
— В чем твоя выгода? — всё не унимается художник и смотрит, в зеркало, исподлобья, находя там темную челку, лежащую на глазах, и большие уши без проколов.
Сынмин молчит, продолжает перебирать пряди и накладывать осветлитель на них:
— Надеюсь, моя выгода в том, чтоб ты заткнулся.
Когда смесь вся была на Хване, и когда прошло время, то он пошел смывать свою зализанную и уже светлую голову. У Сынмина появилось время присесть, но перед этим открыть окно, чтобы проветрить помещение от едкой дряни. Освобождая руки, которые вспотели в перчатках, он плюхается на свою кровать, затылком упираясь в стену.
Ему не нужно спрашивать, что же случилось с художником, за него говорит стол и мятый макет.
— Какой же ты импульсивный, — роняет шепот в тихой пустой комнате, с отдалённым звуком из ванны. Надеется, что художник, со своим таким подавленным настроением, не решится утопить себя. Сегодня Сынмин увидел его очень разбитым, и все же не хочет снова увидеть в ванне Муфасу, только уже канноного мертвого.
Хотя, как можно утонуть в душе? Но постараться можно.
Прикладывает ухо к подушке, и наконец, засыпает, как и хотел два часа назад.
украл позаимствовал.
Все для того, чтобы спрятать вчерашний инцидент
Вчерашний инцидент на голове видно. Но никому не скажем.
Так нарядился и непонятно куда. Настолько сильно отчаялся в философии. Думает взять красивыми глазками и укладкой новой прически. Знает полностью только один билет, а дальше будет полная импровизация — игра в цирк.
Сегодня он еще должен был принести свой последний макет, но походу будет стоять на коленях, можно даже на гречке. Если не ляжет где-нибудь в зоне отдыха и не испарится там, как дым.
По улице медленно шебуршат студенты, проходя мимо Хвана, заворачивают в Академию. Сегодня последний день сдачи всех экзаменов. Последние сроки сегодня, а дальше каникулы. Странное ощущение в такие периоды: утро совсем другое — предвкушение конца чего-то долгожданного.
Перекатываясь с ноги на ногу, укачивая себя в успокоительной колыбельки, его прерывает поражённый свист, и удивленные вздохи:
— Что за лев этот тигр! — появился, в поле зрения, Чанбин, который только что припарковался недалеко, и как только увидел что-то знакомое, но что-то новое, сразу направился в сторону Хвана со своими комментариями. — Радикальное изменение, — хмыкает он, и приобнимает друга за плечо, жмуря нос от дыма.
— И тебе привет, — улыбается Хенджин, и обхватывает губами сигарету, делая очередную затяжку.
— Да знаешь, как-то не привычно видеть тебя так, — и оглядывает полностью принарядившегося художника. Даже не в порванных грязных штанах, а на голове не гнездо с кистями.
— Да знаешь, как-то не привычно видеть тебя здесь, — повторяет фразу и выделяет последнее слово. И вскидывает рукой, оголяя запястье, прикидывает на свои невидимые часы. — Да еще и к первой паре, что ж случилось?
— Пиздюли Чана случились, — смеется тот. — Теперь это моя жесткая мотивация на учебу, — щурится и разгоняет от себя дым.
— Правильно, — жмет плечами и стряхивает пепел. — Но все же, сколько зачетов купил? — хитрит глаза и загадочно улыбается. Чанбин копирует его выражение лица и чуть вперед наклоняется к Хенджину. Разговаривают друг с другом молча, не отрываясь.
Но их прерывает внезапно появившийся Феликс. Он подбежал к ним, врезаясь в спину Хенджина, как та ночная обувь на платформе, что сразу напоминает о себе, выстреливая адской болью. Танцор выхватывает у того насильно объятия, кутаясь в нем:
— А то я смотрю, Чанбин-хен с какой-то красивой блондинкой общается, а это ты, Джинни! — словно вымурлыкивает эти слова и широко улыбается. Как будто и не было того злого Феликса — черного владыки тьмы, который кидается вещами и мешает корейский и английский мат вместе. Сейчас это обычный Феликс. Уставший, маренный Феликс. С прикрытыми глазками жмется к боку другу. В своих руках он слышит пыхтение и чувствует дым, уже непонятно от сигареты или это художник вскипает в горячих объятиях.
— Отпусти, душишь, — спертым дыханием захлебывается Хван. — Я понимаю, что я виноват за вчера, но... — и его отпускают.
— В смысле? — заглядывает тому в лицо, не понимая, о чем идет речь, но сразу меняется, переводя взгляд на светлые пряди, и восторженно улыбается, восхищаясь новым образом художника.
— Ты скажи, что еще не помнишь, как я вчера к вам приходил.
Феликс хлопает глазками:
— Когда ты к нам приходил? — склоняет голову набок.
Чанбин следит за ними и не догоняет их разговор, теряясь еще где-то на старте. Но глупо улыбается, наблюдает за изменчивость мимики танцора, лицо чистое и не скрыто ничем — яркие веснушки, мешочки, да тень под глазами. Сегодня он в мешковатом спортивном костюме и с большой сумкой на перевес. Этот образ интересней всех тех открытых, облегающих вещей. Здесь заложена загадка. Свободное и настоящее поведение.
— Вчера вечером, — цедит слова через зубы, — ты еще скажи, что лунатишь! — взрывается Хван, вскидывая руки, что сигарета выпрыгивает — спасается. И не глядя приходится топтать ее ногой. — Как так можно?! Ты меня избил всеми своими тяжелыми ботами! Я столько слов о себе, в свой адрес, не слышал со времен художественной школы! А я пришел, чтобы ты мне помог с покраской волос, — последнее он прям вздыхает, надувает губы, будто оскорбленный.
— Я вообще не помню, — теряется Феликс, пытается покопаться в памяти, но таких картин не помнит. Уже успевает записать Хвана — как наглухо поехавшего художника, но вспоминает сегодняшнюю, утреннюю вылазку с Минхо. Когда в коридоре они увидели два разных ботинка Феликса с большой подошвой. Но не озвучивает это вслух, оставляя это дело не расследованным. — Но все же очень хороший цвет! Сам? Или кто-то помог?
Хенджин запинается, опуская глаза вниз:
— Нашел человека, который мне помог, — кратко и точно. Чувствует какое-то смущение, до сих пор не понимая поступок Сынмина.
А я ему халат испортил.
— Тебе очень идет, Джинни! — скидывает тяжелую сумку на асфальт, сладко потягивается, тянет руки вверх, и обращает внимание на Чанбина. — А чего ты так рано, Бинни-хен?
На самом деле Феликс очень рад присутствию Чанбина сегодня. Хотя он всегда рад ему, но сегодня особенно. От того и незаметно, с улыбкой, прикусывает губу. Прячет нижнюю губу под верхней.
— Привыкайте, малышня, — дразнится, но меняется в лице, когда кого-то видит за спинами своих донсенов. — Вы поглядите! В туфлях, с пакетом, как на выборы, ты че такой наряженный — в плаще — в начале июля!
Все оборачиваются и хихикают с высказывания.
За место туфлей — кроссовки, за место пакета — спортивная сумка, собран, как на репетицию. Минхо неспешно дошел до них, до этого шел в компании Феликса, пока тот не дал дёру, увидев друзей, но старший не стал менять скорость, а медленно прогуливался, ему сегодня хватило утренней пробежки. Выглядит совсем не помято, по сравнению с Феликсом, словно и вовсе не бегал.
Перед Академией, они заходили в общежитие, чтобы переодеться и привести себя в порядок, только младший выбрал поспать, первый раз в жизни, поэтому нагромоздился на кровать, во всем том, в чем был на пробежке, и тем же отдал ванну на попечительство Минхо, чем тот и воспользовался.
Поменялись ролями. Для них это странно. Для всех это странно.
Но Минхо опрятен и строго одет, лицо ухоженное, подтянутое, свежее, даже чуть накрашенное. И сделана укладка, прядки, как завидки, кокетно лезут в лицо, увидев его Джисон, тот бы заныл от своего прекрасного парня. А весь строгий черный плащ завершает образ танцора.
— Вечером дождь пойдет, умники, — фырчит. Останавливается возле друзей, вблизи все же видно его скрытый, уставший взгляд.
Они начинают спорить о погоде, а Хенджин только смотрит на время и вздыхает:
— Я пошел, — пауза для того, чтобы все его заметили и посмотрели на него вопросительным взглядом, — на смерть.
И разворачивается, направляясь к воротам Академии, взмахивая рукой, как бы прощаясь с друзьями.
— А конкретней?
— К философу.
И откуда я весь этот бред знаю?
Он просто бездумно гладит ступню, надеясь, Дионис поймет, что ему нужно и подаст знак. В крайнем случае, хоть вина с друзьями попьет.
По холлу, эхом, раздаются шаги, кто-то спускается по лестнице, Хенджин сразу меняет свое положение, пытается вести себя более естественно, обратно закидывает на плечо папку.
На главной большой лестнице появляется Сынмин.
Хенджин сразу переключается на него, пугая медика:
— Придурошный, ты еще здесь?
— Боже, — Сынмин чуть дергается от нежданного звука, который разливается эхом по огромному холлу, его сегодня все стремятся напугать. Он не ожидал, что в Академии кто-то остался и уж тем более будет его окликать. Теперь медленно спускался по лестнице, слегка придерживаясь за поручень, теперь он не горел желанием появляться на первом этаже. А стоять на лестнице в самый раз, так он был выше Хвана.
Хенджин улыбнулся испугавшемуся Киму:
— Я думал, ты ушел со всеми.
— Я пересдавал химию.
Хенджин замолк и вытаращил глаза на Сынмина:
— Чего? Ты не сдал что ли?
— Я сдал на «хорошо», — откинул голову в сторону, лишь бы не смотреть на удивленное лицо, смешанное с сарказмом. И оперся на длинный черный зонт. — А хотел на «отлично».
— Блять, пекус, тебе делать нечего?
— Я единственный, из группы, у кого теперь «отлично», теперь стипендия у меня большая, — ухмыльнулся Сынмин.
Хенджин покачал головой:
— Еще один Чан нарисовался, ты потом у него спроси, к чему синдром отличника доводит, — Сынмин на это опять закатывает глаза и окончательно спускается с лестницы, направляясь к выходу. — А ты спроси, спроси! Это тебя скоро погубит, вот я выплакал сегодня у философа — рассказать только тот билет, который знал, такое вообще невозможно, он меня там чуть не убил, но поставил «удовлетворительно», но таким меня говном облил, у-у, — активно жестикулировал Хван, идя за Кимом.
Проходя через турникеты, Сынмин кидает взгляд на осветленные волосы:
— Ты про деньги за осветлитель помнишь?
— Да-да.
Выходя на крыльцо, все еще крапал дождь, на что два парня остановились. Хенджин посмотрел на большой зонт в руках Сынмина и прикинул, что вдвоем они должны влезть, но Сынмин никуда не торопился.
— Пошли.
— Я жду такси, а ты, как хочешь иди.
— Еще и такси, — закатывает саркастично глаза, — а, ну, да, большая стипендия.
— Думаешь и тебе перепадет поездка?
— Давай я заплачу и так расплачусь за краску.
— Ты глянь, чего еще захотел.
— Да ладно тебе, Сынмин, — имя, из уст Хенджина, режет слух обоим. Что происходит маленькая заминка между предложениями. — За такси заплачу и за краску, могу тебе еще и пиво купить, тебе надо расслабиться, — и толкает того в плечо, но Сынмин просто недовольно продолжает смотреть. — Ну, я реально не хочу идти до метро.
— Так закажи такси.
— Мы в одно место едем.
Сынмин вздыхает и поворачивает голову в сторону ворот. А оказалось дождь прошел. И только что припарковалась машина ближе ко входу. На телефон приходит сообщение, о прибытие такси, и еще раз тяжело вздыхает, Ким спускается по лестнице:
— Пошли, Хвандрила.
Тот сразу идет за ним. Две фигуры всё отдаляются от Академии, хлопая по лужам, вдыхая влажный свежий воздух. Тучи немного рассеялись, открывая маленькие кусочки заката. Небо перемешалось в тёплых цветах закатного солнца с холодными цветами грозных туч. Один идёт с чёрным зонтом в руках, а другой с чёрной папкой на перевес.
***
Мерзость. Тошнотворный запах душит комнату. До этого было хотя бы родное масло. Сейчас это токсичный клей. Вперемешку с крепким кофе, аромат переплетался в огромный плотный ком и застревал в горле. Организм отравлен не только сигаретами, но и всей этой мечтой токсикомана: разбавитель, масло, да еще и клей. Часть комнаты Хенджина — зашторена, закату приходится искать ласку на столе Сынмина, и облизывать его пустые стены. Художник, но на данный момент архитектор или даже смехотворный строитель, надменно делает деталь из бумаги. Матеря всё сущее, когда пальцы приклеиваются к будущей ступеньке, для его макета библиотеки. И он уже приближался к завершению своей работы. Самое нелюбимое в Академии у Хенджина был предмет макетирование — такой вид мелкой моторики не для него. Слишком много для этого надо было думать: как не накосячить с развёрткой — правильно и ровно расчертить и вообще ее для начало правильно представить, да хоть как-нибудь уже представить; как не отрезать чего нужного — иначе придется делать все заново. Это можно бесконечно перебирать нюансы в создании макета, которые по большей части потом уничтожают, после оценки. По секрету, как и все остальные работы — картины. Пир на свалке. В живописи тоже надо думать, но Хенджин уже преисполнился в этом деле, и теперь так отдыхает. Иногда. Как настроение ляжет. А ложится оно не всегда хорошо. Руки его дрожат, спина ноет, и вокруг стола стоит темная аура, в которую, если зайти, то можно задохнуться моментально. Это не только из-за клея и кофе, это еще потому, что здесь открыт портал в потусторонний мир, и в этих переходах отсутствует воздух совсем. Мозг немного слабеет от токсичности клея и Хенджина. То, как он гнал на кусок бумаги, который все никак не поддавался ему — всемогущему властелину, не унимался, всё нашептывал ему, что убьет всю его семью и то, что ебал его мать. — Ты — шлюха, и мать твоя — шлюха, и ее мать, и отец твой жулил на заправке, потому что тоже был шлюхой! — сквозь зубы цедит уставший-сумасшедший художник бедной бумажной детальке. В комнате, кроме этого домогателя, никого нет. Это хорошо. Услышав его бредни, Сынмин с радостью позвонил бы в дурку. Наконец-то, у него появился бы повод отправить этого отбитого в хорошие руки. Ступеньку, состоящую из слайсов бумаги, которые приклеивались друг на друга, для того, чтобы она была объемная и прочная, нужно положить под пресс. И Хенджин сначала хотел поиграть в роли этого пресса, но руки и так уже сильно устали. Да и тупо сидеть и держать деталь, у него не было столько времени. Ему нужно было дальше делать крыльцо, осталось совсем чуть-чуть. Поэтому оглянувшись, зачем-то, по сторонам, в поисках чего-то тяжелого, он поднимает голову вверх, к полкам, от чего шею щёлкает, до звона в ушах. Поморщившись и опять обматерив прекрасный мир, и самую лучшую его жизнь, он останавливается на корешке энциклопедии искусства. Этой штукой можно было убивать. Так что Хенджин приподнимается, чтобы подцепить ее. Одна слабая рука точно бы не потянула такую махину, но только Хван почему-то об этом не подумал, вторая рука-помощница всё держит ту чёртову ступеньку, она совсем занята, чтобы быть поддержкой для другой, да еще и опирается о стол, приподнимая уставшее тело. Руку больно защемляет, да так, что одёргивает, чтобы с концами не сломать. Раздается громкий глухой стук, воздух стряхнуло, и он, в свою очередь, раскидывает всё, что мог, в разные стороны. От неожиданности Хенджин вскакивает на ноги, и стул откатывается, стукаясь о стул Сынмина. И локтем успевает зацепить кружку с ароматным, ядрёным кофе. Разливается варево на полу, как бы только не разъело его. Художник смотрит на свой стол, не моргая, а нет моргает. А нет, это глаз дергается. Руки, в клею, трясутся. А глаза все же с каждым разом расширяются, так и выпадут, и закатятся под стол, к давно забытому стаканчику. И в один момент, энциклопедия, которой можно убивать, убивает макет. А еще время, силы и самого Хенджина. Его сердце, по ощущением, лопнуло, словно это оно лежит под книгой, полностью смятым. Вот так и получается, что книга убила храм книг. Получается какая-то неправильная иерархия. А возможно это какой-то бунт. Взойдение на престол нового императора. Это историческое событие сильно шокирует Хенджина, только ему плевать на конфликты в книжной империи, почему-то. Он смотрит, с открытым ртом, на красивую обложку энциклопедии, с каждой секундой осознавая, что произошло на самом деле. Он резко закрывает глаза, сильно сжимая их до пятен в темноте. Вдыхает воздух полной грудью, для того, чтобы резко Крикнуть.~
Сынмин возвращается в общежитие, сегодня он задержался в библиотеке, и задержался бы еще больше, если бы там не заклинило проводку, и библиотека не затянулась мраком. Пришлось остановить подготовку к сессии. Возможно, это был знак, что пора закругляться. Экзамены сильно потрепали нервы. Тем более для Сынмина они были первые, он не знал, что ожидать, как они выглядят, чего бояться и что учить. Чонин ему, конечно, всё рассказал, но в словах лиса всё кажется простым. Бывший пекус даже отдал свои шпоры по анатомии. Поражаясь объемам, Сынмин нервно сглатывает и собирает разбегающиеся глаза, завертывает их в большое количество шпор, окуная в изучение огромного содержания. Как только в них разбирался Чонин, черт его знает, тут можно и ногу сломать, пока разбираешь этот корявый почерк. Сил уже больше нет, поэтому планы на следующие десять минут — собраться ко сну и сразу юркнуть под одеяло. Уже даже плевать на время, на дела. Он полностью готов к завтрашнему экзамену по общей химии. Сынмин перебирает ноги по ступенькам, медленно поднимая тело. Вид его очень уставший, измученный, даже челка, не по-свойски, взъерошена. На лестничном пролете эхом раздается его вялое топанье. Даже вводит в транс, прислушавшись в медленный ритм, можно поймать дзен или уснуть и разбить нос о ступень, и больше не проснуться. Но сладкое одиночество прерывают резкие громкие шаги, словно ломают лестницу и мнут голову сонного медика. Оглянувшись через плечо, он видит блондинистую макушку танцора. Принц чем-то настолько недоволен, что в каждый свой широкий шаг, отдает свою злость, презрение и раздражение, что мраморная лестница трясется от энергетики. Сынмин трезвеет из-за его ауры, когда танцор пробегает мимо него. — Привет, Феликс? — решил рискнуть Сынмин. Растерялся, когда в пустой, по мнению танцора, лестнице, раздался голос, но он не останавливается, уже стоя на своем этаже, он кидает в последний раз острый взгляд на Сынмина, зрачки словно горели ярким огнем, и пропадает в сторону своей комнаты. Выходя с лестничного пролета, в темный коридор своего этажа, и оглянувшись в левую сторону, где можно увидеть, за мгновение до полного исчезновения — недовольного танцора. Тот влетает в комнату и громко захлопывает дверь, да так, что трещат соседние двери и стены. Сынмин выдыхает, только сейчас осознав, что мог быть зверски разорван этим некогда милым Принцем. Хорошо, что буря ушла в другую сторону и он может дальше продолжить путь на своих двоих. По коридору слонялся летний, уже почти ночной, сквозняк. Номера комнат были подсвечены, а основной свет был потушен. Сонная атмосфера посетила тихий коридор, но за дверьми, если прислушаться, было оживление. Может четкой речи и не разберешь, но стук предметов или возню — можно услышать. Не настолько место еще мертвое. Весь этаж вымрет чуть позже, да так, что будет, в коридоре, слышно только чужое сопение в одной из студенческой норке. Полностью застеленный пол заглушал шаги, а уже включенный фонарь, за окном, освещал путь Сынмину, прям до его комнаты — самой последней двери. Приложив магическую карту, дверь отворяется, и сразу прихожая ослепляет ярким светом. Вот так, из каких-то чистилищ сразу в светлый рай. Хотя для Сынмина — ад. Весь свет, который можно было включить в этой комнатушке, был весь включен. Да так, что глаза резало. Сынмин наощупь кинул карту с бумажником на тумбу, и оперся рукой на нее, начал стаскивать кроссовки с ног. Мазнув, уже более привыкшим взглядом, на тумбу, где лежала мелочёвка: пачка сигарет, зажигалка, упаковка жвачки и смятые деньги. На полу лежит небрежно обувь. И та самая электронная карточка с яркими наклейками, что вставлена в специальную конструкцию на стене, с помощью которой и питает эту комнату светом. Эти карты являлись не только ключами, но и включателем электричества в комнате. Удобная функция. Пройдя вглубь можно увидеть погром, как будто здесь пробежало огромное стадо антилоп-гну. Сынмин надеется, что здесь он не найдет тело Муфасу. Выглядит место Хенджина не как всегда. Да такой же бардак, но как будто намерение совсем было другое. Сынмин ставит сумку, у своей кровати, и все смотрит на стол соседа. Ничего не разобрать, даже, что там на нем происходит, какие-то вырезки, книги, канцелярия, очень много вещей и все в одно, весь мусор вокруг раскидан на полу. Это конечно всё выглядит, как и в обычный день. И пасёт кислым отголоском кофе. Наконец, прислушавшись, Сынмин слышит звук воды. А дверь в ванну чуть приоткрыта. «Возможно, он моет кисти» — думает Сынмин, да только здесь краской и не пахнет. Но приоткрытая дверь дает ему право вторгнуться на территорию. Сынмин упирается плечом о косяк двери, и все же костяшками пальцев слегка стучит, предупредив о своем резком визите. Он бы хотел помыться и лечь спать, поэтому ему приходится как-то доставать Хвана. И сразу, после стука, не сделав никакой паузы, толкает дверь: — Эй, Хвандрила! — подает отвыкший от разговоров голос. А нет, все же Муфасу он нашел, и грива такая же, только живой. Хенджин сидит на полу, и пугается резкой открывающийся двери, а еще и появившейся головы соседа. Сынмин сам испугался, увидев тело так близко к двери, и застывает. Глаза Хенджина красные, заплывшие, медик подумал, что тот накуренный. Художник, как только встретился глазами с соседом, сразу рукой прячет лицо. Потерявшись от таких нежданных событий, первые мысли могут быть и обманчивы, что не сразу до него доходит. Хенджин не накуренный — он заплаканный, да и слезы даже до сих пор текут. Их он и прячет. Отвернувшись от парня, Сынмин может разглядеть теперь его волосы, которые точно поменяли цвет, и не очень-то и ровно. Местами видны пятна, где-то пряди светлее, а где-то, как у леопарда. Сынмин рассматривает эти жалкие попытки волос стать светлее, и уголки губ растягиваются и тянутся вверх. — Ну, давай, смейся! — не подняв головы, первый нападает Хенджин, будто чувствует эту усмешку со стороны Сынмина. Когда ему приказали что-то сделать, уже и не так хочется это делать. Да и голос был настолько сломлен, что бьет по улыбке. На этого комка недоразумения вообще больно смотреть, что уж над ним смеяться. Сейчас он ощущается совсем другим, таким маленьким и жалким. Сынмин вновь смотрит на него сверху вниз, как тогда, в мастерской, только, тот момент, пролетел так быстро, а сейчас все так застыло, словно он остановил время. Хенджин не двигается и его можно бесстыдно разглядеть, почти что покрутиться вокруг него, и подурачиться, хоть слегка коснешься его и он упадет, вдребезги разобьётся о плитку. Художник обнимает колени и строит строгое лицо, смотря куда-то вперед, в стену. Густые брови нахмурены, взгляд недовольный, губы сжаты, и только сейчас Сынмин замечает одну деталь у художника, и это кольцо, которое обхватает нижнюю губу. До этого ему никогда не приходилось так рассматривать его лицо. Сынмин проходит вглубь маленькой ванны-комнаты, огибая страдальца. Все это время вода была включена в раковине, не оставляла этих двоих в тишине. На столешнице, возле раковины, лежали: пачки осветлителя, использованные перчатки, ёмкость, какие-то пакеты, и конечно, множество кистей художника, но они тут постоянно тусуются. Сынмин мыл руки и всё рассматривал этот удивительный натюрморт, и вдруг он резко ухмыляется и сразу начинает свой упрек: — Так, конечно, такую хуйню купил, — и подхватывает, мокрой рукой, коробку с блондинкой на ней. И крутил ее со всех сторон, чтобы прочитать хоть что-нибудь, что даст ему чуть больше информации, кроме как блондинки с длинными волосами и довольным лицом. — 3%?! — воскликнул Сынмин, таращась на упаковку. Хенджин удивленно повернулся к нему, абсолютно не понимая, что от него хочет сосед, и почему все еще здесь ошивается. — И ты решил, что эти маленькие две баночки сделают, твои длинные густые волосы — блондинистыми? А, рыжун? Хенджин не понимает, что чувствует, и то что ему говорит Сынмин. Он его отчитывает за краску? Да как такое может быть? Или что за бред он ему говорит. — Отстань. — И че, ты так и будешь теперь ходить, — вскидывает голову, растягиваясь в улыбке, — тогда чего ревешь? — Да не реву я! — и утирает нос о кисть руки. — Мне завтра в Академку надо. — Ну так на голову что-нибудь натяни, — не понимает, в чем проблема, и упирается, поясницей, о раковину, скрещивая руки на груди, вместе с пустой коробкой. — Или не иди, завтра в салон пойдешь, вот там, конечно, уржутся. — У меня завтра экзамен по философии! — снова повышает голос, который звонко ударяется о плитку. Говорит так, словно Сынмин должен знать, какие у того есть дела на завтра. Слуга Сынмин вновь не изучил расписание своего господина, от чего и закатывает глаза. — Если я хоть с каким-нибудь головным убором приду, он мне это в ухо запихает — это в лучшем случае. В ванну-комнату опять пришла тишина. Хенджин думал, что теперь ему делать со своей мочалкой на голове, он пытается успокоить себя тем, что не пользовался никаким кондиционером, не до этого было, когда видишь не тот результат, который хотел. А Сынмин все крутит эту упаковку и держится, чтобы не предложить побриться налысо, он уже может предугадать чужую реакцию. — Ну, тогда что ты собираешься делать? — поджимает пальцы, что картон трещит, и все следит за Хваном, тот угрожающе встает с пола, и приходится приподнять глаза опять. — Отстань! — все еще повторяет и стаскивает телефон с раковины, бушуя коробочками, так, что те падают. И вылетает из ванны-комнаты. — Ликса попрошу меня быстро покрасить! Когда фраза из комнаты доходит до ванны, то она не просто преподносит себя, а прилетает в висок Сынмину, и сразу перед лицом появляются те зверски-горящие глаза в темном коридоре: — О! А этого уж точно не стоит делать! — он чуть не вываливается из маленькой комнатушки, но успевает схватиться за косяк, что тот, не ожидая такого, недовольно трещит. Сынмин перехватил Хвана в прихожей, он чуть не клюнул тому в плечо. Художник уже скрылся за капюшоном, но выглядывает из него, чтобы кинуть удивленный взгляд на соседа. А внутри что-то начинает снова кипеть, злость скоро его точно прожжёт насквозь и будет дырка в желудке, как потом есть любимые сэндвичи с ветчиной? — Че за херню ты говоришь? — как только такая романтичная душа Хенджина, что любит сопливые романы, может так быдловато говорить и выглядеть. — Я видел его сейчас, — за один шаг он доходит до почти уже собранного Хенджина, на пороге, и дергает за рукав толстовки. — Он жуткий, ты его что ли не знаешь? Он только что пришел с репетиции, злой, ужасно злой, — добавляя к словам покачивание головой из стороны в сторону. — Мне, конечно, все равно, как он с тобой поступит: сожрет сразу с порога или пожарит на костре, и ты не будешь, как Жанна Д'Арк, ты будешь только жалким и вкусно поданным к столу для всей общаге, — и только сейчас он отпускает его сжатый рукав. Сынмин больше переживает за Феликса, он понимает, как тому не сдался Хван в таком состоянии. И лучше пожалеть бедного танцора, хоть немного подумать о его здоровье. Хенджин только фыркает на странные высказывания, но и правда вспоминает, что Феликс в преддверии отчетов-выступлений всегда взвинченный и очень страшный. В такие периоды Феликса, Минхо лично отдает ему свою всеобщую кличку. Хотя сам еще тот невротик. В комнате танцоров, как в котле чёрта. Оба видят друг друга, натыкаются каждый раз, попадают под горячую руку. Если вмешаться в их идиллию, то и правда будешь привязан к вертелу, а потом обглодают все кости и скормят их собакам, если сами не проглотят. Вот так шкурка Хвана была спасена. — Ну и что мне делать тогда? — Давай я тебя покрашу. Хенджин молча, с округленными глазами, смотрел на Сынмина, и не моргал. И резко разворачивается к двери: — Лучше я буду убит руками Феликса, — и открывает дверь. — Да у меня опыт есть, — опять хватается за чужой рукав, не выпуская в чистилище. — Он тебе лицо измажет осветлителем, под такими-то нервами. И всё. Лицо опухнет, глаза выпадут, — пугает, словно маленького ребенка, и даже интонацию такую подбирает. Что-то из оперы: «Придет серенький волчок и укусит за бочок». — А я че, тебя что ли не знаю, тебе бы только дай повод поиздеваться надо мной, от моих волос вообще ничего не останется! — жалуется Хван. — Пусть он меня уже убьет и мне не придется сдавать экзамены и просмотр. Выдергивает свой рукав и последний раз зыркает на Сынмина, исчезает в пространстве чистилища. А Ким качает головой: — Приползешь еще ко мне.~спустя 5 минут~
Из коридора доносится возня, похожие на крики, и дверь резко открывается, из темноты выпрыгивает Хван, и сразу захлопывает её, поднимая воздух. Она пиликает, оповещая, что закрыта, но на всякий случай, Хенджин придерживает ее, опираясь всем телом. Он загнанно дышит, капюшон скинут с головы и его пятна открываются всему миру. И бегун поворачивает голову туда, откуда чувствует странную энергетику. А это Сынмин, стоял все это время в прихожей, со скрещёнными руками. Довольно выжидал. Видя измученное лицо в страхе, он ухмыляется. Все так, как он и думал. — И что же случилось? — открыто издевается Ким. Хенджин отворачивается от этого — до жути довольного лица, показывая ему свой профиль. И просверливает стену напротив, корчит гримасу отвращения, ярко выражая ее в губах. Делает вид, что его никто не предупреждал, и как будто никогда раньше такого с ним не происходило. Так проще. — Оказывается, они спали, — делает паузы в предложениях, — и я разбудил именно Феликса, — губы растягиваются в тонкую линию, — если кратко, то он меня обматерил с порога и кидался вещами, он попал, мне в спину, своими платформами — выбил позвоночник. По-моему, я перестал сутулиться, — переведя всё в нервную шутку, он всё же оборачивается на Сынмина. Выпрямляется в спине. — Ну да, им вставать в 5 утра на пробежку, ты время видел? — вскидывает свою руку с часами, демонстрируя циферблат, даже не важно, что Хван отсюда не видит. — 11 вечера! — Я под твой нож не лягу, — пугливо оповещает художник. Сынмин спокойно стоит, и к его вниманию вновь лезет эта смешная и одновременно жалкая, новая прическа Хенджина. От нее хочется смеяться, задыхаясь, прям захлебываться, но держит лицо. Он хороший человек, понимающий и уважающий, даже Хенджина. Просто, потому что тот так сейчас выглядит поникший, брошенный и сломанный. Больно смотреть. Без слез не взглянешь. Без слез от смеха, конечно же. Сейчас волосы бедняги еще и взлохмаченные, он выглядит, как поджаренный одуванчик, который, по какой-то причине, не вспыхнул. Да, на удивлении не выпали все волосы. Чудо какое-то. — Ну, как хочешь, — пожимает плечами. — Спокойной ночи, Хван! — он разворачивается на пятках, и уходит в глубь комнаты, — завтра у тебя экзамен, тебе нужно хорошо выспаться! — всё продолжает открыто издеваться, и себе тихо посмеивается, пока Хенджин остается у него за спиной, у двери. Тот кусает губы, пытается что-то быстро придумать. Голова кипит, а в груди клокочет страх, если он к завтрашнему дню ничего не придумает. Как он — красавчик Академии — пойдет в таком виде. Ему не надо кому-нибудь нравится. Ему самому не нравится эта прическа, и чувствует он себя еще хуже, чем до этого спонтанного решения. Он одевается красиво — для себя, он ухаживает за волосами — для себя. И сейчас с такой прической, он просто морально не может показаться. Ему самому не будет комфортно. Еще хуже становится, когда натыкается на свое отражение в зеркале, что хочется разбить его, или убить себя. Разбить зеркало и осколками убить себя. Зубы сводит от такой несправедливости, и проделок судьбы. Он скидывает тапочки и мягкими шагами, медленно, идет до входа в комнату, заглядывая туда. Сынмин уже переоделся из излюбленной рубашки и брюк в футболку и шорты. И перебирает у стола тетрадки, опираясь о сидушку стула — одной коленкой. Тот, в комнате, притушил свет, теперь здесь не резкое свечение, что глаза горят, а атмосферная обстановка перед сном, спокойная и убаюкивающая. Такая дымка прикрывает бардак на стороне художника, закрывая его недавнюю истерику, оставляя ее ненужной. Сейчас напоминая себе об этом, он ничего не чувствует, пусто. Уже проблема убитого, размазанного насмерть макета, не волнует. Волнует только прическа и завтрашний экзамен. Застёжка молнии сумки звонко раздается в тихой комнате, возвращает к проблеме — это решиться на страшный шаг. Слова будто путаются, смешиваются в один липкий ком жвачки. И тянутся в мозгу, если только не с ним вместе. Сынмин, упаковав все вещи, разворачивается к кроватям, чтобы уже, наконец-то, уткнуться носом в подушку и отключится от этого мира. Но походу на него, у кое-кого, есть совсем другие планы, ведь пара тяжелых глаз следят за ним. Он останавливается в мини-коридорчике, между кроватями, и снова фиксирует руки в любимой манере. — Сынмин, — первый раз падает в этой комнате имя младшего. И тишина. Что даже слышно, о чем думает Хенджин. И Сынмин только ждет. — Ну. — Мне нужно, чтобы ты меня покрасил. Выкрутился, чтобы не выглядеть уж настолько жалким, хотя куда еще больше. Из себя он так и не смог вытащить просьбу. Слишком гордая птица.~
Козырек кепке смотрит вниз, там же глаза и нос, которые спрятались под головным убором. Следит за своими кедами, их резиновая площадь разрисована всякими каракулями, и одна из смешных рожиц смотрит в ответ наблюдателю, ещё и подмигивает, пытаясь разрядить обстановку — никак не получается. Тихая магазинная музыка настораживает атмосферу, и одновременно делает ее неловкой и странной. Свет настолько тусклый, что навевает здесь дополнительный холод — коридоры заброшенных больниц, и сонливость. К всему этому присоединяется и продавец, за кассой, который клюёт носом. На стендах стоят разно-яркие упаковки с краской для волос. Прям на него яростно смотрит коробка из-под красной краски, девушка, на упаковке, так и хвастается, получившимся цветом. Хван только пальцы сжимает в кулак, чтобы перебить очередное необдуманное желание. Сначала надо осветлить, а потом уж краситься, как хочется. Он же художник, знает, что лучше всего красить на светлом холсте, так цвет будет выглядеть ярче. А пока, он стоит, возле Сынмина, и не понимает, как так вообще все закрутилось. Чувствует себя с мамой в магазине, еще картонки, под ногами, не хватает. Ким целенаправленно ищет, то, что ему нужно. Проклиная, себе под нос, ту пачку, что все никак не появляется на глазах. — Вот! — ворчит Сынмин, добираясь до пачки осветлителя, — 6%, — он кидает взгляд на Хенджина, представляя те самые спрятанные волосы под кепкой. Тот смотрит в ответ этими суженными, сосредоточенными и припухлыми глазами. Ким молча берет четыре пачки. Иметь такой круглосуточный магазин, через дорогу общежития — это какая-то сказка. Да еще и с вещами на все случаи жизни. Академия всё же и правда заботится о своих студентах. Ее рук дела. — Я не видел кисти у тебя, ты реально красил руками? — ужасается медик. — Хоть в перчатках? — Ну, да, — вытягивает, из карманов, широкие руки с длинными пальцами, ладошами вверх, что видно все эти корявые линии судьбы, с разными нежданными поворотами. Поднять опухшие глаза — нет сил. А пронзительный взгляд Сынмина итак ощущается. Тот фыркает, и хватает с полки кисть для размешивания краски.~
Первый мазок осветлителя, с помощью купленной кисти, наносится рядом с пробором. Намешав его в какой-то миске, в пропорциях, которые известны только Сынмину и инструкции на упаковке. Хенджин сидит посередине их прихожей, разлегся на стуле напротив зеркала, смотрит прям на себя, уставшими глазами, тяжело давя на свое же отражение, взгляд исподлобья настолько устрашающий, что может треснуть зеркало, от страха. Истощён, что просто так уже отдается в руки, чуть ли не своему врагу номеру один, на полное растерзание. После выливания своего негодования в виде крика, а в этой ситуации еще и в импульсивные глупые действия, он ничего не чувствует, опустошен. Обычно, сразу ложится спать, и на утро становится хоть капельку лучше, но сейчас, приходиться терпеть последствия своих действий. Теперь Сынмин — художник, делает мазки, кладет осветлитель на пряди, сначала прокрашивая корни. Руки, в перчатках, уверено делают эту работу, будто всю жизнь этому посвятил. Делает быстро и очень профессионально, перекидывая пряди одну за другой. В зеркале он выглядит очень сосредоточенным, и иногда зевающий в локоть, прижав рот к рукаву футболки, чтобы не надышаться порами токсичного осветлителя. Он смешно жмурит глаза, и покачивает головой, как будто отгоняя зевоту, как будто, кроме сна, хоть что-то поможет. Челка трясется в разные стороны, как на качельках. Взгляд из сосредоточенного, на мгновение, превращается в сонный, даже в потерянный и мутный, но рука все еще твердо держит кисть, а другой поворачивает голову клиента, как будет удобно мастеру. Хенджин посматривает на него, чтобы контролировать процесс. Принимает участие — держит миску со смесью, чтобы Сынмину было удобно, так приказал он. Рука немеет. — Не жжет? — Нет.***
Серое небо. Асфальт. Итоговый пепельный на волосах. Цвет обманчив, к улице он присваивается и копирует палитру и настроение. Летнее утро немного взгрустнуло, это точно в поддержку убитого состояния Хенджина. Но оно давит еще сильнее, хотя, если сегодня было бы жарко, было бы только хуже для Хвана. А так, хоть что-то похоже на него. Остановившись у курилки, возле Академии, из тонкого черного кардигана достает пачку сигарет. Вновь делая паузу для меланхолии. Опухшие глаза скрылись за макияжем, Хенджин постарался, да так, что и патчи утром делал, да лицо увлажнял. На какой только полке нашел силы? Поди у Сынмина***
По главному холлу тяжелее ходить во время просмотров у художников. На полу разложены их работы, занимая каждую площадь большого помещения. Да так, что можно ходить на носочках и вставать на определенные точки, которых очень мало, приходится широко ставить ноги, а то и прыгать — держать баланс. Вроде Академия такая большая, а ютятся чуть ли не возле выхода. Но считается это место священным, потому что в холле стоят две статуи древнегреческих богов — Аполлона и Диониса. Студенты считают их, как спутники к удаче. Да и стоят боги не просто так. Аполлон считается богом света, а также покровителем музыкантов, деятелей искусства и врачей. Он как никогда подходит Оксюморону и для его детишек. Дионис — бог вина и покровитель виноделия, также покровительствовал театру и считался богом вдохновения и религиозного экстаза. Две статуи стояли на дополнительных колоннах и смотрели в сторону главной лестницы, были по бокам от главного входа — расписной арки с турникетами. Вокруг них огибала полукруглая скамейка. На ней часто отдыхали студенты, находясь поближе к богу, особенно в преддверии сессии. Сейчас Хенджин сидит на скамейке Аполлона, оперившись локтями о колени, в согнутом состоянии разглядывал холл, а его разглядывали работы художников, что он пытался игнорировать. Они были везде, и даже оккупировали все стены холла, хоть стен здесь и мало, из-за открытых арок, которые, как в муравейнике, ведут в глубь Академии. Хенджина потряхивало, все самое страшное позади. Естественно, просмотр прошел успешно, а как у него могло быть иначе. На убитый макет закрыли глаза, поверив художнику в самообороне. И увидев не лучшее его состояние по окончанию сессии. Особенно, как гадкий утенок, за одну ночь, превратился в прекрасного белого лебедя. Его отправили с Богом, вот он и сидит. Студенты очень суеверны. Одна из примет Оксюморона для успешной сдачи сессии — это надо погладить ступню Аполлона на удачу и на благословления, в принципе потереть статую до куда возможно дотянуться — так считают пекусы, что, чем выше, тем больше возможен успех: в просмотре, в отчете, в экзамене. Но только старшекурсники будут с улыбкой смотреть на наивность пекусов, которые друг другу помогают, забираясь на плечи, стоя на скамейке, чтобы дотянутся и потереть статую, забраться, как можно выше, хотя бы дотронуться до подбородка — старшие будут только подходить, и почти без труда гладить ступню Аполлона — знают, что это намного эффективнее. Статую Диониса больше трогают художники в подавленном состоянии, для нахождения вдохновения и музы. Еще и старшекурсники балета потирают статую, перед выходом в последний раз на сцену Оксюморона, с театральной постановкой. Еще было так, для смеха, в девичьих приколах, что Диониса надо тереть перед встречей с подружками или перед свиданием, потому что в обоих случаях фигурирует распитие вина. Если увидеть эти ступни статуй, то они стёрты, давно идут эти приметы. Вокруг Хвана разливается шум, а он тут так скромно и скрыто сидит, ближе к коридору, ведущему во второй корпус. Ему должно было полегчать, после сброса груза — сессии, но ничего не меняется. Хочется прижаться к колонне щекой и лужей стечь на пол, оставляя брызги и на скамейке. А еще и руки трясутся. К нему, как через болото, по кувшинкам, добирается Чан, перепрыгивая работы студентов, только бы на что-нибудь не наступить и не испортить все эти прекрасные зарисовки: натурщиков, образы природы, и зданий. Что-то держит в руках, пряча в ладонях, и прижимает к груди, чтобы не уронить и не утопить. — Фух! — наконец-то добрался до Хенджина и плюхается на скамью. Художник, всё это время следил за своим другом, гордо смотрит на него, что он так хорошо держался, и не дал болоту засосать его в свои глубины мрака. — Прическа новая, — подмечает Чан, выравнивая дыхания и садится ровно. И протягивает Хенджину то, что нес ему. — Очень красиво, держи. В руки художника ложится что-то мягкое и теплое, а еще до жути безумно-пахнущее, даже через упаковку. Конечно же, это был сэндвич с ветчиной, овощами и горящим, вкусно-текущим сыром. Рот наполняется слюной, предвкушая этот вкус. И долгожданную еду. Так вот оно что. Хван просто голодный. — О-о-о! — протягивает Хенджин и быстро распаковывает приз жизни. И откусывает, не думая о том, что у сэндвича все равно есть функция — разваливаться, несмотря на то, каким бы вкусным и величественным он не был. И как пятна, от него, любят оставаться на одежде. Сейчас откусывает с хрустом, с наслаждением, с закрытыми глазами. С голодухи съедает разом пол сэндвича, замуровав себе рот на какое-то время. Разнообразие вкусов и текстуры скруживают голову. Что секунд десять сидит с закрытыми глазами и жует с полными щеками, а Чан посмеивается от своего голодного и жадного птенца. Сам приступает к поеданию своего сэндвича. К ним присоединяется Чанбин, более широкими, неуклюжими шагами добираясь до их островка Аполлона. — Покормил трудягу? — усмехается тот, вставая напротив них. Чан и Чанбин, во время просмотров художников, сидели в столовой. Они там были вынуждены сидеть, потому что во время обходов преподавателей — их оценки работ, находится в главном холле посторонним — запрещено. Поэтому они тусили там, не сильно жалуясь ловушки. Чанбин плотно поел сундэ-гук и карри, с удовольствием уплетая еду, а Чан вел их беседу об их планах на предстоящие каникулы. По большей части говорил о своей работе, и как может выстроиться график, чтобы подгадать с записями в студии. И все еще были попытки в наступление на путь истинный для Чанбина, чтобы в последние полгода в Академии он взялся за голову. Пока Чан ковырял пибимпап, он думал о том, что возьмет еще и сэндвичи, чтобы составить компанию художнику, он точно знал, что Хван голодным. Художник кивал головой, и быстро жевал. — Жесткий трудяга, как Чан, — бубнит Чанбин, наблюдая за жадным поеданием, — Вот какой ты пример подаешь детям, — обращается к Чану, — Таким же был. Не ел, не спал, не пил, да и сейчас так же! — разбушевался, и активно жестикулировал руками, как бы, отчитывая, сидевших поедальщиков сэндвичей. — Вот и спрашивается тогда, нахрена так работать, чтобы губить свой организм? Я вот забочусь о своем здоровье! — Заботиться — это тусить на вечеринках и заливаться алкоголем?! — тоже повышает голос Чан, соответствует поведению Чанбина. — Да я завязал с вечеринками! Как ты только бросил — там скучно без тебя, — скрещивает, в обиженной манере, руки на груди. — Вот так ты интересуешься моей жизнью?! — чуть ли не напирает, делая шаг вперед к Чану, почти нависая над ним. — Так, цыц! — поднимает руку Хван, разъединяя взвинченную парочку, и зыркает на них в последний раз — грубым тоном. — Спасибо, Чан, за еду, — меняется на спокойный тон, все еще с распиханной едой по щекам. Старшие смягчаются и не воспринимают маленький вздор, как что-то серьезное. — Хенджин, как у тебя дела, как день? — интересуется Чан, подсаживаясь ближе. — Да всё как всегда. Поплакали, покакали, а теперь снова ебашить. — Философия была, — звучало больше никак вопрос. Хенджин громко выдохнул и отвернулся в сторону коридора во второй корпус, откуда, по воли судьбы, появился Хан. Идя по коридору, в конце, он видит своих друзей, что расселись у Аполлона. Он шел к ним в припрыжку, размахивая сумкой с ноутбуком, а в наушниках у него точно играла музыка, что держит его позитивный настрой и заставляет танцевать и сходить с ума, пока не взойдет солнце. Он, как будто делится своей легкостью, заражает энергией, и выебисто танцует, для такого парня, постоянного сидящего на одном месте, это очень удивительная пластичность, за которой приятно наблюдать. Интересно, что ему говорят наушники. Хан звонко ставит ногу на скамейку, рядом с Хваном, и дергает туловищем, приплетая туда и руки, наслаждаясь музыкой, которая известна только ему. И снимает наушники, вскидывая их на шею: — Юху! Приняли проект! — задорно и громко делится своей новостью. — Наконец-то, я могу отдохнуть! — ставит сумку на лавку, а сам встает рядом с Чанбином и прижимается лбом к его крепкому плечу. — Что за проект? — бубнит Чан с сэндвичем во рту. — Было у нас задание — разработать логотип и тематику кафе, — взбодрился дизайнер и отклеился от дружеского плеча. — Думали, что это просто очередное задание, а сегодня, на просмотре, оказывается присутствовал предприниматель, который искал идею для открытия нового кафе. И вот! — он резко встает, в ровную стойку, и одной рукой демонстрирует себя, высоко и важно поднял подбородок вверх, широко улыбается. — Новый криэйтор кафе «TWiCo»! — Чего? — нахмурился Хенджин от непонятного названия, еще и с последним куском сэндвича во рту, а скривился, как от лимона, хотя, да, перед ним Хан, самое кислое, что было в его жизни. — Ничего ты не понимаешь, глупая блондинка, — дразнится Хан, кидая взгляд на новый образ художника. — Мешок с костями, — фыркает в ответ, оглядывая дизайнера полностью, тот не изменяет своему стилю, никогда, и продолжает тонуть в ткани. Хенджин закидывает ногу на ногу и чуть отворачивается от Хана, оказывается в максимальной закрытой позе, складывая руки на груди и сжимая в одной из них пустую обёртку. Просмотры у дизайнеров проходят почти так же, как и у художников. Они распечатывают свои работы и красиво оформляют, собирают все наработки в виде коллажа, или грамотно расставляют на длинном холсте, от чистого пола до грязного потолка. Весь коридор первого этажа второго корпуса обклеен работами дизайнеров разных направлений. Тут и логотипы, и шрифты, и обстройка жилых помещений, разработка дизайна персонажей и всякие разные графические приблуды. Они выглядят более яркими и насыщенными, более улыбчивыми и позитивными, нежели суровая живопись художников, что сейчас лежит и висит, заполная до краем весь главный холл. Хан только ухмыляется комментарию Хвана и отвернувшись от компашки, желая рассмотреть главный холл во время раздора, прочувствовать эту атмосферу еще раз. Уже, конечно, несильно людно здесь и не кипит уже так, как это, хотя бы, было полчаса назад. Все потихонечку собираются. Он качается из стороны в сторону и из второй своей сумки, через плечо, где валялась всякая мелочовка, достает бутылку воды, и оглядывается на выступ, который был у него все это время за спиной. Там висело три картины разных студентов, но по середине, прям на него, испепеляюще, смотрела женщина с растрепанной прической и с голыми плечами. Весь акцент был на выражении ее лица — пронзительный, гнетущий и истощенный, будто она хочет тебя съесть. И смотрит она прям в душу Хана. Тот только приложил горлышко бутылки к губам и ответно смотрел на нее, как олень на дороге. Даже не надо смотреть на подпись внизу, чтобы узнать автора картины. Хан его знает и не понаслышке. Узнаёт, этот подчерк мазка, умение выделять эмоции, и палитру серых, грязноватых цветов. Выделяется, что даже не видно и не впечатляют остальные две — сверху и снизу. Тоже какие-то люди, только статичны. Хенджинова картина будто специально создана для Хана, потому что как бы тот не повернулся, женщина будет смотреть на него, готовясь напасть, становится не по себе. Хорошая картина — это та, что вызывает эмоцию, не важно какую. Оторвав глаза от картины, он может спокойно сделать глоток: — Пойдемте в столовую! — заявляет вымучено Хан. — Мы только от нее. — Ты хочешь есть? — спрашивает Чан. — Я бы чего-нибудь куснул, а то сегодня из холодильника украл только пуддинг Минхо, — жалуется Хан и прячет бутылку в сумку, а на него все испугано смотрят. — Да он не ест их, а срок заканчивается. — Доешь мой сэндвич? — протягивает лакомство уже давно наевшийся Чан, а Джисон с радостью принимает угощение, облизываясь. — А почему не ест? — удивляется Чанбин. — Вроде же готов попереубивать всех за пуддинг. — Выступле-е-е-ния, — закатывает глаза Хан, растягивая и дразня слово. И откусывает сэндвич. Все замолчали на несколько минут, слушая жевание Хана и странно затихший холл. Остались только работы на полу — люди вымерли. — Блять! Выступления! — крикнули хором друг на друга, хватая сумки, и галопам по болотам бегут в концертный зал.~
Концертный зал заполнен людьми, вот куда все подевались. Только здесь разнообразие факультетов и курсов. Все пришли посмотреть на долгожданные выступания музыкантов и танцоров. Ходят слухи, что появился новый факультет современного танца, поэтому все ждут отрывных и мощных дебютов новых лиц. Вот только им и своих известных людей хватает. Как к примеру Принц и Дьявол. Все взбудоражены очередным перфомансом. В полутемном зале, где волны темных фигур уже сидят на креслах, или приютились на полу или стоят вдоль стен. Художники вообще сидят с помощью своих картин, деревянный подрамник холста и оформительная рамка удерживают вес и получается такая импровизационная табуретка. Поэтому мест должно хватить всем. На фоне играет музыка, заполняя зал, хоть и хорошо в этом справляются сами студенты, бурно обсуждая сданные экзамены, предстоящий отдых, кто куда уедет в отпуск, кто поедет домой к семье, кто будет отрываться на вечеринках, или путешествовать со своей второй половинкой, кто останется здесь и будет наслаждаться тишиной беззаботных деньков. Если в этом шуме и услышать музыку, то под нее будут просто подтанцовывать, как чувствуют, снимать видео, выставлять сторис, хвастаясь, что вновь оказались на головокружительном мероприятии Академии Оксюморон. Отчеты у танцоров проходят чуть раньше, они сдают экзамены, где показывают свои умения в балете, их проверяют преподаватели чуть в спокойной обстановке, чем сейчас. Так же и у музыкантов. Здесь, на этой сцене, перед огромной толпой, они развлекают другие факультеты, развивают свои навыки, ставят свою хореографию, экспериментируют с костюмами, с макияжем, могут пробовать танцевать парно, группой, с любым жанром, раскрыть себя, и закрыть семестр. После окончания мероприятия — официально каникулы. Ворвавшись в комфортное огромное помещение четыре блудника, во тьме, пытаются найти знакомые макушки, хотя бы попытаться. Тут, как будто чувствуя новые ауры, одна из макушек превращается, что-то на подобие лица, свет, со сцены, падает на одну часть лица, обтекая по щеке, глазу и половине губ. В нем узнается Чонин, он выискивает хмуро, своих глупых хенов, и как только видит, поднимает руку, зазывая к себе. На шестом ряду скромно заняты четыре места — сумками и вещами. Это два медика заняли места для старших друзей. — Вы где ходите? — напирает Сынмин. — Уже думали, что не придете, так мы бы разлеглись на этих местах. С кайфом бы посмотрели, — ворчит Чонин и убирает свою сумку с места рядом с собой. Им приходится чуть громче говорить, чтобы было их слышно в этом потоке разнообразных звуков. Чонин хватает за руку Чана, тянет, чтобы тот уже сел. Рядом с ним. Но если что, это просто, чтобы они не толпились, вдруг сейчас начнется. Так их поторапливает. Дальше по ряду идет сумка Сынмина, шапочка Чонина, и халат в пакете. Хан сразу передает через всех сумку Сынмина, Чанбин занимает место и сразу надевает на голову шапочку, смешно выглядя, а Хенджин берет в руку пакет и заглядывает в него. Пакет все тот же, только халат новый. Ставит на колени и приобнимает пакет, смотрит вперед, на светлую, спокойную сцену. С огромными сероватыми кулисами. А за ними, сейчас точно происходит беготня, отработки, разминки, переодевание и последние штрихи для подчеркивания образа. Хенджин задумывается, увидев Сынмина, впервые за весь день, да еще, когда они только подошли, медик слегка зевнул, а старшие потревожили его. Стало стыдновато. Еще и за то, когда Хван уходил в Академию, Сынмин все еще спал, он надеется, что тот вновь не проспал и не опоздал из-за него. — Пакет у него отберите! Заставляет всё же обратить внимание, и повернуться к источнику звука. Чанбин улыбается и держит пакет, слегка дергая его. И все остальные смотрят с улыбками, только в самой конце шеренги — недовольное лицо Сынмина. — Ты настолько боишься? — пытается громко сказать, чтобы его точно услышали, через несколько человек. И все же передает пакет. — Я уже туда плюнул! — и спокойно укладывается в мягкое кресло. — Ну-ну! — где-то там, в глубине людей, не видя лица, фырчит Сынмин. К медику пришел халат целый и невредимый. Тут к ним кто-то в полусогнутом состоянии прибегает в капюшоне, в темных очках, в маске, и хватает подлокотник Сынмина, садясь на корточки перед ним. — Хей-хей! Сынмин пугается — привлекая этим всех остальных, и прищуривается, пытаясь хоть как-то, в темноте, узнать в силуэте кого-то. — Феликс? — Ха-ха, да-да, это я! Сынмин узнал его по маленьким ручкам и по светлой прядке, которая все равно выглядывала из-под капюшоне. Рядом появляется еще одно нечто только покрупнее, это точно Минхо, тоже намотан в какие-то тряпки. — Что за шпионы? — хихикает Хан. — От фанатов прячетесь? — И от вас тоже, — отвечает Феликс придерживая маску. Его еле слышит Сынмин, а что уж говорить об остальных. — Вы че вышли-то? — слепо встревает в разговор Чан, не понимая о чем они бормочут. — Вы че вышли? — передает сообщение Сынмин. — Сейчас тут такое будет! — вскидывает руками Феликс, показывая насколько будет крышесносное выступление. — Поэтому мы обязаны были посидеть с вами. Как вдруг, на весь зал заиграла торжественная музыка, уже полностью перекрывая любой шум, ставя себя на главное место. Все готовятся к началу мероприятия. Вот сейчас всё и начнется. На сцену выходит девушка нежная и мягкая, с заколкой на волосах, и в юбочке в клетку. С большими кукольными глазами и с блестящими губами. Еще и с гитарой в руках, и на ремешке, перекинутый через плечо. Как-то незаметно, до этого, поставили стойку с микрофоном. Она доходит до микрофона и улыбается оглядывает весь зал и ждет, когда ее увидят. — Всем добрый день! — и прозвучал от гитары красивый аккорд, ей далось это легко. — Я верю в то, что у всех без труда получилось сдать экзамены, и вы абсолютно свободны! — она снова перебирает струны, создавая мелодию, а зал аплодирует ее словам. — Меня зовут Сольюн и я ваша ведущая на сегодняшнем мероприятии. Сегодня будет очередной незабываемый момент! — еще одна ее музыкальная отбивка, это очень мило смотрится, от чего весь зал умиляется ведущей сегодняшнего мероприятия, поддерживая ее аплодисментами. — Как и всегда вас ждут музыканты и танцоры с умопомрачительными номерами, которые зарядят вас энергией на долгое время! — резкое биение по струнам. — Давайте начнем! — все разливаются в бурные хлопки. — И первые... Сынмина клонит в сон, зрительская часть находилась во мраке, поэтому и хотелось спать сильнее, до этого прошлые ночи были почти что бессонные, поэтому он не замечает, как глаза закрываются, они очень сильно болят, он не может уже держать их открытыми. Понимает, что происходит, и слышит, как вышла та самая группа музыкантов с новой песней, она, как и прошлая очень понравилась, а то как круто они выглядели — Сынмин просто верит этому. — Сынмин, ты че спишь? — шебуршит под ухом Феликс, качая Сынмина за руку. — Смотри, сейчас разнос будет! На сцене уже появились танцоры, шесть человек. В полусне Сынмин что-то помнит из слов, что это те самые первокурсники нового факультета. Шестеро парней выбегают на сцену в уличной одежде — в мешковатой, яркой, модной, рванной. Они очень бойко двигаются под бит, меняя положение тел, сразу заряжая зрителя. Как вдруг песня стихает, такого не ожидали даже танцоры. Они попытались не останавливаться, но сбились с ритма, а на сцену вышло еще шесть человек — в балетках, в колготках, в пачках, в белых купальниках, и с украшениями на голове, похожие на перья. Они выходят друг за другом, пачки подпрыгивают, и они встаю в шеренгу, держатся между собой скрещёнными руками, и ставят одну ногу назад, вставая в позицию, поднимают голову гордо вверх, и музыка началась.«Лебединое озеро» — «Танец маленьких лебедей»
Шестеро парней танцую танец маленьких лебедей. Белые колготки обтягивают их жилистые, крепкие ноги, купальники выглядят так, что вот-вот взорвутся, а у кого-то они нелепо спадают, так как им не за что держаться. Двигаясь по прямой линии из одной стороны в другую, синхронно исполняют весьма грациозные па. Зал разливается в смехе, наша компашка сразу понимает, кто эти прекрасные лебеди и громче всех ухахатываются, визжа на весь зал. Это же те парни с волейбола, которые проиграли в споре. С Феликсом шутки плохи, вот во что это может превратиться. Он потратил, конечно, на них время, сложно было собрать парней, и заставить готовить вот этот танец к главному их дебюту, но как говорится — дело в воспитании кнутом и пряником, только пряника не было. За вечерними репетициями еще следил и Минхо, лежал в углу танцевального зала и наблюдал, чтобы всё прошло без всяких выебонов от парней, и был, как телохранителем Феликса, на всякий случай. Им приходилось задерживаться в Академии, тратить силы на этих парней, которые, естественно, плохи в балете. Но, как результат, даже хорошо со стороны выглядит. Глядишь их переведут на балет, такой талант не должен теряться. А Феликса сразу в балетмейстера подавать. Он думал, что в будущем просто прогниет в театре, а тут вот как оказалось. Не балетных запихал в балет. Пружинистые прыжки тревожат пачки, пушатся, как перья. По лицам парней видно, как им стыдно, но Феликс на эту их сдержанную мимику всё время потратил, говоря о том, что на сцене никто не должен видеть настоящие эмоции, то что происходит в голове прямо сейчас, должен играть или проживать по-настоящему, прочувствовать танец, и передать зрителю то, о чем говорит танец. Феликс пытается сдержаться в эмоциях и широко улыбается своей проделанной работе, махая руками под такт мелодии, как будто дирижёр. А Минхо не стесняется и развалился на полу к остальным студентам, что так же не могут сдержаться от этого восхитительного выступления. Да даже на балконе концертного зала, где всегда сидят преподаватели и другие важные и секретные гости, тоже смеются с выступления парней, а некоторые преподаватели балете оценивают правильность выполнения. Представление заканчивается на прекрасном арабеске шестерых парней, и встают на одно колено, с первой позицией рук, но они не принимают аплодисменты и свит зрителя, обратно возвращаются в шеренгу, скрещивают руки и пружинными прыжками уходят со сцены. Интересно, что же случится с этими пекусами, после мероприятия. Большие парни танцоры с ними точно очень хорошо поговорят о сорванном выступлении.Cheese People — Wake up
Но зато развеселили зал, и взбодрили сонного Сынмина, он давно так не смеялся, что слёзы на глазах выступили. Друзья гордо посмотрели друг на друга, сейчас прочувствовав ту победу сполна. И тяга к объятиям перебивает их неудобное расположение, но каждый обнял своего соседа, как будто передавая свои касания друг другу. Выйдя сегодня из концертного зала, у них будет много поводов выпить сегодня. Все чувствуют окрылённость и гордость. Дальше все выступления пошли один другого краше. И настроение зала хорошее, и артисты хорошо себя чувствуют, отдаваясь, то своему танцу, то своему инструменту. Заставляя зрителей вставать, и тоже отдаваясь музыке. Как вечеринки в клубах, трясут телами под бит, чтобы выбить последние капли стресса, что заработали на подготовке к сессии, почувствовать свободу и свежесть. Неугомонный Хан не мог остаться в стороне, и хотел вылить куда-нибудь сегодняшние эмоции с просмотра, поэтому он начал искать себе соучастника, чтобы ворваться во тьму с другими студентами и даже с теми танцорами, что были на сцене, они врывались в эту тьму и хватали людей из толпы, и тащили на сцену, чтобы потанцевать под разноцветным светом. Чанбин отказался, сказав что слишком трезв для такого веселья, Чан сказал, что слишком стар для таких нагрузок и для молодежных тусовок, на что Хан рассмеялся ему в лицо, и не спрашивая, схватил за руку самую молодую кровь и потащил жертву во мрак. Чонин визжал и просил о помощи, пока не исчез в черноте силуэтов. Хан хотел еще подцепить Минхо, но не нашел, как его, так и Феликса. После, выступления стали более спокойны, сводясь всё в меланхоличность. Зал думает это всё — подготовка к Принцу. Поэтому начали терпеливо ждать. Поджимая свои белые букетики, как символ чистоты и невинности. Никакого буклета с программой нет. Надо это просто чувствовать. Список очереди выступлений находится в беседе со всеми теми, кто выступает на таких мероприятиях и есть одна бумажка, которая пришпилена, где-то глубоко, за кулисами, висит на шторе, на одной булавке. Брошюры с программами появляются только на окончания года. Дизайнеры работают над оформлением, красиво украшают и вписывают описание программы, слоган, или что придумает сами авторы программы, и конечно дописывают все имена и фамилии артистов. Сейчас после душераздирающей скрипки все могут предположить, что на очереди Принц. Он их томит. Вынуждая себя ждать и надеяться. Друзья уже тоже надеются поскорее его увидеть, а то так прятал свой костюм и макияж под очками и маской, что горишь от нетерпения. На сцене загорается один софит, он еще отдает серо-голубым оттенком, приглашая холод.Billie Eilish — when the party's over
На сцену вышла черная мантия с капюшоном, совсем никого не видно. Как только начинаются слова, то капюшон скидывается, и голова резко поднимается вверх, давая на себя посмотреть. Но только это не Принц. Это Дьявол. Что шокирует весь зрительский зал. Его ждали с особой любовью, но только в конце. Или это уже конец мероприятия? А где же был Принц? Дьявол резко дергает голову вниз, прикрывая себя руками и одним взмахом срывает с себя черную мантию, демонстрируя белую воздушную рубашку, заправленную в такие же белые штаны, и был он басой и с двумя расстёгнутыми пуговицами. Он мягко перемещается по сцене, мешая балетные элементы. Это не было в его стиле, ни разу. Звучание грустное, страдальческое. Зал сидит в шоке, и даже не знает, как реагировать на это. Он прекрасен. Вскидывает руки вверх, имитируя себя, как марионетку, взгляд не поднимает в зал, лицо расслабленное, чистое. Оно без макияжа, волосы спадают на лицо, прикрывая его. И порхают за головой, пытаясь поспеть за ней. Измучено перемещается по сцене, изгибаясь в теле, падая на пол, приподнимая таз медленно и плавно. Плавая руками по воздуху. Он легкий. Он свободный. Он настоящий. Мало кто увидит, мало кто поймет задумку. Зрителю в зале это некогда анализировать, понимать, все происходит здесь и сейчас, информация не успевает обрабатываться, а он уже тут, хочет что-то свое показать. Еще одну сторону себя. Черная мантия — маска, с которой удобно, и привычно показываться всем. Тот самый Дьявол, тот самый образ — его сила, его защита. То, что из него сделал балет. Стойкий, чёрствый, грубый. Без этого не взяли бы его в Оксюморон и не получил бы звание — лучший балерон Академии. А настоящий Минхо — вот он. Цветущий и нежный. До слез прекрасен. Хан знает его таким. И смотрит сейчас только на него, почти не моргая, чтобы не пропустить ни один поворот, ни один прыжок, ни один его вздох. Настолько ничего не замечает вокруг, что хватает Чанбина за предплечье, впиваясь ногтями. А Чанбин терпит, и сидит наготове, потому что Хан выглядит так, что крикнет на весь зал или расплачется, или побежит, на сцену, к нему. Это обычное его состояние на всех выступлениях Минхо. Белая рубашка олицетворяет уверенность в себе. Он нашел спокойствие, гармонию — как в себе, так и в окружении. Но рубашка заправлена — он не открыт для всех, он все еще сдержан. И кокетлив — об этом говорят две верхние пуговицы. Когда поднимает голову прямо, в зал, и руками делает быстрые узоры возле лица, под ритм, глаза все равно опущены. Он в своем мире, он занят собой. Он погружен в историю, в мелодию, в движения. Подхватывает мантию с пола и накидывает на плечи, опять скрывая свой костюм. Песня стихает и Минхо пятится назад, накидывая капюшон на голову, пряча глаза, исчезает во мраке. Как и всегда. Пропал, не давая насытиться собой. Все с восторгом и с выкриками встают и аплодируют. Кто-то растрогался, видя в выступлении Минхо что-то свое. Здесь и не нужен определенный смысл, то, как это увидел зритель — имеет смысл. Все восхищены Минхо — горячий и вызывающий Дьявол, сводящий с ума, показал совсем другого себя, другую сторону, другой взгляд. Талантливый человек таланлив во всем. Хан роняет голову на плечо Чана, и всё еще держит предплечье Чанбина. — Хан, ты как? Свет стал обычным и не звучит никакая музыка, ведущая не выходит, в зале стоит легкий бубнеж. А у Хана разрывается сердце. — Как же он прекрасен, — шепчет он, все еще не отрывая глаза от сцены, от места, где исчез Минхо. Неужели это и правда был конец? Дьявол всегда оставался на сладкое, всегда завершал мероприятие. Где же их Принц, кто посмел его украсть у зрителя? Ведущая по имени Сольюн появляется из-за кулис, все так же с гитарой на плече и по дороге, к стойке с микрофоном, в противоположном углу сцены, играет грустную мелодию: — Ах, как это было душевно... Следующие выступления тоже были похожи атмосферой и тоже артисты поражали своим трудом, упорством и опытом. Путешествуя с людьми в их миры — танцы, музыка, можно многое узнать, увидеть, ощутить. Чанбин слышит перешёптывание зала о Принце. Как всегда. Так много внимание одному Феликсу — он это заслужил, но Чанбин иногда не понимает, что к этому чувствовать — гордость или ревность. Сам уже в легком мандраже, не представляя, что приготовил этот чертенок. Парень вспоминает сегодняшнего Феликса, каким он его видел утром. Без граммы косметики, возможно, тоже будет искреннее выступление. Возможно, Чанбин найдет ответы на свои вопросы. Это, конечно, всё его мечты и надежды, но пусть для него так всё и будет. Сцена потухла, остались все в полной темноте. Зал замешкался.Imagine Dragons — Believer
При первых битах сцена окрасилась в красный и было видно только черный силуэт, который двигался под ритм песни, выполняя резкие движения, меняя положение рук и туловища. Как только появились слова, добавляется еще свет, так, чтобы черный силуэт превратился уже в цветного и отличимого артиста. Это Феликс. Тот самый Принц. Зал ахает от его нового, для многих, стиля на сцене. Волосы собраны в небрежный хвостик, глаза скрыты за черными очками, блеск цепей на шее, видно большой вырез чего-то, не понятно, потому что перекрывает это белый пиджак со стразами. Пиджак, как олицетворение Принца. Белый цвет и стразы, что блестят под софитами, отражая свою грациозность. Подражая песне, Феликс двигается более мягко, плавая, выполняя изящные волнистые движения телом, приспуская пиджак, оголяя плечи, до конца скидывает в сторону белый элемент одежды, оставаясь, как оказалось, в черной рванной майке, которая от любых действий танцора, приподнималась, воздушно надувалась, демонстрируя голое тело под собой. От этого всем только и оставалось прикрывать рот ладонями и выпученными глазами сжирать танцора. С каждым моментом движения становились резче и быстрее. После снятия пиджака он стал более свободнее и открытие.I was broken from a young age Taking my sulk into the masses Writing my poems for the few That look to me Took to me, shook me, feeling me
Летали цепи, отблескивая в зал. Делая короткие повороты вокруг оси, наслаждаясь своим присутствием на этой сцене. Улыбаясь, показывая клыки, он доволен, он наслаждается, он кайфует от своей задумки.Singing from heartache from the pain Taking my message from the veins Speaking my lesson from the brain Seeing the beauty through the...
Приспустил очки и глянул в зал.Pain!
И кидает, со всей силы, очки в зал, отправляя их в путь — в чужие, добрые руки фанатов. И тут открывается вид на разукрашенные глаза — черными тенями, как у рок-исполнителей. Дополняя весь его образ полностью. Он заряжает, удивляет и поражает. Его злой и грозный образ будоражит Чанбина. Он не может дышать, не может оторваться от такого внешнего вида младшего. Этим образом — королем сцены. Все друзья, всей шеренгой, смотрят на него с огромными глазами и чуть открытым ртом, пока по их лицам мажет красный свет со сцены. Их убивает, то, как их танцоры поменялись стилями и подачами. Это очень хороший эксперимент, который одобрили все. Злой оскал всех возбуждает. С какой подачей Феликс отдавался в танце. Что вложил в него. Как придумывал его. Как просвещал Минхо в их концепт этого полугода. Как две подружки-сплетницы, вложили огромный смысл в выступления, но не расскажут о нем никому. Белый пиджак со стразами олицетворение Феликса, как, то, что из него сделал балет, как его вынудили выглядеть и вести себя. Особенно, после главных женских ролей в школьной Академии, где нужно быть мягче бутона, легче пушинки, послушней щенка. Это стало частью Феликса. Всеми знакомого ангела. Но без стойкого стержня невозможен этот образ. Порванная черная майка, как стержень Феликса. Он тоже делает вид, что все еще пригодный, как и дырявая ткань на танцоре. В последнем диком припеве, Феликс глазами ищет в зале Чанбина, и встречается с ним, фиксирует взгляд на него. Делает его своей точкой опорой для того, чтобы сделать фуэте После каждого оборота, глаза вновь хватаются за Чанбина, для того, чтобы держать баланс. И парень в зале не отпускает его, все помогает держаться, почти не моргая. Вращения вокруг оси очень быстрые и их так много, что голова совсем не кружится у танцора, только у всех остальных. Утренний невинный взгляд совсем не укладывается в голове после этих звериных глаз, которые уже растерзали душу Чанбина на мелкие кусочки. Этот образ упокоится в храме Чанбина. Он его там будет бережно хранить, как и все остальные. Злая энергетика Феликса лучше смотрится на сцене, нежели на волейбольной площадке. Огненно возбуждает, будоражит маленьким пламенем по всему телу, заставляет впиться руками в подлокотник, и сглатывать слюну. Музыка стихает и на последних нотах, Феликс останавливается и ставит ноги на ширине плеч, руки в кулаках, встает в твердую стойку, останавливая представление. Ноты сошлись на нет, и он позволил себе поднять голову в зал, жадно дыша. Все замирают в восхищении отдавая свои последние силы в бурные аплодисменты. Феликс не уходит, а принимает внимание зрителей, поднимая правую руку вверх. К нему бегут люди с цветами, и прям в руки отдают и говорят приятные слова. Зал вновь оживает от мягкой улыбки Феликса. Он подхватывает белый пиджак, закидывает через плечо и уходит со всеми букетами цветов, которые смог унести. Свет включается во всем зале. Мероприятие окончено.***
— Минхо-хен, ну просто улет! Лодка нас спасла, честно говоря. — Да-да. — Чего? Какая лодка? — Это наша шутка с пекусом, Чанбин-хен, так что не бери в голову. — Бери в рот. — Пха-ха, хорош, Минхо-хен! — Ликс! Это что за взрыв был? Я там от своей детки не отошел, а ты мне в ебальник еще прописал! — Реально с вертухи пробил! — Ой, да ладно вам. Лучше помогите с цветами! — А что, our new rockstar needs help? — Shut up, Сhris! — Это дело надо отметить! — У нас столько поводов! О-о-о! Мы еще пьем за мой принятый проект! Мое кафе скоро откроют! — Что-о-о? — Хенджин! Ты куда?! — Ну, вот и куда он пошел? Он хоть сказал? — Нет. — Вроде, нет. — Э, ребят, а, когда мы потеряли Сынмина? Друзья останавливаются у выхода Академии, между двумя статуями, Хван ушел в сторону третьего корпуса, ничего никому не сказав, а Сынмина и след простыл, интересно, как давно. Друзья оглядываются друг на друга и пожимают плечами, дальше идут, им еще надо забежать в магазин, сегодняшний день надо отметить. Хан, последний, кто выходил, и он решил оглянуться в сторону второго корпуса, там, где они недавно сидели. Та женщина, на стене, стала одинокой, ее соседей уже сняли, но она по-прежнему смотрит на Хана, все таким же голодным взглядом. Дизайнер хватает сумку еще крепче и вылетает из Академии, поджимая хвост. Ноги его здесь не будет еще два месяца.~
Минхо был прав, сейчас идет дождь. Капли барабанят по крышам. Открытое окно дает насладиться шумом дождя и почувствовать свежесть мокрого асфальта и травы под окном. Солнце спряталось за тучи, улица покрылась в серый цвет. Мастерская тоже во мраке с порхающим свежим запахом из окна. Хенджин перебирает, из общей стопки, свои работы, и складывает в подсобку те работы, которые точно сегодня не сможет унести. Он бы вообще все послал куда подальше и уехал бы в общагу налегке, к друзьям, пить за закрытую сессию. Но сейчас он опустошен, и эта перекладывание работ, как сортировка что-то в своей голове. Он здесь один, в пропахнутой маслом мастерской, как и он сам. Он часть этого места. Сливается в этом токсичном воздухе, перемешанным с запахом с улицы. В этой серой атмосфере сможет отдохнуть и чуть приостановиться, понять, что ему надо дальше. А дальше все как всегда — подготовка заграницу. Все лето будет заниматься английским. Лучше, конечно, учить французский, но из него, знает только французский поцелуй и французские романы, а в английском знает хотя бы цвета: yellow, blue, red. Этого почему-то не достаточно, что заставляет горько выдохнуть. Забрав два холста с работами, и запихав в папку с ремешками, закидывает на плечо и оглядывает мастерскую. Полы неестественно чистые, знает чьих рук это дело. И радуется, что ад с уборкой лаборатории закончился. Он больше в жизни не дотронется до вещей студентов-медиков. Уже все понял и отработал. Идет медленно по коридорам, никуда не спешит. А на душе как-то не спокойно, она сильно сжимается, что душит, и голова болит. Хенджин может предположить, что выгорел, как всегда. Вновь ничего не имеет смысла, как учеба здесь, так и его картины. Они потеряли смысловую нагрузку, как для художника, так и сами в себе. Это просто было все то, что им говорили писать. Для себя Хенджин мало что рисовал. Только заказы с фурри, но даже они надоели. Хотя у него еще несколько заказов не сделаны, устал от этих порнушных картин, он хочет чувств, как в книжках. Но нет сил, как и желания. После сегодняшнего перформанса, после головокружительных образов и чувств, у Хвана в душе все так же пусто. Он не словил ритм, не словил вдохновение, как это у него обычно бывает после танцоров Академии. Это начинает сильно тревожить. Хенджин натыкается на статую Диониса, в главном холле. Он аккуратно садится на длинную скамейку, которая окружила Бога. Здесь пусто, не так, как это было днем. Наконец-то можно увидеть пол — крупная плитка светло-персикового цвета. Свет, в холл, попадает только через огромные, полукруглые окна, над выходом Академии. Приложив висок к холодной колоне, Хенджин затаил дыхание. Очень тихо, слышно только капли дождя, здесь звук разливается в эхо, загадочная атмосфера. Тут художнику приходит идея, точнее он вспоминает примету, раз под рукой Дионис, а рядом нет ни души, то возможно он даже нуждается в этом прикосновении к статуе. До этого никогда не верил в этот бред, но сейчас ему очень нужно вдохновение или какая-нибудь муза. Хоть что-то, хоть что-то ему должно помочь. Оставляет папку на полу и ставит на скамью одну ногу, опираясь на нее, а второй отрывается от пола, паря в воздухе. С его ростом, да еще и на лавке, не только до коленки дотянуться можно, но все же слышал, как говорят его одногруппники, что лучше всего действует, когда трут ступню. И вот, дотронувшись до холодной ступни, он не понимает, что нужно сделать. Прочитать молитву, загадать желание и задуть свечи, катать в голове только одно слово «вдохновение» или «муза», или начать читать сатанинский обряд «вдохновение приди!», а как правильно формулировать запрос, это же, как разговор со вселенной, или обращение к богу? Хенджин закидывает голову вверх, чтобы увидеть лицо Диониса. Вот поэтому он во все это не верит, нет какой-то конкретики, это раздражает.
Примечания:
Возможно, Оксюморон подвергнется переписыванию первых глав… там ничего из сюжета не должно измениться, наверное, просто чуть больше описания Академии будет, я еще не разобралась. Я просто поняла, что так нормально и не объяснила, как она выглядит. А она такая крутая. И автор ебнулся и желает теперь сделать чертёж Академии в архикаде. Когда-нибудь он будет… ну а пока я собираю визуализацию.
Вот он мой первый дизайн-проект👍 Делать мне нехуй. Тяжело. Спасибо, что следите даже за такой черновой работой.
Когда будет 12 глава🙂… не понятно. Надо ждать.
Всем удачи в окончании учебного года.
Пачка сигарет
Пачка осветлителя
Пачка, как балетная юбка (мастер в названиях глав — это я)
Приходите ещё! Будет весело!
